Письма к Ризанетти

Душа моя, твоë молчание в конце концов так меня встревожило, что я не придумал ничего лучше, чем написать Дезидери. Ждать его ответа пришлось ещё дольше, чем я ждал когда-то твоих — и ничего нового он мне не сообщил, потому что покинул дом Кваттрокки раньше, чем я получил твоё последнее письмо. Тем не менее, Дезидери утверждает, что, когда он уезжал, всё вокруг тебя было спокойно. Он говорит, что целиком склонил на нашу сторону Паоло Кваттрокки, а тот, в свою очередь, убедил отца, что подозревать тебя в убийстве Канту нелепо. Скорее у Джироламо есть ещё основания подозревать меня, но я далеко, а у Кваттрокки достаточно забот о делах живых. Одним словом, Дезидери полагает, что с тобой всё должно быть в порядке. Он не преминул поддеть меня: «Видно, Ризанетти не вынес твоей ужасной орфографии и стал сжигать письма, не открывая их». Вот было бы славно, если бы он оказался прав. Душа моя, моя дорогой Нетти, я всё ещё надеюсь, что ты здоров и ни в чём не нуждаешься. Страхи мои ничем не подкреплены. К тому же Дезидери обещал написать мне, как только вернётся к Джироламо — не позднее середины апреля. Я спрашивал себя, каково мне будет, если узнаю, что ты не отвечал мне только из нежелания. Разозлюсь ли я? Буду ли искать причину, чем тебе наскучил: своим многословием, чрезмерной откровенностью или просто тем, что мои интересы теперь далеки от твоих? Буду ли страдать от ревности, если узнаю, что у тебя появился друг, с которым ты можешь делиться мыслями вместо меня? Буду, разумеется, но я так слабо верю, что сейчас, увлечённый гробницами и проектированием своего многоярусного Лабиринта ты мог с кем-то близко сойтись. От этой мысли мне страшно. Утратив связь со мной, ты останешься совершенно один. Разум, подобный твоему, одиночество уведёт очень далеко и на страшную глубину. Но я далеко и ничем не могу тебе помочь. Уже весна, а весной я обещал себе принять решение. За месяцы разлуки у меня совсем не осталось причин возвращаться в Рим. Твою часовню скоро достроят, и, думаю, Джироламо найдёт того, кто распишет её вместо меня. Вернуться и обнаружить твоё равнодушие мне страшнее, чем передать неизвестному счастливцу работу, которая должна была стать нашим совместным творением. Маэстро о поездке не спрашивает. Может быть, он понимает больше, чем я думаю. Может быть, просто сам не хочет уезжать. Я убеждаю себя (и тебя), что в этом решении окреп, а в глубине души не оставляю надежды. Я знаю, как странно порой течёт для тебя время. Ты мог увлечься чем-то так сильно, что не заметил, как давно не отвечал мне. Мог откладывать мои письма, чтобы прочитать позже, и не замечать, как долго не читаешь. Мог написать ответ и позабыть отправить. Мог, в конце концов, твой ответ до меня не дойти. Моя беспокойная фантазия порой рисует картины: капитан Буццарто, эта хищная помесь змеи и собаки, перехватывает твои письма, чтобы посмотреть, не сообщишь ли ты мне чего-нибудь, касающегося смерти Канту. Я уверен, что никакие доказательства не убедят его в нашей невиновности. Впрочем, всё это уже неважно, но теперь ты знаешь, как изобретательно моё воображение, когда нужно тебя оправдать. Если всё же ты получаешь мои письма, пусть они хотя бы развлекают тебя. Помню, ты говорил, что тебе нравятся мои сказки. Я должен рассказать ещё одну — чтобы ожили имена, которые звучали в прошлых моих письмах. Будет печально, если никакой памяти не останется о дорогих мне людях, кроме имён. На мысль рассказать тебе эту историю меня натолкнул Джакомо, когда в письме упомянул, что навещал в монастыре свою сестру. Госпожа Консолетта постриглась через два года после того, как я сбежал от Дезидери. Это я узнал от него ещё в Риме — и с трудом поверил. Я легко могу вообразить госпожу Консолетту ведьмой, языческой богиней, амазонкой — кем угодно, но не монахиней. Впрочем, сказки следует рассказывать по порядку. Мечта Джакомо о путешествиях так и не сбылась, и при этом с самого детства судьба швыряла его из дома в дом. Из его подробных, но сумбурных рассказов о детстве и юности трудно сложить историю, сколько-нибудь цельную, а воспоминания о мгновениях, которые когда-то волновали меня, тебе не будут интересны. Могу сказать, что мать его была взбалмошной и, возможно, не вполне здоровой женщиной. Джакомо помнит, как она кричала на его отца и угрожала самоубийством, но причин его детская память не удержала. Гораздо лучше запечатлелись в ней те моменты, когда мать гуляла с ним в саду и качала его на качелях. Счастливых воспоминаний больше, но они рано обрываются. Почему-то старший господин Дезидери — не знаю его титула, но знаю, что служил он послом — посчитал нужным брать детей с собой в многочисленные поездки. Он по несколько лет задерживался в чужих городах, но Джакомо и Коко бросало с места на место гораздо чаще: из дома в дом, от дальних родственников к близким друзьям, и так до бесконечности. Так же часто менялись их воспитатели, так что образование их было шире, но беспорядочнее, чем у любого ровесника. Коко была старше и обладала удивительно трудным характером, как и удивительной для ребёнка хитростью. Каждое правило в новом доме она считала своим долгом нарушить — и делала это руками брата. Джакомо ради неё воровал сладости с кухни, рвал цветы в оранжереях, выпускал канареек из клеток в сад. Когда мальчик пытался отказаться — она звала его трусом и обещала, что больше не станет с ним играть. Иногда она признавалась, что подбила брата на выходку, но редко ей верили. Коко по-своему любила брата, но считала его своим маленьким рабом. Джакомо говорил, что ненавидит сестру, но никогда не согласился бы с ней расстаться. Они держались друг друга и доверяли только друг другу — в чужих домах ничего больше им не оставалось. Только в двенадцать лет Джакомо начал выбираться из-под сестринского каблука. Тогда же началось его увлечение безделушками с красивой историей. Дело было в Англии, в доме дальних родственников Дезидери по материнской линии. Первым делом детям запретили входить в кабинет хозяина и в маленькую комнату рядом с кабинетом. «Как им не стыдно так искушать бедных детей, — засмеялась Консолетта, как только они с Джакомо остались наедине. — Разве они не знают, что бывает, когда указываешь мальчишке на дверь и говоришь: ходи куда угодно, только не туда?» Джакомо проще было притвориться, будто он умирает от любопытства, чем вступать в спор, в котором бы неизбежно проиграл. Ночью сестра вложила свечу ему в руку и напутствовала: «Всё запомни и непременно расскажи мне». Стояла глубокая ночь, и Джакомо знал, что все спят. «Я только загляну и сразу вернусь, и Коко отстанет от меня», — говорил он себе, пробираясь сквозь галерею тёмных комнат. Никто не встретился ему по пути, кроме комнатной собачонки, да и та не проснулась. Помедлив у заветной двери, Джакомо прислушался, но ни одного угрожающего звука не услышал. Дом спал. Он толкнул дверь — и замер, ослеплённый светом. Хозяин поднял голову от стола. Прищурился, глядя на Дезидери, и сделал знак рукой, означающий: «Заходи». Мальчику ничего не оставалось, кроме как повиноваться. То был пожилой человек с яркими глазами, всегда говоривший тихо, всегда серьёзный. Джакомо пугала его манера: он не понимал, чего хочет этот человек, злится ли, смеётся ли над ним. Он прикрыл за собой дверь и прижался к ней спиной. — Кажется, вам запретили сюда заходить? — спросил хозяин. Не тем тоном, каким отчитывают детей, а так, будто поинтересовался скучными новостями. Джакомо испуганно кивнул. — Довольно наивно, — сказал хозяин. — Иди сюда. И держи свечу ровнее. А лучше поставь её вон туда. Джакомо охнул, потому что в тот же миг воск капнул ему на руку. Отставил подсвечник и подошёл к столу. В комнате только и было, что стол, кресло и огромные шкафы со множеством маленьких ящиков. — Ты пришёл посмотреть, что я здесь прячу? Джакомо снова пришлось кивнуть. — Что ж, в таком случае — лучше я сам тебе покажу, чем ты вернёшься сюда тайно и что-нибудь сломаешь. И хозяин показал двенадцатилетнему мальчику то, что Джакомо всю оставшуюся жизнь называл «сокровищами». У него были статуэтки китайских божков, и азиатские фарфоровые маски, и наконечники древних копий, и старинные монеты, и огромные розовые раковины. Прежде, чем открыть очередной ящик, хозяин рассказывал маленькую сказку. «Однажды мой друг чудом спасся с затонувшего корабля…» «Маленький сморщенный торговец вдруг назвался колдуном и всучил ему этого божка, как тот ни сопротивлялся…» «И все, кого бы он ни спрашивал, клялись, что никогда не существовало женщины с таким лицом и именем, хотя ночью он видел и слышал её ясно, а главное — её подарок так и остался в его кармане…» Джакомо впервые влюбился — не в человека, а в вещи и их истории. Его мечтой стала коллекция, подобная коллекции в маленькой запретной комнате. В двенадцать лет он начал собирать маленькие изящные вещицы, выбирая только те, о которых было, что рассказать. Каждую историю он аккуратно записывал, для каждого предмета заказывал шкатулку или футляр и внутрь вкладывал конверт с описанием. Власть Коко над ним слабела, потому что Джакомо переставал нуждаться в её обществе. Сестра пыталась смеяться над его увлечением — Джакомо злился, но быстро отвлекался. Впрочем, Консолетта становилась взрослой девушкой, и шалости всё меньше занимали её мысли. Им нужно было заводить друзей и поддерживать отцовские связи. На Джакомо, мнительного и мучительно застенчивого, рассчитывать не приходилось. Но Коко часто нуждалась в его сопровождении и в его помощи. Они учились договариваться, идти на сделки, и, в конце концов, уважать друг друга. Та госпожа Консолетта, которую знал я, уже не говорила с братом в приказном тоне и не пыталась обмануть его, чтобы получить желаемое. А тот Джакомо, которого я застал, умел выглядеть открытым и очаровательным даже в том обществе, среди которого сомневался в каждом своём движении. Во многом их сблизил общий грех. Консолетта, кажется, догадалась, что Джакомо не влечёт к женщинам, раньше, чем он сам допустил подобную мысль. Она одна знала о его первом любовнике, с ней одной он делился новыми сомнениями, страхами и радостями. И один Джакомо знал, что никогда в жизни Консолетта не влюблялась в мужчину, хотя умела влюблять их в себя. Расчётливый ум и милое смешливое личико сочетались в опасное оружие. Она очаровывала тех, кого хотела, не вызывая опасений у тех, с кем предпочитала не связываться. Умела заинтересовать и погасить интерес, умела просить так, чтобы не отказали, умела отказывать так, чтобы просящий счёл себя награждённым. Имя Дезидери-старшего было небезызвестно, немало было желающих породниться с ним, но стараниями Коко Джакомо долго избегал женитьбы, как и она — замужества. Что до любви — Консолетта Дезидери любила всего однажды, и не приведи Бог кому угодно испытать на себе подобную любовь. Здесь пойми меня верно, душа моя: я не пытаюсь унизить чувство госпожи Консолетты. Напротив, я говорю, что оно было слишком сильным и оттого роковым. Никакие обстоятельства, никакие законы, никакие угрызения совести не казались ей достаточным препятствием. Консолетта отдавала Летис больше, чем та могла дать в ответ — и больше, чем та могла выдержать. Дезидери дважды были в Англии. Второй раз — незадолго до того, как я впервые забрался в их сад. Что привело их в Лондон во взрослом возрасте — я не догадался в своё время спросить и до сих пор не знаю. Вероятно, они всë ещë следовали за отцом. Когда мы встретились с Джакомо, он был старше меня на десять лет. В день встречи с Дезидери Летис исполнялось шестнадцать, а Консолетте было почти двадцать восемь. Летис Деррик считалась странной девушкой, почти сумасшедшей. Любому обществу она предпочитала одиночество, кроме общества своего деда, которого считали полоумным уже наверняка. Бывший военный, он учил внучку вещам, которые юной девушке были совершенно ни к чему, и давал ей книги, которые никто бы в здравом рассудке ей не предложил. Летис неплохо знала историю и основы военного искусства. Умела зарядить пистолет и карабин, оседлать лошадь, разбиралась в оружии и собаках. Никто бы этого не подумал, глядя на неё, тонкую, молчаливую, большеглазую. В её внешности было мало примечательного, кроме льняных волос и фарфоровой бледности. Говорила Летис мало и неохотно, глядела либо мимо собеседника, либо слишком в упор. На людей она обычно производила тягостное впечатление, и кто знал её хоть немного, тот без особенной нужды старался не заговаривать с ней. Летис же часто врала матери, что нездорова, и избегала таким образом приёмов и встреч. Они с Консолеттой сошлись, заговорив об охотничьих собаках. Летис подумала, что Коко нескучная и говорить с ней не так неловко, как с другими дамами. Коко подумала примерно то же, что когда-то сказал Джакомо обо мне, но гораздо более серьёзно: перед ней сокровище, которым должна владеть или она, или никто. Летис не торопилась поддаваться на очарование Консолетты. Не потому, что не могла понять её намерений или боялась их. Кажется, сама возможность влюблённости женщины в женщину не смутила её. Летис своеобразно смотрела на мир. Любые движения человеческой души казались ей в равной степени странными. Они не подчинялись той логике, которую проповедовали учебники и военные трактаты, которую содержали в себе механизмы оружия и даже повадки животных. Более того, Консолетта нравилась Летис. Они быстро стали близкими подругами, и Летис сама потом признавалась мне, что чувствовала: просто так им уже не расстаться. Но у Летис был жених. Они редко виделись и едва представляли характеры друг друга, Летис не мечтала о замужестве, но и не противилась ему. Она имела строгие представления о правильном и неправильном и старалась держаться правильного. Одной из высших ценностей в её глазах была верность. Мне трудно вообразить Консолетту страдающей от неразделённой любви. Даже хуже того — от разделённой, но отвергнутой из соображений, которых она не могла понять. Джакомо видел, какой она была тогда: задумчивой, раздражительной, рассеянной. Впрочем, никто, кроме брата, не смог бы заметить этих перемен. Коко и ему-то едва могла простить, что он замечает, когда она плачет или бывает фальшиво весела, желая отвлечься на развлечения и излишества. В то же время — только Джакомо она могла признаться, как порой злится на Летис и как ждёт следующей встречи с ней каждую минуту, готовая тянуть себя за волосы от досады на долгое течение дней. Я должен сказать пару слов о женихе Летис и о втором мужчине, сыгравшем в её жизни настолько же роковую роль. Второго мужчину звали Пол Мердок. Если я правильно понял и запомнил рассказы Летис, он происходил из старого, но обнищавшего рода, отец его был близким другом и вроде бы даже родственником Дерриков. Летис и Пол провели вместе всё детство и после того, как Пол уехал, продолжали переписку. Пол стал воплощением несбывшейся мечты Дезидери: в шестнадцать лет он устроился на службу в торговую компанию и в следующие восемь лет больше времени проводил в море, чем на суше. Мне пришлось бы написать отдельное письмо, чтобы перечислить хотя бы те его приключения, которые пересказала мне Летис. Пол после каждой поездки посылал ей свои дневники, а всякий раз, как позволяло время, навещал Дерриков между плаваниями. В их встречи Летис удивительно оживлялась — удивительно даже для себя самой. Не знаю, была ли их взаимная привязанность платонической. Я склонен считать, что не была, но мне ли судить о чистых чувствах? Что же следует знать о женихе Летис — так лишь то, что он был редким задирой. И, судя по всему, редким мастером в поединках, потому что ни одно серьёзное ранение не остудило его страсти, тогда как немногие из его противников оставались в живых. В последний раз вернувшись в Лондон, Пол Мердок повздорил с женихом Летис. Вряд ли это имело отношение к самой Летис. Думаю, тогда она винила бы себя и рассказала бы мне об этом. Но ссора произошла в доме Дерриков, и Летис была её свидетелм. Несмотря на идеал верности жениху, вряд ли бы Летис проронила хоть слезинку, если бы Пол убил его. На то были шансы: в море Пол видел смерть очень близко и попадал в переделки, куда более страшные, чем дуэль. Смерть, кажется мне, не дружит с логикой. Жених Летис убил Пола. Были слухи о том, что Пол победил, но не пожелал убить противника, полагая, что тот может быть дорог Летис. Господин Мердок был опрометчиво великодушен и рано отвернулся от поверженного. Задира ударил его в спину, и Пол скончался на месте — как говорили Летис, его глаза угасли всего за несколько мгновений. Никто не видел в убийстве Пола преступления — кроме Летис. Её друг погиб, потому что был хорошим человеком. Тот, кто убил его, первым затеял ссору и сделал это не иначе как ради развлечения. Летис не стала оплакивать его смерть. Она произнесла короткую молитву за его душу — последнюю молитву в своей жизни, потому что знала, что сделает потом. Летис верила в правильное и неправильное, в справедливое и несправедливое. Не знаю, откуда была в ней эта первобытно жестокая строгость убеждений. Будто душу её на пути к материнской утробе поцеловала ветхозаветная прамать, передав ей часть того, чему учила своих дочерей. Летис верила, что убийца должен быть убит, а убитый — отмщён. Никто не стал бы мстить за Пола Мердока, кроме неё. Летис взяла пистолет своего деда, ночью тайно проникла в дом жениха и убила его выстрелом в упор. Два человека, не считая подкупленной прислуги, заранее знали о преступлении. То были Джакомо и Консолетта Дезидери. Госпоже Консолетте намерения Летис стали известны раньше, чем брату. Только ей Летис могла довериться и только у неё просить помощи. Коко могла отговорить Летис. Более того — она была единственной, кого Летис могла бы послушать. Вместо этого Коко помогла подруге советом и делом. Не ради Пола, разумеется, а ради своей любви, потому что в тот миг, когда насмешливое лицо задиры — он до последнего не верил, что юной девушке хватит духу на убийство — изуродовал выстрел, у Летис не осталось надежды на спасение, кроме помощи Дезидери. Летис и этой помощи не ждала. Она собиралась остаться на месте преступления, чтобы получить по заслугам. Она верила в правильное и неправильное, и за убийство, даже справедливое, полагалось наказание. Поздним вечером, когда Летис уже держала оружие под плащом, они прощались с Консолеттой. Летис верила, что больше они не увидятся. Консолетта делала вид, что верит. — Да помилует тебя Господь, — сказала Коко, — а если нет, то пускай накажет меня вместе с тобой, — и поцеловала Летис в лоб. Летис не знала, что в тот самый миг к дому её жертвы приближалась повозка, собранная в долгую дорогу, а Джакомо стучался в дверь дома Дерриков, чтобы в нелепое время обратиться к ним с нелепым предложением: расторгнуть помолвку Летис и принять его, Джакомо, предложение стать мужем их дочери. Джакомо узнал о готовящемся убийстве в последние несколько часов — слишком поздно, чтобы искать лучшие решения, чем сумасбродный план сестры. Джакомо, впрочем, согласился не потому, что не мог отказать. Он тепло относился к Летис и, впечатлительный от природы, сочувствовал её боли. Он видел отчаяние Консолетты, скрытое за холодной уверенностью. И он питал личную неприязнь к жениху Летис — недостаточную, впрочем, чтобы идти на открытые столкновения. Гордости ради Джакомо заикнулся, что следовало бы ему самому убить убийцу, но Коко оборвала это предложение, и Джакомо с облегчением ей поддался. На дуэли он бы погиб — Консолетта этого не хотела. В то же время преступление оставляло Летис единственный путь — в объятия Коко и прочь из Англии. Той же ночью Дезидери увезли Летис Деррик из города. Их люди ехали впереди, по поручению Консолетты договариваясь о ночлегах и переправах. Не представляю, каким чудом им удалось покинуть Англию и добраться до Венеции. Благодаря предложению Джакомо всё выглядело так, будто он похитил Летис, не найдя иного выхода для их безнадёжной любви. Дезидери могли бы обвинить в убийстве законного жениха — но подкупленных слуг Консолетта позаботилась также вывезти из Лондона, а у убитого было столько врагов, что его смерть в одну ночь с похищением невесты могла быть и совпадением. Летис была безучастна и ни слова не произносила в первые дни пути. Консолетта долгими уговорами заставляла её есть, переодеваться и ложиться спать. Дезидери рассудили, что Джакомо должен обвенчаться с Летис по дороге: чтобы путешествие выглядело благовиднее и чтобы родственники по прибытии в Венецию уже не могли им помешать. Третий ночлег пришёлся на бедный монастырь, не помню, чьё имя носящий и к какому ордену принадлежащий. Джакомо за руку привёл равнодушную Летис в келью к настоятелю и стал просить, чтобы тот совершил над ними таинство. Настоятель, маленький осторожный старик, отказывал: слишком странно вела себя невеста, слишком напоминала их процессия похищение. Все деньги, какие могли себе позволить, Дезидери уже отдали за ночлег и молчание монахов. Тогда Джакомо повалился перед настоятелем на колени, вцепился в его одеяние и принялся умолять его, рассказывая о муках запретной любви. — Любовь моя знает, что не через день так через два нас нагонят её братья, — говорил он, потрясая складки монашеской рясы, — и убьют сначала меня за похищение, затем её, чтобы избежать бесчестия. Тогда мы будем навеки разлучены, и в этой жизни, и в жизни иной. Расплата уже неизбежна, падре, надежда скрыться совсем мала. Не дай нам погибнуть — перед лицом людей нас уже не оправдаешь, но ты можешь оправдать нас перед лицом Господа! От нервного возбуждения лицо Джакомо исказилось, а на глазах выступили слёзы. Смущённый монах пытался отстраниться, но в тесной келье ему и попятиться было некуда. Уверовав в эту жалобную исповедь, он наконец согласился. Летис Деррик стала женой Дезидери. Боюсь представить, как поступили бы с Джакомо отец и старший брат по возвращении в Венецию. К счастью, по пути их перехватил посланник от дяди по материнской линии. Тот приглашал племянников заехать к нему в гости. Старик славился распутной жизнью, которая привела его к тяжёлой болезни: он не мог подняться с постели и готовился скоро отбыть в мир иной. Если бы ты знал, душа моя, что за похождения совершал в молодости этот человек, похищение Летис показалось бы тебе детской шалостью. Старик не раскаивался ни в одной из своих проделок и плевался в сторону родни, которая, по его выражению, не смыслила в жизни толку. Слухи о выходке Джакомо привели его в восторг (конечно, он не мог и вообразить, какую роль в них сыграла Консолетта). Старик взялся покрыть племянника от неминуемых неприятностей, а заодно подарить ему небольшое поместье, которое могло бы стать убежищем для молодожёнов, и передать после смерти графский титул. Он, однако, не дружил с формальностями, что-то устроил не вполне правильно или не вполне законно, так что Дезидери долгие годы не мог унаследовать титул официально — и я, честно сказать, не знаю, удалось ли ему это в конце концов. Джакомо не лукавил, когда говорил мне, что лучшей жены не мог для себя пожелать. Летис о нём ничего мне не говорила, но я знаю, что и она не хотела бы себе иного мужа. Джакомо был с ней ласков и настолько терпелив, насколько позволял его характер. Я видел, как он обнимал Летис, пытаясь утешить её в беспокойной тоске, от которой она иногда не находила себе места. Видел и то, как они ворчат на привычки друг друга. Джакомо раздражало, что Летис неделями не покидает своей комнаты, спускаясь ненадолго только для завтрака. «Что мы будем с тобой делать, если ты заболеешь?» Летис раздражал я и наши с Джакомо скандалы. Я слушал, как они спорят злым шёпотом, и думал: как могут эти люди, так непохожие на моих родителей, в один миг приобретать с ними сходство? Что за странные явления — супружество и семья? С Консолеттой же Летис почти никогда не ссорилась. Коко старалась угодить Летис во всём. Но если в чём-то между ними случалось разногласие, обе знали, за кем будет последнее слово. У Летис не было ни денег, ни личной прислуги, ни даже собственной одежды. А главное, не было сил бороться с прихотями Консолетты. Сердце Летис ярко полыхало гневом, но погасло в тот миг, когда она выстрелила в лицо своему жениху, и больше никогда не горело. Душа её почернела и покрылась серой золой. Ничего больше она не хотела по-настоящему, ничто не волновало её так сильно, как прежде. Но она была привязана к Консолетте, и расстаться с ней Летис было бы так же страшно, как мне — с Джакомо. А между тем положение Дезидери становилось шатким, а Джакомо всё больше тяготился пребыванием в поместье, подаренном дядей. Консолетта видела ясно, что не сможет вечно находиться на попечении брата. В том числе и потому, что Джакомо уже сделал для них с Летис слишком много. Джакомо женился выгодно для Консолетты и спасительно для Летис. Консолетта понимала, что должна выйти замуж так, чтобы развязать руки Джакомо. Абеле Асторе был одним из первых и постоянных гостей Джакомо. Не знаю, почему они дружили и почему господин Абеле, высоконравственный до мозга костей, не бросил всякие отношения с Дезидери после скандала в Лондоне. Напротив, они с Джакомо никогда не прекращали переписки, и Асторе знал о положении в семье Дезидери больше, чем любой другой посторонний. Может быть, его привлекало в Джакомо то же, что после привлекло Кваттрокки: оригинальная острота суждений и тонкий вкус во всём, что касается искусства. Я знал, что у Асторе есть сын и что Дезидери много говорит с господином Абеле о браке между Консолеттой и Анжело (так звали сына). Всё это я слышал мельком, и всë это меня мало волновало, потому что в ту пору началось моё шутовство и вечные отвратительные сцены между мной и Джакомо. Однажды утром — в редкое счастливое утро, одно из тех, когда я проснулся в его комнате — Джакомо разбудил меня непривычно рано. Он тряс меня за плечо так торопливо, что спросонья я подумал, не случился ли пожар или какая ещё беда. Сел рывком, уставился на него, часто моргая, сквозь волосы, упавшие на лицо. — Иво, отвечай мне быстро: есть вещи, которые ты бы непременно взял с собой в долгую дорогу? Я помотал головой, немного приходя в себя, и отбросил пряди с глаз. — А куда мы едем, господин Джакомо? — Не мы, дорогой Иво. Ты едешь с Коко и Джуд. Они готовы со вчерашнего дня и отправятся сразу после завтрака. Как мог я вчера не заметить их сборов? Впрочем, если бы и заметил, разве пришло бы мне в голову, что Джакомо отправит меня с сестрой и женой? — Без вас я никуда не поеду, — я вцепился в одеяло, натянул его до груди, будто мог под ним спрятаться. — Вы же меня простили! Вы меня отсылаете? Я не поеду, господин Джакомо, я без вас… — Да замолчи наконец! — прикрикнул он и сел рядом со мной на край кровати. Коснулся ладонью моей щеки, и я прильнул к его руке. Прикосновение подарило короткую надежду: по крайней мере, он не злится. — Некоторое время мне будет не до тебя. Коко и Джуд пригодятся твои услуги. А ты увидишь наконец, что мир больше, чем четыре холма. Вилла Асторе стоит у моря. Разве ты не хочешь увидеть море? Я отшатнулся от его руки. — Ничего я не хочу видеть! К дьяволу море, я от вас не уеду! И сестра ваша без меня обойдётся! — тут я смолк и зашипел, потому что Джакомо ухватил меня за волосы. — Ты сделаешь, дорогой Иво, так, как я говорю, — процедил он сквозь зубы, сблизив наши лица. — И через несколько недель мы с тобой снова увидимся. — Несколько недель!.. — ахнул я. — Либо поступай, как тебе вздумается, только убирайся прочь из моего дома и больше никогда не попадайся мне на глаза. Он впервые грозился выгнать меня. Впервые то были не мои страхи, а его слова. Я глотнул воздуха, не нашёл слов, замолчал и сник. Джакомо выпустил меня, погладил по голове, поцеловал в волосы. — С собой можешь брать, что пожелаешь. Дорога была лёгкой и не слишком долгой. Сидя на козлах рядом с кучером, я невольно отвлекался от мрачных мыслей, глядя по сторонам. Я помню момент, когда увидел за деревьями обрыв, будто бы край мира, и небо за краем было странного цвета. Потом я понял, что это вода. Море зачаровало меня издалека, и только море не позволяло мне предаваться чёрному отчаянию все те долгие два месяца вдали от Джакомо. У Асторе была красивая вилла, намного красивее старого дома Дезидери: светлая, из белого камня, утопающая в цветах. То были чужие цветы, изнеженные сразу тремя садовниками. Я смотрел на них и думал с тоской, что некому заботиться о саде Дезидери, пока я здесь. Ни госпожа Консолетта, ни госпожа Летис в моих услугах не нуждались. Они всю дорогу о чём-то тихо переговаривались, и Летис хмурилась больше обычного. Ко мне они, кажется, ни разу не обратились за время поездки. В доме Асторе я оказался в странном положении. Хозяева приняли меня на правах воспитанника Дезидери, то есть как гостя. Абеле даже пытался разговаривать со мной, но я чувствовал к нему раздражение и отвечал односложно. Асторе перестал меня пытать. Вскоре все обо мне позабыли. Со слугами же разговаривать я сам не решался, потому что ощущал себя самозванцем, которому место среди них. На долгие дни меня занимало только море и мысли о Джакомо. Я бродил по берегу чуть в стороне от виллы. То жалел себя, то злился, то думал, не сбежать ли и не пуститься ли пешком в обратный путь — это были приятные мечты, но я понимал, что дорогу к дому Дезидери не найду. Море отвлекало меня. Завороженный ритмичным набегом и отступлением волн, я стоял босиком по щиколотку в воде. Штаны мои промокали до колен, на губах было солоно, а вода волокла гальку мимо моих ног, зарывала в песок мои ступни и смывала мои мысли прочь. Вода стелилась далеко-далеко и нестерпимо сверкала под ясным небом. Ветер сдувал мне волосы с лица, будто море убирало их невесомой рукой, чтобы лучше меня рассмотреть. В солёных лужицах среди камней я находил крошечных многоногих тварей. Неподалёку от меня чайки выклёвывали двустворчатые раковины. Я подолгу смотрел на этих чудных птиц, изящных в воздухе и на воде, но неуклюжих на суше. Они были очень большими. Мне думалось, что они могут съесть меня, если налетят все разом. Я встретился с Анжело только на второй неделе своего пребывания у Асторе. Напротив виллы скалы образовывали площадку, от которой отвесно обрывались в море. Утёс с непривычки казался мне страшно высоким, но сейчас я думаю, что высоты в нём было около двадцати локтей. Там я стоял, наблюдая, как волны пенятся, разбиваясь о подножье скалы. Вода внизу была глубокой и тёмной — скала так же отвесно уходила на большую глубину. Я находился там довольно долго и задумался так глубоко, что звонкий окрик заставил меня подпрыгнуть: — Отойдите оттуда! Я стоял на самом краю и покачнулся от испуга так сильно, что едва не свалился вниз. Замахал руками, чудом удержал равновесие, завалился назад и сел в пыль. Обернувшись, увидел юношу — почти мальчика. Он был выше меня, но, судя по детскому лицу, младше на год или два. Я догадался, что это Анжело Асторе. Имя шло его вьющимся светлым волосам, неестественному румянцу на худом лице и ярко-голубым глазам, беспокойно распахнутым. — Вы могли свалиться, — мягко упрекнул он и протянул мне руку, чтобы помочь подняться. Ладонь у него была очень белая, а моя — вся в пыли и чёрной грязи от раковин. Я не стал принимать его помощь и встал сам. — Любой свалится, господин Анжело, если так кричать. Он опустил глаза, смущённый ответным упрёком. — Края утёса осыпаются. Не нужно подходить так близко. Он показался мне забавным. Слишком легко он опускал взгляд, слишком вежливо и кротко говорил со мной, будто я был ему ровня. — Осыпаются? — засмеялся я, вскинув брови, и снова шагнул на самый край. — За всё время, что я здесь был, ни камушка не осыпалось, — и я пару раз подпрыгнул на краю, нарочно ударяя пятками в скалу. Анжело попятился, будто испугался, что от моих прыжков рухнет весь утёс. — Вы свалитесь, — сказал он, нахмурившись. Суровый тон делал его ещё забавнее. — И что с того? — я взглянул вниз и состроил небрежную гримасу. — Что такого со мной случится, если я свалюсь, господин Анжело? — Вы разобьётесь… можете разбиться, — поправился он, смущённый моим смехом. — Здесь не так уж и высоко. — Достаточно высоко. — Не слишком. — Так что же вы не ныряете? — хмыкнул он, догадавшись наконец, что я его дразню. Я прищурился. Мне стало зябко от страха, но глупый спор раззадорил меня. — Всё для вашего удовольствия, — поклонился я ему. Отступил от края на несколько шагов, разбежался и прыгнул. Я слышал, как Анжело вскрикнул, и задохнулся от торжества — и от восторга страшного падения. Я удачно вошёл ногами в воду и не ушибся. Море проглотило меня, погрузив на несколько секунд в гудящую тишину, а потом вытолкнуло на поверхность. Я вынырнул, фыркая и отплёвываясь, и помахал рукой вверх: — Эй, господин Анжело! Я жив! Половинка его головы показалась из-за скалы. Должно быть, он подполз к краю на животе. — А как вы собираетесь выйти из воды? Об этом я не подумал. Мне пришлось довольно долго плыть вдоль берега, пока я не добрался до пологих скал. Там меня встретил Анжело. Он снова протянул мне руку, чтобы помочь выйти на берег, и на этот раз я её принял, хотя особой нужды в том не было. — Матушка будет ругаться, что я снова промочил ноги, — посетовал он, когда мы сели рядом на камнях. — Жарко, всё быстро высохнет, — отмахнулся я. — Я вас видел издалека. О чём вы думаете всё время? Когда замираете вот так надолго, — Анжело указал в сторону воды, будто там до сих пор стоял вчерашний я и смотрел себе под ноги, на волны. Мне не понравился его вопрос. Стало нехорошо на душе оттого, что кто-то за мной наблюдал. Я лукаво покосился на него. — Сейчас я думаю: надо бы нырнуть со скалы ещё раз, только головой вниз, так оно будет веселее. На этот раз Анжело засмеялся. — Давайте со мной, — предложил я, потому что его смех мне понравился. — Невозможно там разбиться. А вы всё равно промокли. Анжело тут же посерьёзнел. — Я не могу. — Почему? — Я болен, — он приложил руку к груди. — Мне нельзя бегать, кричать и ездить верхом. Тем более плавать. — И вы никогда этого не делали? — моя очередь настала вытаращить на него глаза, а его очередь — усмехнуться. — Ну конечно, делал. Но нырять, пожалуй, не стану. Сердце Анжело спотыкалось и всякий раз грозило остановиться. Он объяснил мне это один раз, и больше я не задавал ему вопросов. Но всякий раз думал, глядя на него: как это, должно быть, страшно — прислушиваться к неверным ударам в собственной груди и каждую минуту думать, что скоро они прекратятся. Днём, наверное, можно отвлечься, но что делать по ночам, когда в тишине сердце бьётся намного громче? Не знаю, много ли Анжело думал о смерти. Мы не находили общего языка, но его больное сердце было более добрым и чутким, чем любое здоровое. Он чувствовал, что я тоскую, и пытался отвлечь меня, чем мог. Он показывал мне созвездия в ясном небе, давал свои книги, а однажды поделился со мной бумагой и углём. Благодаря Анжело Асторе я впервые попытался рисовать, и он был первым, кто сказал, что у меня получается красиво, хотя те мои рисунки были далеки от красоты. Тем не менее, я стал пытаться рисовать прибрежные скалы, чаек и даже волны. Через пару недель мои рисунки стали казаться мне неплохими, и несколько лучших из них я сложил в конверты вместо писем к Джакомо. Писать письма я тогда не решался, потому что помнил, как он ругал меня за ошибки. На одном из рисунков на берегу я изобразил пустой человеческий силуэт и приписал сверху: «Здесь вас не хватает». Хотя я слышал разговоры о возможной помолвке, но осознал, что происходит между семьями Асторе и Дезидери, только в тот день, когда встретил на утёсе Летис. Нырял я без общества Анжело, чтобы не тревожить его лишний раз, и в самом деле к тому дню наловчился прыгать вниз головой, вытянув руки. Увидев Летис на краю скалы, я понял, почему Анжело вскрикнул при первой нашей встрече. Издалека казалось, что она вот-вот сорвётся. Я бросился к ней, но, приблизившись, замедлил шаг. Окликнул тихо, чтобы не напугать, как Анжело напугал меня: — Госпожа Летис? Она обернулась. Льняные волосы тонкими змейками затрепетали вокруг бескровного лица. Глаза её под этим ярким небом показались мне тёмными, как весенний лёд. Она не ответила, молча дожидаясь, пока я подойду. — Что вы здесь делаете? — спросил я. — Уже ничего. Я выдохнул с облегчением, когда она шагнула мне навстречу. — Как тебе Анжело? Я исподлобья уставился на Летис, спрашивая себя, не смеётся ли она надо мной. — Почему вы спрашиваете? — Консолетта хочет выйти за него замуж. Я впервые задумался, как это будет странно, если Коко старше Джакомо, а Анжело младше меня. Впервые подумал и о том, что может чувствовать Летис. Я знал, что между нею и Консолеттой есть что-то сродни тому, что между мной и Джакомо, только на неясный женский манер. Мне в голову не приходило ревновать Джакомо к Летис. Но я понимал, что у Летис иной случай. — Вы этого не хотите? — Неужели ты правда такой глупый? — она отвернулась к морю. Помолчав, добавила тихо, будто говорила сама с собой: — Она думает, это будет удобно. Анжело долго не проживёт. Наследство достанется жене. Мы с ней будем жить безбедно, а Джакомо будет от нас свободен. Разве это плохо, верно, Иво? — вопрос её прозвучал с ледяной насмешкой. Будто бы я приводил ей нелепые доводы о том, какое благо — замужество Консолетты. — Вы ревнуете, — сказал я. — Я вас понимаю. — Не смей сравнивать, — одёрнула Летис без выражения. — Есть вещи правильные и неправильные. Если бы дело было только в ревности. Джакомо, по крайней мере, с самого начала всё знал о нас, когда женился на мне. — Расскажите мне, — попросил я. И почему-то она рассказала. Мы долго сидели рядом на нагретых солнцем камнях, в тени от её зонтика. Летис говорила тихо, и её интонации не соответствовали тем ужасным вещам, которые она произносила. Я знал, что ей больно, и ни слов, ни жестов у меня не было, чтобы её утешить. Так я узнал всё, что произошло до приезда Дезидери в поместье. Сейчас я понимаю, что Джакомо уже в тот раз намеревался оставить меня у Асторе. Но тогда ему не хватило духу. Его привязанность ко мне ещё была сильнее усталости. Он сам приехал за сестрой и женой. Я не ожидал его приезда, но, заметив в конце аллеи тонкий силуэт, мгновенно узнал его и сорвался с места. Ног под собой не чувствуя, влетел в его объятия, и Джакомо обнял меня так же крепко, как я его, и несколько долгих секунд я целовал его лицо, пока он не отстранил меня, увидев, что кто-то ещё спешит его встретить. Что случилось дальше с Летис и Консолеттой — я знаю только из его рассказов. Анжело становилось хуже. Когда Консолетта и Летис снова приехали к Асторе, болезнь не позволяла Анжело выйти из комнаты. Он задыхался, сделав несколько шагов. Все понимали, что долго он не проживёт, даже если пойдёт на кратковременную поправку, как это случалось раньше. Даже мать признала: если Господь подарит юноше ещё хотя бы полгода — это будет чудо. Не знаю, понимал ли Асторе планы Консолетты. Иногда мне кажется, что господин Абеле был от рождения лишён способности видеть в людях зло. Но его жена видела, чего хочет Консолетта. Госпожа Асторе заговорила с ней откровенно. «Тебе нужны деньги моего сына. Он скоро умрёт, а деньги останутся. Мне ничего не нужно, потому что ему ничем не помочь. Но нашей семье нужен наследник, а второго сына я уже не смогу родить. Если понесёшь ребёнка от моего сына раньше, чем он умрёт, — станешь его женой». Консолетта согласилась, не раздумывая. Анжело был мальчишкой в сравнении с ней, но тем проще было с ним обойтись. Стать его вдовой означало обеспечить им с Летис безбедное существование до старости — на прекрасной приморской вилле Асторе. Лучшей возможности и вообразить было нельзя, и жертва казалась малой в сравнении с этим благом. Но Летис не могла выдержать этой сделки. Дело было не только в ревности, хотя ревновала она мучительно. Сама сделка между матерью умирающего Анжело и его будущей вдовой казалась ей чудовищной. Консолетта собиралась надругаться над всем, во что верила Летис — ради самой Летис. Кроме того, Летис чувствовала бесконечную вину. Джакомо из-за неё почти потерял все надежды на будущее. Теперь Коко должна была отдаваться нелюбимому мужчине и вынашивать от него ребёнка. Ей казалась, она недостойна тех жертв, на которые Дезидери идут ради неё. Помню, как однажды, жалуясь Летис на Дезидери, я сказал, не подумав: «Я хочу умереть». — «Так умри, — отозвалась она. — Прыгни с крыши головой вниз. Что может быть проще?» Я счёл это за мрачную шутку, но теперь понимаю: Летис думала о смерти часто и всерьёз. Последней каплей стала ложь Консолетты о беременности. Думаю, она подкупила врача. Коко понимала, что медлить больше нельзя, и оказалась права. Их венчали у постели Анжело, и через месяц доброго юноши не стало. Консолетта оказалась в ужасном положении. Она предчувствовала, что мать, убитая горем, обозлится, выяснив ложь. Нужно было солгать, будто она потеряла ребёнка, но то было рискованно. Либо забеременеть от любого другого мужчины — но то было ужасно. Летис видела метания Консолетты и не могла их выдержать. Летис попыталась покончить с собой. У неё не было для того более подходящего орудия, чем кухонный нож. Задуманное бедной Летис не удалось. Она осталась в живых, хотя две недели не приходила в сознание. Консолетта не отходила от её постели и в заботах исхудала не меньше, чем несостоявшаяся самоубийца. Здоровье Летис, и без того слабое, совсем подорвалось. Она пришла в себя, но так больше и не вышла из спальни. Четыре дня они с Консолеттой вели непрерывный тихий разговор. Потом Консолетта попросила госпожу Асторе позвать священника. После исповеди Летис снова впала в забытье и ещё через сутки умерла. Консолетта будто онемела на несколько дней. Она не размыкала губ ни в плаче, ни в молитве, только слёзы непрерывно катились из её глаз. Джакомо помчался к Асторе, едва до него дошла новость о попытке жены к самоубийству. Он не успел застать Летис в живых и боялся следом потерять сестру. Консолетта, однако, даже не заболела. Она снова стала есть и говорить, хотя речь её теперь звучала тихо и неохотно — казалось, она унаследовала от Летис манеру говорить. Госпожа Асторе, несмотря на свою проницательность, не подозревала, что связывало двух женщин, живших в её доме. Но забота Консолетты о жене брата растрогала её. Вряд ли она признавала, что боль от потери подруги может сравниться с болью от потери сына. Но сердцем она чувствовала, что Консолетта страдает так же сильно. Скорбь расположила их друг к другу. Консолетта призналась в обмане — госпожа Асторе простила её и сказала, что Консолетте нет теперь нужды покидать их дом. У Консолетты было вдовье наследство и все средства к безбедной жизни, но всё это теперь не имело смысла. С благословения свекрови она отправилась в монастырь. Настоятельница при постриге дала ей имя Летиция — то была чистая случайность, но Консолетта приняла её за знак свыше. Она подумала, возможно, Бог позволит ей вымолить прощение для Летис и для себя. Так сбылось её пожелание к Летис, ставшее проклятием: «Если Господь не помилует тебя, то пусть меня накажет вместе с тобой». Это печальная сказка, душа моя. Самая печальная из всех, какие я знаю. Раздели её со мной, чтобы люди, на два года ставшие моей семьёй, не исчезли во времени, как те, чьи имена ты находишь на стенах гробниц. Я впервые отправляю тебе рисунок, Нетти. Это снова уголь. Это наш чердак и тюфяк, на котором ты спал. И твой силуэт. Здесь тебя не хватает, душа моя.