Письма к Ризанетти

Душа моя, снова благодарю тебя за рисунки. Мне стало немного не по себе от того, как быстро идёт строительство часовни. Время течёт слишком скоро. Я тоже это чувствую, потому что ничего не успеваю. Нагрянуло неожиданно много заказчиков, так что некоторым из них мне даже приходится отказывать. Наши дела идут в гору, но теперь я завидую маэстро: неужели мне придётся дождаться старости, чтобы снова писать вволю по собственным замыслам, а не по заказу? Грешно жаловаться, но я, как все люди, вечно нахожу причины для недовольства. Цветы мои, видно, ты всё же загубил. Лучше бы ты солгал на словах, а не посылал мне рисунок. Теперь твой обман не удался: мои розы уже должны были отцвести. Зря ты решил приукрасить их по памяти: я бы скорее поверил, если бы все кусты ты изобразил без единого цветка. Признаться, я зол на тебя за это, хотя ничего иного не стоило ожидать. Одно маленькое злорадство утешает меня: цветы – единственное, что неподвластно твоему рисунку. Всё твои линии запечатляют достоверно и живо, кроме цветов. Впрочем, и другим материалам в руках других творцов их очарование недоступно. Искусный скульптор превращает камень в складки тончайшей ткани, покрывающей нежное тело. Искусный живописец запечатляет воду, небо и воздух. Но цветы по-настоящему хороши только в жизни. Они будто и есть воплощение живого. Когда я урываю время, чтобы работать для себя, – я пишу цветы. И если однажды я буду доволен тем, что получилось, то наконец скажу себе: я – художник. Пока такого не случалось. Я вспомнил, что задолжал тебе одну историю о цветах, вернее – о Цветке. Может быть, она напомнит тебе о тех странных событиях в Риме, участниками которых мы с тобой стали. Может быть, это сходство – просто совпадение. Ты спрашивал, как мы расстались с Дезидери. Ты поступаешь опрометчиво, потворствуя моему желанию вспоминать и описывать тебе всю свою жизнь, но я тебе за это благодарен. Сейчас я чувствую себя на пороге какой-то новой жизни. Будто занёс ногу, чтобы подняться на ступень выше и оказаться наконец там, где должен быть. Мне нужно примириться с собой, чтобы сделать этот шаг. А есть ли лучший способ примирения с прошлым, чем беседа с добрым другом? Ближе друзей, чем ты, душа моя, у меня не было, нет, и не желаю, чтоб когда-нибудь были. Итак, я задолжал тебе сказку. Пришло время её рассказать. Под крышей дома Дезидери поселилась пара голубей. Я увидел их весной с крыши беседки, куда залез, чтобы подвязать виноград. Это было после той моей выходки с Лоренцо, о которой я писал тебе в прошлом письме. Джакомо не разговаривал со мной третий день. Я тоже был зол на него – так зол, что не мог ни есть, ни спать, и ночью вместо сна пытался читать какую-то толстую книгу, но наутро не мог вспомнить ни строчки, потому что мысли мои были далеки от её страниц. Я вышел в сад в утренних сумерках, промочил ноги в мокрой от росы траве и принялся работать, но на этот раз и работа меня не утешала. Чувствовал я себя так скверно, что боялся, как бы от моих прикосновений не увяли цветы. С мотком бечёвки в зубах я вскарабкался на крышу беседки – это я проделывал легко, как белка или обезьяна. Там я задумался, глядя в тёмные, плотно закрытые шторами окна. Там спал Дезидери. Я знал, что он, в отличие от меня, спит. Нервные потрясения истощали его, и он, когда был чем-то обеспокоен, спал больше, чем в хорошие дни. И тут под окнами, в синеве утренних теней, я увидел под крышей два белых силуэта. Голуби влетели под карниз, и до меня донеслось тихое воркование. “Счастливые птицы, – подумал я. – Есть преимущество перед нами у бессловесных тварей: они не говорят между собой, а значит, не могут сделать друг друга несчастными”. Вернувшись в свою спальню, я распахнул окно и выставил блюдце с зерном для птиц. В первые дни голуби подлетали с опаской и пугались каждого моего движения. Но я оставлял для них угощение день за днём, недели подряд, и в конце концов они лакомились, не обращая внимания на моё присутствие в нескольких шагах от подоконника. Госпожа Консолетта ругала меня за то, что прикормил птиц, потому что всё моё окно теперь было в голубином помёте. Однако она выбрала неудачный день для гневных замечаний: в то утро мы помирились с Джакомо, и он заступился за меня. Наши с ним примирения всякий раз были трагикомедией. В то утро я постучал в дверь спальни Джакомо, и он, угадав мои шаги, отозвался: “Убирайся, Иво”. Тогда я вышел в сад, залез на вишнёвое дерево и с нижней ветки перебрался на карниз под его окном, рискуя сломать себе шею. Из-под карниза выпорхнули голуби, потревоженные моей неуклюжей акробатикой. Я постучал в окно. Стоял я на узком выступе, куда целиком не помещались мои стопы, а руками цеплялся за лепнину над окном. Долго бы я там не продержался, и за несколько длинных мгновений успел испугаться, что Дезидери меня не услышит и я свалюсь. Джакомо, к моему облегчению, отдёрнул штору. Лицо его вытянулось, брови асимметрично изогнулись. – Что ты здесь делаешь? – вопросил он. – Пришёл поговорить с вами или сброситься вниз, – я натужно улыбнулся, чувствуя, как пальцы мои соскальзывают с лепнины. Джакомо, заметив моё напряжение, открыл одну ставню. Я вцепился в подоконник в тот же миг, как мои ноги соскользнули с карниза. Дезидери вскрикнул, хотя я сам не успел испугаться – знал, что не упаду. Подтянувшись на руках, я перелез через подоконник – и оказался в святая святых, куда он так долго меня не пускал. Дезидери плотнее запахнул халат, будто из раскрытого окна дуло, хотя утро было тёплым. Я просительно улыбнулся: – Я так рад вас видеть, господин Джакомо. Я думал, он снова велит мне идти прочь. Вместо этого Джакомо отвернулся и сел на край кровати. Судя по всему, он недавно проснулся. Взял со столика стакан воды, отпил несколько глотков. Я засмотрелся на его тонкие кисти рук, будто светящиеся в тени. Дезидери показался мне бледным и утомлённым, как перед болезнью. Это меня встревожило. Я подошёл к нему и встал напротив – Джакомо не смотрел на меня, но и не прогонял. Я опустился на пол рядом с его ногами, как часто делал, и положил подбородок ему на колени. – Мне жаль, что я снова огорчил вас. – У меня не остаётся на тебя никаких сил, – сказал он бесцветно. Я забрал у него стакан и отставил на стол. Взял его за руку, поцеловал осторожно тыльную сторону ладони. Пальцы его были холодны. – Я веду себя с вами скверно, потому что люблю вас. А вы со мной ведёте себя жестоко, потому что стыдитесь меня. Кто же виноват? Дезидери запустил пальцы мне в волосы. – Я перед тобой ни в чём не виноват, кроме того, что непростительно тебя разбаловал. Он запрокинул мою голову, и у меня в животе защекотало от этого движения. Когда Джакомо склонил ко мне лицо, я перестал дышать. – Научить тебя манерам я не могу, как ни стараюсь. Отправить тебя домой тоже не смог. Что мне с тобой делать, скажи, мой красивый мальчик? Я потянулся к его губам, но Джакомо удержал меня за волосы. – Начнёшь ты слушаться меня или нет? Мелко кивая, я снова дёрнулся к нему, и снова он меня не пустил. – Начнёшь или нет? – Я обещаю, господин Джакомо. Он улыбнулся. Ничто в жизни не гипнотизировало меня так, как его неправильная улыбка. – Ты обещаешь всякий раз. Халат его слегка распахнулся на поясе, и я видел, что он соскучился по мне не меньше, чем я по нему. И всё же Джакомо не подпускал меня к себе, пока я трижды не пообещал, что на этот раз исправлюсь, всякий раз прибавляя: “Пожалуйста, господин Джакомо”. Я весь дрожал от нетерпения, когда наконец поцеловал его, стоя перед ним на коленях. Конечно, это была не последняя наша ссора и не последнее примирение. В один день он кричал на меня, называя животным, ублюдком и цыганёнком. В другой день мы обнимали друг друга так, будто боялись отпустить, и целовали лица друг друга, и просили прощения, уже сами не зная, за что именно. Ещё через сутки он клялся, что велит слугам утопить меня в пруду. Несмотря на проблески нежности, я чувствовал: рано или поздно мы не сможем примириться. Однажды мои обиды и его обиды приведут к чему-то непоправимому. Так оно и случилось. Кухаркой в доме Дезидери была Мариса – коротконогая некрасивая женщина, ровесница моей матери. В один из вечеров она подозвала меня из сада к кухонной пристройке и указала на ту вишню, с которой я перебирался на карниз к окну Дезидери. – Видишь? Уже стемнело, и окна дома подсвечивали белую тряпку среди тёмных ветвей. Ночь наступала ветреная, ветви раскачивались, тряпка полоскалась по воздуху, грозя улететь ещё выше. – Передник, – пояснила Мариса. – Я его на верёвке сушила, а он – фью! – она взмахнула руками, изображая, как улетает передник. Я сообразил, чего она от меня хочет. – Сейчас достану, тётушка. И я полез на вишню. Ветки хлестали меня по ветру и цепляли за волосы. Добравшись до передника, я оседлал развилку, чтобы передохнуть, и тут услышал голоса. У Дезидери снова были гости. Всего двое: Лоренцо и Абеле Асторе, мужчина средних лет, тихий и строгий. Абеле мне нравился. В его обществе даже Лоренцо утихомиривался и вёл себя почти степенно. Дезидери сказал, что они с гостями обсудят какие-то дела, поужинают и разойдутся. Я пообещал просто держаться от них подальше и держал обещание со спокойной душой. Я не собирался подслушивать, но испугался, что Дезидери, заметив меня, снова разозлится. Поэтому замер, а тем временем гостей и хозяина горячий спор заставил остановиться прямо под деревом и говорить так громко, что не услышать их слов я не мог. К моему удивлению, горячился Абеле Асторе. – Мне ничего не стоит взять его к себе, но разве в этом вопрос? Он привязан к вам… и даже не так, нет. Вы привязали его к себе. Что он, кукла или собака, чтобы отдать его в другой дом? После этого вы считаете себя гуманистом? Лоренцо засмеялся. Всегда его злила чужая злость. – Видишь, Лучиано, – “Лучиано” было вторым именем Дезидери; так его обычно звали друзья, – Абеле не возьмёт его даже ради вашей дружбы и будущего родства. А я дам тебе такой ценный подарок – и всего лишь в обмен на мальчишку, который столько крови тебе попортил. – Да слышите ли вы себя? – почти вскрикнул Асторе. – Если вы, Абеле, ничем не желаете мне помочь, – проговорил Дезидери на тон ниже их, но быстро и зло, – то мне в самом деле ничего не остаётся, кроме как продать его Лоренцо. Получить в обмен такое сокровище, какое он предлагает, куда приятнее, чем препираться с вами! Я слушал, глупо надеясь: не развеет ли следующая фраза моё заблуждение, не окажется ли, что речь не обо мне? Но сомнений не оставалось. Джакомо хочет отдать меня в другой дом. После слов Дезидери надежда погасла. Охваченный ужасом, не способный рассуждать здраво, я спрыгнул с дерева, сжимая передник в кулаке – на дорожку прямо перед Джакомо и его гостями. Они отшатнулись от неожиданности. – Иво! – вскрикнул Джакомо, разглядев мой силуэт. – Я же велел тебе… Я бросился прочь, не дослушав упрёка. Пробежав мимо Марисы, сунул передник ей в руки и понёсся дальше. Бежал до нижней террасы, остановился у ограды. Она показалась мне высокой и неприступной, как магическая стена из сказок. Перебраться через стену я смогу, но если уйду – дома у меня не станет ни по ту, ни по эту сторону. Я упал в траву, спрятал лицо в коленях и замер, не в силах даже поразмыслить, что мне делать дальше. Я слышал, как Дезидери зовёт меня со средней террасы. В какой-то момент даже видел его силуэт за вишнями. Но бродить по нижней террасе он боялся, потому что в высокой траве водились змеи. Я не отвечал и не шевелился, и Дезидери ушёл в дом. На следующее утро, когда я возился у клумбы, ко мне подошла Летис. То ли я слишком был погружён в свои мысли, то ли она ходила очень тихо, но я заметил её, только когда меня накрыла тень от её зонта. Обернувшись, я удивился. Летис никогда не вставала так рано. Лицо её, как обычно, ничего не выражало. – Пойдём в беседку, – сказала она. Не вставая с корточек, я непочтительно уставился на неё исподлобья. – Зачем я вам, госпожа Летис? – Мой муж беспокоится, что ты утопишься в пруду, – сообщила она без малейшего изменения в лице или в голосе. – Я знаю, что было вчера. Пойдём, посиди со мной. В то время я уже знал, что она относится ко мне не так плохо, как казалось в начале. Когда-нибудь я расскажу тебе историю, сблизившую нас. Сейчас важно только то, что однажды она посвятила меня в свою боль, и, хотя с тех пор мы почти не разговаривали, за мной остался долг посвятить её в свою. Я отряхнул руки, вытер ладони о штаны и поплёлся за ней, глядя под ноги. Мы сели в беседке. Летис закрыла зонт, и кружевная тень от листьев винограда легла на её лицо. – Джакомо не хочет тебя продавать, – сказала она. – Муж мне друг, но ты знаешь: я не стала бы врать, чтобы покрыть его капризы. Вчера он нарочно злил Асторе, чтобы тот согласился взять тебя. – Я не хочу к Асторе! Она поморщилась: – Не кричи, когда говоришь со мной. – Я не хочу к Асторе, – повторил я тише, но глядя ей в лицо исподлобья злым взглядом. – Мне всё равно, кому он меня отдаст, я не смогу там жить! – я подавился словами, потому что от слёз стало больно в горле. – Тебе только кажется, что не сможешь без него. Сможешь и будешь, если придётся. Я назвал бы её бессердечной в лицо, но Летис вдруг протянула руку и коротко погладила меня по голове. – Я знаю, что говорю, Иво. – Госпожа Летис, – выдавил я, – вы можете попросить графа, чтобы не отдавал меня? Она покачала головой. – Ты знаешь, какой упрямец мой муж. Наберись терпения. Ещё пару недель придëтся уговаривать Асторе, и за это время, может быть, Джакомо передумает. Я уставился на свои грязные ладони. Попытался представить, как буду день за днём ждать, не сегодня ли Дезидери передаст меня в чужие руки. Мне подумалось, что я умру через сутки такого ожидания. – Я принесла тебе кое-что. Я вскинул на Летис удивлённый взгляд. Она протянула мне маленький мешочек из зелёного шёлка. На нём были вышиты иероглифы – четыре в столбик. Я принял мешочек в ладони, пощупал содержимое сквозь ткань. Развязав тесёмки, заглянул внутрь. Там оказалась горстка зелёных семян, миндалевидных, каждое с полногтя размером. – Это одно из сокровищ Джакомо. Он отдал его мне, потому что считал безделушкой, а я подарю тебе. Джакомо приобрёл его в лавке одного китайского купца. Всё, что там продавалось, было предназначено для гадания и колдовства. Китаец сказал Джакомо, что это семена волшебного цветка. Я фыркнул, но Летис смерила меня строгим взглядом. – Не будь легкомыслен. Что может тебе помочь, если не колдовство? Восточные маги не верят в дьявола, так что твоя душа останется при тебе. Разве плохо попытаться? Ты знаешь, что здесь написано? – она коснулась пальцем вышивки с иероглифами. Я покачал головой. Летис объяснила: – Эта надпись означает: “Кто вырастит цветок, любовь того будет длиться вечно”. Нужно прорастить семена, чтобы не потерять любовь. Разве это работа не для тебя? Мне было шестнадцать лет. Я был странным существом – не ребёнком и не мужчиной, искушённым в узком круге знаний, но в целом ничего почти не смыслящим в жизни. Я спрятал мешочек за пазуху и поцеловал её руку. Оставшись наедине, я высыпал несколько семян в ладонь и долго их рассматривал. Летис сказала, в Китае бывают и жара, и холод, там есть и пустыни, и затопленные луга. Какие условия нужны, чтобы угодить Цветку, – невозможно было угадать. Я стал сажать по два-три зёрнышка: на солнце и в тени, в чёрную землю и в песок, одни поливал обильно, другие реже. Я удобрял почву, чем только мог придумать. Я говорил с Цветком, умоляя его дать хоть крохотный росток. Я молился и пел над ямкой с семенами. Однажды я нарочно поранил руку и полил землю кровью. День проходил за днём, и ни одна из моих посадок не взошла. У меня осталось только три зёрнышка. И меня осенила последняя спасительная мысль. Я даже удивился, что она сразу не пришла мне в голову. Я погрузил семена в блюдце с водой и поставил его на окно. “Вы-то должны прорасти, – сказал я им. – Мне больше не на что надеяться, кроме как на вас”. И в ту минуту меня позвал Дезидери. Я выбежал из комнаты на его голос. Мы не разговаривали и почти не виделись с тех пор, как я подслушал его злосчастный разговор с Абеле и Лоренцо. Джакомо злился, но избегал меня скорее из стыда. Он не плохой человек, и вина тогда сильно мучила его. В то же время он боялся в очередной раз дать передо мной слабину. Поэтому заговорил строго и холодно, как только я переступил порог его спальни: – В субботу к вечеру приедет Лоренцо, и в воскресенье ты уедешь с ним. Меня будто по голове ударили. В ушах зазвенело, и все звуки стали очень тихими. Джакомо стоял ко мне спиной, лицом к столу. – И не вздумай спорить. Это дело решённое, и ты можешь хоть вопить, хоть валяться у меня в ногах – ничего не поможет. – Почему так скоро? – спросил я, не узнавая своего голоса. – Потому что ещё через десять дней я сам уезжаю очень далеко отсюда. До тех пор нужно пристроить тебя – не оставлять же на голову бедной Коко такое сокровище. – Почему мне не поехать с вами? Он быстро взглянул на меня через плечо. Лицо его подрагивало, выдавая волнение. – Потому что хватит тебе меня изводить. Моя жизнь здесь закончена. Коко скоро выйдет замуж, и Абеле позаботится о ней, как добрый свёкор. Летис останется с Коко, как они обе того хотят – сошлёмся на слабое здоровье, не позволяющее жене следовать за мной. А я собираюсь путешествовать. Это будет совсем другая жизнь. Тащить с собой позорную обузу из прошлого – что была бы за глупость с моей стороны? Я не мог отделаться от чувства, что вместе со мной он уговаривает и сам себя. Я сделал к нему шаг, но Джакомо вдруг развернулся ко мне лицом и закричал: – И не смей со мной спорить! Хоть в последний раз – не смей! Я всё сказал – убирайся! Когда я вернулся в свою комнату, с моего подоконника в сад вспорхнули голуби. Я вскрикнул и бросился к окну. Блюдце было пусто. Увлечённый попытками вырастить Цветок, я около десяти дней не оставлял птицам угощения. А сегодня, отвлечённый зовом Дезидери, позабыл закрыть окно. Голуби склевали три последних зёрнышка. Я спустился в сад, покачиваясь, как пьяный. Не помню, как сел в беседку и о чём думал, пока там сидел. Возможно, я провёл так несколько часов. Помню только, как рядом со мной появилась Летис. Она тихо опустилась на скамейку рядом со мной. Сказала своим низким, ничего не выражающим голосом: – Лоренцо подарил ему револьвер. Очень красивый, но совсем игрушечный. Мой сумасшедший дед учил меня стрелять. Я немного разбираюсь в оружии. Я ничего не ответил. – Плохо тебе? – спросила она, и её бесстрастный вопрос что-то во мне оборвал. Я упал лицом ей на колени, зарылся лицом в её юбку и зарыдал беззвучно и мучительно. Меня будто тошнило слезами, и легче не становилось. Это было страшной наглостью. Летис стоило бы столкнуть меня на землю и ударить зонтом. Но никто нас не видел, а в доме Дезидери были свои порядки. Она лишь невесомо погладила меня по голове. Когда я затих, Летис запела вполголоса: Оставайся со мной В весеннем саду. В полуденный зной Я к тебе приду, К рукам твоим припаду, не дыша. Я тело твоё, ты - моя душа. Я обратил к ней мокрое лицо. Летис смолкла под моим взглядом. – Что это за песня? – спросил я. – Колыбельная. Её пела мне няня, а Коко перевела слова на итальянский язык. Она сильно их изменила, но так мне больше нравится. – Спойте дальше, – попросил я. – Тогда не смотри на меня. Я отвернулся, и Летис, холодная злая Юдифь, продолжила петь, слегка покачивая мою голову на коленях: В весеннем саду Ты цветок посади - Не в тёплой земле, А в моей груди. Мои волосы с мягкой травой смешай. Я тело твоё, ты - моя душа. А решишь уйти - Не гляди назад, Но по новой весне Возвращайся в сад. Цветёт цветок - и Бог нам судья. Я тело твоё, ты - душа моя. И пока я слушал колыбельную, в моём уме созрело решение. Я рассказал Летис, что собираюсь делать. Она кивнула: – Тогда давай прощаться, дорогой Иво. Ничуть её лицо не потеплело, но она впервые назвала меня так. Мне стало тоскливо от мысли, что больше её не увижу – то ли оттого, что она одна меня пожалела, то ли потому, что с каждым жителем и каждым уголком графского дома мне было тяжело прощаться. – Я хотел бы вас ещё увидеть, – сказал я. – Ничего хорошего в этом для тебя не будет. Я знал, что Летис права. Вечером в пятницу я пришёл к Дезидери. Он приоткрыл дверь и холодно уставился на меня, приподняв подбородок. – Что ты хочешь от меня? Я опустил голову, всем своим видом изображая смирение. – Господин Джакомо, можно с вами поговорить? – Я сказал тебе ясно, чтобы ты со мной не спорил. – Я не буду спорить, клянусь вам, господин Джакомо, – я отбросил волосы, упавшие на глаза, чтобы взглянуть ему в лицо. – У меня две маленькие просьбы, которые вам совсем ничего не будут стоить. Он дёрнул бровями – и открыл дверь шире, чтобы я мог пройти. – Можно взглянуть на подарок, который вам за меня дал господин Лоренцо? – Зачем тебе это? – поморщился Джакомо. – Я не хотел его брать. Думаю, он не лгал. Но сокровища и диковинки были страстью Дезидери, и никакие муки совести не могли заставить его отказаться от подарка. Он не хотел брать, но и не взять не мог. – Любопытно, чего я стою. Позвольте мне посмотреть. Джакомо нехотя достал из стола резную шкатулку. Револьвер правда был очень мал и очень красив. Два ствола, рукоять с хитрым узором, инкрустированная, кажется, перламутром. Я не разбирался в оружии, но что-то подсказывало мне, что трудно из этой смертоносной игрушки попасть в цель. – Такой маленький, – сказал я, подстрекаемый извращённым любопытством. – Он хотя бы стреляет? Было бы обидно, если бы вы отдали меня за вещицу, которая не работает. Джакомо оскорбился. На несколько мгновений он будто позабыл, какой ценой получил это сокровище. – Я покажу тебе, если ты так хочешь. Он без особой сноровки зарядил пистолет, просыпав на стол порох из маленького кисета. Направил стволы в раскрытое окно. – Смотри, – он выстрелил в воздух. Что-то колыхнулось в ветках вишни, и на землю свалилась мёртвая белая птица. Охнув, я вцепился в подоконник. Джакомо тихо выругался себе под нос. – Вот дьявольская удача! Я даже не видел её. Он не был рад, но признать этого не хотел. Я отвернулся от окна, хотя на душе у меня стало ещё немного тяжелее. Улыбнулся через силу: – Теперь, по крайней мере, я знаю, что вы получили хороший подарок. Вы позволите мне ещё одну просьбу, господин Джакомо? – Менее глупую, я надеюсь. Я шагнул ближе к нему и коснулся его рук. – Вы побудете со мной в последний раз? И я завтра слова не скажу, когда буду уезжать. И после буду для господина Лоренцо хорошим слугой. Дезидери выполнил мою просьбу. Обычно с ним я закрывал глаза, но в тот раз смотрел пристально, будто хотел впитать каждую черту его лица, калейдоскоп гримасы удовольствий, смену оттенков в светлых глазах, когда он оборачивался от света к тени. Но ещё прежде я запомнил, куда Дезидери спрятал шкатулку с револьвером. Когда на следующий вечер Дезидери вышел встречать Лоренцо, я прошмыгнул в его спальню. Я хотел забрать револьвер, выбраться в окно и бежать. Мне бы это удалось, но зачем-то Джакомо вернулся в спальню: то ли забыл что-то, то ли услышал мои шаги. Я замер, сжимая в руках маленькое оружие. Лицо Джакомо исказилось, как обычно, когда что-то угрожало его любимым хорошеньким вещицам. – Положи его сейчас же! Он бросился ко мне, и я не придумал ничего лучше, чем направить на него два маленьких дула. Дезидери остановился. Потом засмеялся: – Он не заряжен, глупый мальчик. В голосе его, впрочем, не было уверенности. – Я зарядил, – солгал я. – Вчера вы показали мне, как это делается. Лицо Дезидери вздрогнуло. Он скривил губы: – И что ты, неужели убьёшь меня? – Нет, убить вас я не смогу, – на этот раз я говорил чистую правду. – Но достаточно зол, чтобы с радостью прострелить вам ноги. Если вы попали в птицу на дереве из окна, то я тем более не промахнусь. На лестнице звучали быстрые шаги Лоренцо. Если бы он поднялся на несколько мгновений раньше, то поймал бы меня и отобрал бы револьвер. Но Лоренцо опоздал. Я медленно отступил к окну, и в тот момент, когда Лоренцо появился в дверях, перемахнул через подоконник. Я спрыгнул вниз, каким-то чудом не сломав себе ноги и даже не подвернув лодыжку. Хотел бежать без оглядки, но что-то в траве под вишней задержало мой взгляд. Рядом с голубем, которого вчера погубила “дьявольская удача” Дезидери, лежала вторая белая птица. Умерла от горя – так я подумал, но склонился ближе и вздрогнул. Сквозь тело второго голубя пророс цветок. Тёмно-красные стебли с резными листьями пробились сквозь тонкие рёбра, и на них расцвели красные цветы. Ни мгновения я не сомневался: то был Цветок из волшебных семян Летис. Он не помог мне, но оставить его я не смог. Я сунул за пазуху револьвер, подобрал птицу, из тела которой рос Цветок, и побежал вниз, прижимая её к себе, как ребёнка. Никто меня не преследовал. Птицу я закопал на склоне холма, так, чтобы Цветок остался на воздухе, и через несколько дней вернулся собрать семена с отцветших побегов. Отчего-то я точно знал, когда они созреют. В эти дни я продал драгоценный револьвер Дезидери ювелиру и узнал наверняка, сколько стою. Старый мошенник обманул меня, но тогда мне казалось, что он не продешевил. Так начался долгий год моего бродяжничества, в конце которого я нашёл приют у маэстро Джордано Копполы. Ещё одно я должен упомянуть. Среди путешественников, с которыми я сходился по воскресеньям в портовых кабаках, был один, умевший читать китайские иероглифы. Я показал ему мешочек, в которых хранил новые семена, собранные с Цветка на теле мёртвого голубя. Он сказал, там написано только название города и благословение, какое пишут на многих оберегах. Ничего особенного. Значит, Летис обманула меня ради короткого утешения. И всё же ты видел семена, видел, что с ними стало, а теперь знаешь, откуда они взялись. Не знаю, поверишь ли ты мне, душа моя. Если нет – пусть моя сказка хотя бы развлечёт тебя. Напиши мне, что у тебя на душе. Я так давно не слышал твоих мыслей, что начинаю забывать очарование их странного хода. Маэстро просил написать, что он велит тебе не бездельничать. Думаю, он тоже скучает.