Письма к Ризанетти

Душа моя, вчера я похоронил Джордано Копполу. Он успел расписать только алтарную часть часовни. Маэстро чувствовал, что на большее ему не хватит сил, и удивительным для меня образом определил, сколько ещё сможет сделать. Сам Коппола выражался иначе: он говорил, что Господь назначил ему предел, а он, в свою очередь, ни одной оставшейся минуты не потратит напрасно. Маэстро умирал спокойно, так же мирно, как обычно отходил ко сну. Только перед сном он всегда с неторопливой последовательностью проверял, всё ли закончил на сегодня и всё ли подготовил на следующий день. Перед смертью же он ни о чём не беспокоился. Я рад, что был рядом с ним. Я позвал к нему священника и стоял, прислонясь в углу, пока маэстро исповедовали и соборовали. Когда священник ушёл, и я вновь подсел к постели старика, Коппола улыбнулся мне: — Теперь, пожалуй, я могу не опасаться, что ты посланник Дьявола. Иначе ты вряд ли бы остался здесь. У меня сердце сжалось, но я постарался улыбнуться в ответ. — Я по-прежнему человек, маэстро. Хотя Дьявол, пожалуй, имеет надо мной больше власти, чем над вами. Коппола высохшей рукой коснулся моего колена. — Хорошо, что ты здесь. Если я чем и горжусь, так это тем, что не дал вам с Пиной уйти из того кабака и привёл к себе. Я почти не видел его лица, потому что в глазах у меня стало мутно. Никогда не стеснялся плакать, но сейчас я боялся, что моя печаль его огорчит. Я отвечал шёпотом, чтобы скрыть слёзы: — А как же Ризанетти? — Ризанетти я не могу назвать своим учеником, но он стал мне так же дорог, как ты. Я подумал, может быть, тебе, душа моя, будет важно узнать об этих словах. Из всех смертей, что я видел, только смерть Копполы не оставила у меня тягостного впечатления. Надеюсь, не прозвучит кощунственно, если я скажу, что не жалею о его уходе. Он был стар, он завершил своё дело, он был готов. Такой смерти я желал бы всем, кого люблю. Нам с тобой, душа моя, такая смерть никогда уже не светит. Я тоже был готов. Мне горько прощаться с маэстро. Но это сродни расставанию с дорогим другом, который уезжает к лучшей жизни. Если отбросить жалость к себе, то следует радоваться, а не грустить. Душа моя, даю тебе слово не жалеть себя. Договариваться с гробовщиком было забавно. Он меня узнал, хотя говорили мы всего раз, ещё до того, как я уехал из Рима. Мне нужен был натурщик, чтобы написать маленького мальчика, и я просил гробовщика, чтобы тот на день отпустил своего сына к нам в мастерскую. Видимо, до их семейства дошли слухи о том, как мы с тобой не то умерли, не то провалились в преисподнюю, спасаясь от преследований капитана Буццарто. Гробовщик при виде меня побледнел, перекрестился, перекрестил меня и ещё раз себя. Убедившись, что я не рассыпался прахом, он выдавил приветствие и некоторое время ещё пялился на меня, не в силах понять, чего мне нужно. Лишь с третьего раза он переспросил: — Чокнутый венецианец тоже умер? Не то имя, которого достоин наш учитель. Но как ещё могли называть старого художника, жившего в чужом городе отшельником, работавшего над росписью, за которую не ждал от герцога платы? Я не удержался, чтобы не сострить: — Да, друг мой, очень на то похоже, раз я к тебе пришёл. Гробовщик отступил на полшага: усмешка не под стать случаю, видно, напугала его ещё сильнее. — Вы и его убили? Я нахмурился и, глядя на него исподлобья, сказал самым доверительным тоном: — Маэстро Коппола был мне всё равно что второй отец. Не знаю, каких небылиц ты обо мне наслушался, но глупее этой ты ничего не мог придумать. Он мелко закивал, показывая, что понял меня. Кажется, в том, что смерть Копполы не на моей совести, он мне поверил. Если так случится, душа моя, что ты прочтёшь это письмо и окажешься близ нашей часовни, а меня не будет рядом, запомни как следует: могила маэстро с восточной стороны, шагах в десяти от алтаря. Я посадил там маленькое тисовое дерево, чтобы моё имя хотя бы временно осталось рядом с его именем. Моя вторая жизнь начинается только теперь. Я должен поскорее покинуть Рим, пока гробовщик не перепугал всех вокруг рассказом о возвращении колдуна и на меня не начали облаву. Я не боюсь одиночества — или очень стараюсь не бояться, что почти одно и то же. Чего в мире много, так это людей. Я найду ещё тех, кто будет мне дорог и о ком я буду плакать. А потом, душа моя, найду тебя. Я отправлюсь в путь, как только закончу это письмо, а значит, писать нужно поскорее. Но мне радостно побыть последнюю ночь в нашей мастерской и подумать о том времени, когда мы втроём ещё были вместе. То было очень счастливое время. И счастливее всего были те полтора года, когда мы с тобой вместе старались стать лучше, чем позволяла самая наша природа. Ты стал мне другом в ту ночь, когда мы обменялись исповедями. Ты вряд ли когда-нибудь понимал, насколько ты хороший друг. Несмотря на твою отрешённость, на склонность замыкаться в собственные мысли, мне никогда уже не было одиноко рядом с тобой. Когда ты был готов открыться вовне, ты открывался мне одному. Когда ты жил внутри себя, я находился рядом и ждал, и в твоей тишине мои мысли успокаивались. По воскресеньям ты и я начали ходить к мессе вместе с Копполой. Старик почти не выказал удивления, только проворчал что-то вроде: «Надолго ли?» Но он был рад, что мы с ним. Не знаю, чем я помог в твоей борьбе с Гордыней и помог ли вообще. По-прежнему я иногда сердился на тебя и кричал, но даже в моей ругани не стало былой неприязни. Чем мог я быть тебе полезен, если для меня ты становился самым близким и самым драгоценным из людей? Я ещё не называл тебя так ни вслух, ни мысленно, но привязался к тебе очень быстро и с ужасом вспоминал, как мог жить без нашей дружбы. Ты напоминал мне о том, что я узнал когда-то от Дезидери и Асторе, но ты говорил также о вещах совершенно новых и странных. Из твоих рассказов вставали передо мной древние цивилизации, мифы сплетались с историями человеческих жизней, древние города и храмы поднимались из руин. Твои сказки пахли пылью и зноем, но твой ум, хранящий их, был бездонным колодцем с чёрной ледяной водой. Я падал в этот колодец раз за разом, и не мог достичь дна, и порой почти боялся тебя. Если бы ты мог заглянуть мне в душу, то, наверное, возгордился бы сильнее прежнего, потому что я превозносил тебя больше, чем ты сам. Могу припомнить только одну пользу, которую принёс тебе. Снова была ночь, снова я пришёл к тебе на чердак, и мы лежали голова к голове на твоём тюфяке. Ноги наши свесились на доски пола, солома колола меня в поясницу сквозь рубашку. Я мог бы устроиться удобнее, но мне было хорошо и шевелиться лишний раз не хотелось. — С тобой приходится много говорить и очень сложно остановиться, — сказал ты. — Как думаешь, не пойдёт ли это во вред? Ты имел в виду: «Не усугубит ли это моей Гордыни?» Я засмеялся, потому что, как ни восхищался тобой, всё же не мог привыкнуть к твоим странным вопросам и к серьёзному выражению лица, с которым ты их задаёшь. — Мне точно сплошная польза. Я такой болтун, что за день устаю молоть языком и с тобой наконец отдыхаю, — ты не улыбнулся в ответ, и я задумался вместе с тобой. — Я так мало знаю, Нетти, а всё же есть вещи, в которых я хорош, а ты ничего не смыслишь. Может быть, ты прав, и тебе стоит иногда меня послушать. Ты кивнул и уставился на меня, будто ожидал долгого рассказа прямо сейчас. Я приподнялся на локте и потянулся. — Сегодня уже поздно, но я мог бы рассказывать, чему научился от маэстро. Конечно, ты не хочешь учиться живописи, но разве это назовёшь уроками? Ты сел так резко, что я отшатнулся назад. — Не поздно. Сейчас самое время. Можно только подождать ещё четверть часа, чтобы маэстро уснул покрепче. Через четверть часа мы крадучись спустились в мастерскую, и при свете свечей я стал показывать тебе, как готовлю краски и натягиваю холсты. Писать при таком свете было невозможно, так что на следующий раз ты разбудил меня рано утром. Я шёпотом объяснял тебе, как добиться нужного цвета, и на маленькой дощечке набрасывал случайный пейзаж, пока наверху не зашевелился маэстро. Позже Коппола нашёл эту дощечку. Вопросов задавать не стал и, к моему удивлению, похвалил эту импровизацию: — Наконец-то в твоих красках появляется жизнь. Доработать немного — и вышел бы отличный фон, скажем, для «Обращения Савла». И я начал первую свою самостоятельную работу: перенёс пейзаж на большой холст и стал писать «Обращение Савла». Коппола своим удивительным чутьём, происходящим из любви, подсказал сюжет, который в ту пору был мне близок. Дела наши неожиданно пошли в гору. Коппола получил сразу несколько заказов, и не только на портреты: ему нужно было написать большое полотно, изображающее Давида после боя с Голиафом. Старик отвык распределять время между несколькими работами. К тому же Давид увлёк его слишком сильно, и я чувствовал, что над портретами он мучается. Белые лица висели на тёмно загрунтованных холстах, как луны или призраки. Сил Копполы не хватало, чтобы каждому из них дать жизнь, а времени оставалось мало. — Сейчас что-то решается, Нетти, — говорил я тебе. — Может быть, маэстро наконец-то начнут отдавать должное, и мы больше не будем жить на грани нищеты. Но если мы сейчас не справимся, если о нём отзовутся плохо, всё останется по-прежнему. Ранними утрами ты помогал мне дописывать портреты. Сперва я боялся доверять тебе, но рассудил: «Лучше заказчик получит хоть что-нибудь, чем вовсе ничего». Затем я убедился, что ты быстро учишься, и если не чувствуешь свободы в обращении с красками, то, по крайней мере, с успехом подражаешь манере Копполы. Интересно, догадывался ли маэстро о твоём участии? Даже когда ты пачкался красками, можно было поверить, что ты всего лишь помогал мне убрать стол: ты пачкался во всём, к чему прикасался. Но неужели опытный глаз Копполы не отличил твоей манеры от моей? Мы никогда не говорили с ним об этом. Мы успевали в срок, и потому заказов не становилось меньше, а времени — больше. Ты уставал сильнее меня, выполняя чужую работу в придачу к своей. Вечерами ты засыпал посреди разговора, и я укрывал тебе ноги краем одеяла. Однажды ты уснул, сидя на полу с тряпкой в руках, и я долго думал, как устроить тебя поудобнее, не разбудив. Смешно и стыдно было думать, что в прежнее время я бы с криками растолкал тебя. Неприязнь в моей душе тихо и незаметно сменилась нежностью. Я радовался, глядя на тебя, просто потому, что ты жил со мной под одной крышей. Свои похождения в ночь с воскресенья на понедельник я прекратил. За весь год я нарушил данное тебе слово три раза, и ты никогда не упрекал меня, но я сгорал от стыда. Мне казалось, я предаю тебя, поддавшись пороку в то время, пока ты со своим грехом сражаешься день и ночь. Чувствовал ли я к тебе что-то похожее на влюблённость? Не помню, душа моя, и раздумьями боюсь сам себя убедить во лжи. Но могу сказать точно: то время было единственным, когда чувства к тебе не приносили мне страданий, и даже зависть отступила ненадолго. — Ты скучаешь по дому? — спросил ты однажды. У нас выдались на редкость спокойные полдня, так что я нашёл время сопроводить тебя на рынок. Мы указывали друг другу на прохожих и обменивались замечаниями: «Вон с того мужчины я писал бы римского императора». — «Слишком он худ, разве нет?» — «Он выглядит, как интриган и хитрый полководец». — «Ладно, а та кудрявая девушка с корзиной — думаю, так выглядела Медуза, пока не стала чудовищем». Твой вопрос разорвал непринуждённую болтовню, но досады я не почувствовал. — Знаешь, что я сейчас вспоминаю? — солнце заглянуло в улицу, я поднял голову и прищурился, подставляя лицо горячим лучам. — Мы с братьями возвращаемся к обеду: они ремонтировали крышу соседки, я помогал. Игнацио вернулся домой на целых два дня — он был подмастерьем у каменщика и жил далеко от нас, часах в шести пешком. Гуидо, мой самый старший брат, не злится на меня и не делает вид, будто меня не видит. Ты знаешь, он очень меня недолюбливал: он был достаточно взрослым, когда я родился, чтобы понять, в какое положение мать себя поставила с моим появлением. Но когда Игнацио был рядом, даже Гуидо добрел. Это почти так же, как сейчас: мы идём вместе, меня слепит солнце, а я чувствую себя самым счастливым человеком на земле. — Значит, всё же скучаешь? — Нет, Нетти. Я скучал, потому что дома было хорошо. Но там ничего прежнего не осталось. А сейчас, прямо здесь, я снова очень счастлив. Я бы хотел всю жизнь прожить так, как сейчас. Через два дня после того, как произнёс эти слова, я снова встретил Дезидери. Я увидел его, когда мы с тобой переходили горбатый мост через узкий канал. Вечернее солнце алым светом затопило крыши, но опустилось уже слишком низко, и улица оставалась в голубой тени. Чёрная лодка на темнеющей воде, красные подушки на лавках, красная куртка гондольера и его изящная поза в долгий миг после того, как он сделал сильное движение веслом — это было одно из тех прекрасных и мучительных мгновений, когда жизнь даёт тебе готовую картину, идеальную картину, а при тебе нет хотя бы карандаша, и ты знаешь, что образы и краски выцветут в памяти уже через несколько минут. — Погоди минуту, Нетти, — я удержал тебя за рукав, остановился и широко раскрыл глаза. Мне хотелось, чтобы алые крыши и чёрные силуэты, вкраплениями красного вторящие солнцу, отпечатались на обратной стороне зрачков. Гондола приблизилась к мосту. Фигуры двух мужчин, до сих пор слитые с очертаниями лодки, стали различимы. Я присмотрелся к ним — один из мужчин как раз в тот миг обернулся и поднял голову. Мы встретились глазами. Я увидел узкое, прозрачно-бледное лицо, тонкие брови асимметрично изогнулись — Джакомо тоже меня узнал. Через мгновение гондола скрылась под мостом. Я перевесился через перила, так резко, что нырнул бы головой вниз, не удержи ты меня за шиворот. Сообразил, что лодка покажется с другой стороны, бросился поперёк моста, впился пальцами в кованую ограду. Джакомо не оборачивался. Я видел его лицо отчётливо, но тут же засомневался: не померещилось ли? Этот вопрос вдруг стал таким важным, будто вся моя жизнь от него зависела. Я побежал — вниз по мосту и вдоль канала, по левой стороне, пугая степенных прохожих. Лодка свернула в улицу направо. Обезумев, я бросился назад, чтобы перебежать мост в обратную сторону и следовать за гондольером. Ты преградил мне путь, я врезался в тебя. Ты обхватил меня поперёк туловища, заставляя остановиться. Я вцепился в твои плечи, безумными глазами заглянул в лицо. — Ты видел его? — вопросил я. В тот момент я не способен был сообразить, что ты не мог узнать человека, которого никогда не встречал. — Так это Джакомо Дезидери, — сказал ты утвердительно. Я встряхнул тебя за плечи, рискуя отпороть рукава: — Да, да. Мне не показалось, правда? Не могло показаться? — Могло, но ты смотрел на него достаточно долго. Тебе нужно прийти в себя. Я, мелко кивая, выпустил тебя, отступил назад, скинул волосы с лица. Сердце колотилось о рёбра, как испуганная птица о стекло. Руки мои дрожали и были холодны. — Если это и он, какая разница, правда? Я не хочу его видеть, и больше мы не встретимся. — Пойдём домой, — сказал ты. «Тебе нужно прийти в себя», — повторял я мысленно твоим голосом. Я заставил себя поужинать, хотя есть не хотелось, закончить дела и лечь спать. Я даже смог уснуть, но во сне время вернулось на виллу Дезидери, в заросшую виноградом беседку, в тишину, нарушенную только воркованием голубей. «Любовь — это о душах, а не о телах». «Убирайся, Иво». «Всё, к чему ты прикасаешься, расцветает. И я тоже». «Сколько ещё ты будешь меня изводить?» А захочешь уйти — не гляди назад, Но по новой весне возвращайся в сад… «Я скучал, потому что дома было хорошо, но там ничего прежнего не осталось», — так я тебе сказал. Это казалось логичным. Но вилла Дезидери не была мне домом. Мне не было там хорошо задолго до побега. Что заставляло меня скучать? Разве согласился бы я оставить нынешнее счастье, Копполу, тебя, нашу мастерскую, чтобы вернуться к тем дням, наполненным липкой тревогой? Несколько мгновений после пробуждения я знал, что согласился бы. Дезидери появился в мастерской на следующий день, разминувшись с Копполой, который ушёл наблюдать людей на улицах. Ты был на кухне — выметал доски влажной метлой. Я же в поисках какой-то мелочи отошёл в угол, за ширму, где у нас обычно переодевались натурщики. Оттуда я услышал, как отворилась дверь, и голос, которого я не слышал более пяти лет, громко позвал: — Доброго дня всем обитателям этого маленького храма искусств. Могу я увидеть маэстро Джордано Копполу? Этот голос пригвоздил меня к месту. Ни с каким другим голосом я бы его не перепутал. И в то же время его звучание за прошедшие годы поблёкло в моей памяти, а теперь казалось неправильно ярким и живым. Я понимал, что должен выйти и встретить гостя. Лучше всего было бы притвориться, что я его не узнал. Но я не мог ни пошевелиться, ни оторвать язык от нёба, только сердце грохотало в ушах. Я замер и затаил дыхание, будто боялся, что Дезидери станет искать меня, обшаривая мастерскую. — Здравствуйте, мессер, — услышал я твой голос и вздрогнул. Мне бы хотелось, чтобы Дезидери никого не обнаружил и поскорее ушёл. Теперь я тем более должен был выйти. Я не мог. — Маэстро вернётся через пару часов. Вы желаете передать ему что-нибудь? — А-а, здравствуй, — я услышал по голосу, как Джакомо улыбается тебе дружелюбно и обворожительно. Меня будто обожгло изнутри. — Ты здесь ученик? — Нет, слуга. Ризанетти, мессер. Каким-то чутьём я ощутил взгляд, которым Дезидери окинул тебя с головы до ног. — Чýдно, Ризанетти. Больше никого нет? — Как можете видеть. — Неужели маэстро работает совсем один? — Нет, есть один ученик. — И где же он? — Он тоже сейчас занят, мессер. Дезидери приятно рассмеялся. — Ладно, жаль. Скажи, Ризанетти, твой хозяин не будет против, если я взгляну на картины? Я снова вздрогнул. Крайние из картин стояли так, что, приблизившись к ним, Дезидери мог бы случайно заглянуть за ширму. Тогда положение моё стало бы совсем ужасным. — Думаю, он был бы рад, мессер, — сказал ты, и я мысленно выругал тебя впервые за долгое время. Дезидери неторопливо направился вдоль ряда холстов, сохнущих вдоль стены. У некоторых картин он останавливался на добрую минуту, и я готов был всё проклясть — мне казалось, он уже никогда не уйдёт, и я за этой ширмой умру от стыда. — Скажи, эта работа написана на заказ? — спросил Джакомо вечность спустя. — Нет, мессер. — Я хочу купить её. Моё сердце забилось с новой силой, уже от иного страха. Если бы ты вздумал без спроса отдать работу Копполы неизвестному человеку, страшно представить, как огорчился бы маэстро и как бы он рассвирепел. «Господи, — взмолился я, — дай разума рабу Твоему, идиоту Ризанетти». — Прямо сейчас нельзя её взять, простите, мессер. Нужно спросить разрешения у маэстро. Я бесшумно выдохнул. «Благодарю Тебя, милостивый Боже». — Разумеется, ты прав, — согласился Дезидери с готовностью. — Вот что, Ризанетти. Я оставлю деньги, — тихо звякнул мешочек с монетами, опущенный в твои ладони. — Если маэстро Коппола посчитает, что этого недостаточно, пусть назовёт свою цену. Я не торгуюсь, когда речь идёт об искусстве. Если же он откажется продать картину, будем считать, что я заплатил за удовольствие взглянуть на его работы, тем более что вторгся я без его разрешения. Но если согласится — принеси мне её завтра, — он назвал тебе улицу и описал дом. — Запомнишь? — Да, мессер. Если маэстро согласится, завтра картина будет у вас. — Ты толковый юноша, — Джакомо снова ласково улыбнулся. — До свидания, Ризанетти. Передай моё почтение твоему хозяину и его ученику. Дезидери ушёл. Дверь хлопнула, и от этого звука, как по сигналу, у меня ослабели ноги. Я опустился на рядом стоящий табурет и уронил руки на колени. В голове было пусто. Одна единственная мысль раскручивалась виток за витком: Дезидери велел тебе завтра прийти к нему с картиной — если Коппола разрешит. Ты зашёл за ширму и встал возле меня. — Дезидери кажется приятным человеком. — Ты говорил с ним всего несколько минут, — огрызнулся я, хотя в спокойном расположении духа согласился бы: «Он и есть приятный человек, по большей части». — «Кажется» не значит «является». Тебе нужно взглянуть, что за картину он выбрал и сколько за неё дал. — Да какая разница? Пока маэстро не пришёл… — я осёкся, потому что ты сунул холст мне под нос. Это оказалось моё «Обращение Савла». Я уставился на него, будто впервые видел. — Не может быть. Ты перехватил картину так, чтобы я её не уронил, и положил мне на колени мешочек с деньгами. Я только заглянул внутрь, пересчитывать не стал. И так было ясно: заказчики обычно платили маэстро раз в десять меньше. Червячком зашевелилась в моей душе преступная надежда: неужели моя работа настолько хороша, что Дезидери сразу отличил её среди картин маэстро? Я с сожалением отбросил эту мысль. И Дезидери, и Коппола кое-чему меня научили. Я знал, чего стоит «Обращение Савла». На месте Дезидери я бы её не выбрал. — Он хочет, чтобы ты к нему пришёл. Просто выбрал первую попавшуюся картину, чтобы у Копполы был повод послать тебя к нему. Он не мог купить портрет — очевидно, что портреты пишутся на заказ. А моя работа стояла так, что среди портретов бросилась ему в глаза. Ты качнул головой. — Зачем это нужно Дезидери? — Затем же, зачем он когда-то предложил мне работать у него! — я всплеснул руками. — Я его знаю, Нетти! Ты нахмурился, всем своим задумчивым видом выражая несогласие. — Хватит делать такое лицо, Нетти! — вспылил я. — Ты впервые его видишь! Ты понятия не имеешь, что это за человек! — Ты бы сам рассудил иначе, если бы взглянул спокойнее. — И как я должен рассудить, по-твоему? — Прежде всего: в тебе говорит ревность. Я вскочил с табурета. — Что за чёртов бред, Нетти?! — Хорошо, если это бред. Но что верно, так это то, что Дезидери хотел вызвать вас. Я оторопел. Замер посреди возмущённого жеста, потом скривился: — Меня? Откуда ему знать, что я здесь? — Он тоже вас видел. Расспросить нетрудно. Вас многие знают. Поэтому он пришёл сюда и выбрал вашу работу, чтобы вы пришли сами. Дезидери, по вашим рассказам, достаточно разбирается в живописи, чтобы отличить работу ученика от работы учителя. Я задумался, запустив пальцы в волосы. — И зачем бы ему пытаться меня вызвать? — Это можете угадать или вы, или никто. Я пробормотал ругательство и до боли закусил губу. Глупо было бы думать, что Дезидери соскучился и захотел меня увидеть. Приятно было бы так думать. — Вам не стоит к нему идти, — сказал ты. — Ха! — фыркнул я. — Лучше отпустить к нему тебя и спокойненько работать, ожидая твоего возвращения? — Вряд ли вы будете спокойны, — согласился ты. — Значит, нужно идти вдвоём. В глубине души, наверное, я бы предпочёл отправиться один и поговорить с Дезидери без твоего присутствия, к чему бы это ни привело. Не хотелось сталкивать две свои жизни — прошлую и нынешнюю. Не хотелось чувствовать перед тобой стыд. Но ты рассуждал разумно. И наш с тобой уговор — присматривать друг за другом — требовал согласиться. Коппола не возражал. — Нам попался, видимо, очень богатый чудак, — сказал он, взвесив деньги на ладони. — Ну и наше счастье. Зачем только вам тащиться вдвоём — ума не приложу. — Мы быстро вернёмся, маэстро, — пообещал я, не вполне уверенный, что говорю правду. За весь путь мы ни словом ни обменялись. Чем ближе мы подходили к указанной улице, тем сильнее я жалел, что не отпустил тебя одного, тем более смешным представлял своё появление в глазах Дезидери. Твои разумные доводы я позабыл, а ревность говорила во мне с каждым шагом громче. «Он точно увидел Ризанетти и нашёл повод позвать его к себе. Джакомо стало любопытно, потому что Ризанетти странный. Как я буду выглядеть, когда притащусь незваным гостем с ним заодно?» Дворец, к которому мы подошли, был не чета маленькой вилле с заросшим садом. Он будто сиял на солнце. Блики с водной ряби плясали на стенах, оживляя резьбу на светлом камне. Тонкие ножки портика подступили к самой воде. Наивные глаза арочных окон смотрели на меня с высокомерным удивлением. «Куда ты снова идёшь, мой красивый мальчик? Здесь не нужен садовник. У господина Джакомо дела идут чудесно, а ты не стал лучше». У входа ты быстро и твёрдо сжал моё плечо. Затем забрал картину у меня из рук. — Вам нужно идти впереди. Вы художник. Вы взяли с собой слугу, чтобы не пришлось самому нести холст. Нам не нужно врать — так и есть. Я будто проснулся. Сердце по-прежнему тревожно колотилось, но ты был со мной. Ты не знал моих мыслей, а значит, они были ложью. Правда же была в том, что мою картину купили, и мы пришли передать её. Пришли оправдать большие деньги, которые нужны были Копполе и нам с тобой — вот и всё. Нас, видимо, ждали и пропустили беспрепятственно. Дезидери встретил нас в небольшом зале с камином. При виде него у меня во рту пересохло, и больше всего я боялся снова оцепенеть, как в мастерской. «Веди себя так, будто впервые его видишь», — твердил я себе. Это было глупо и невозможно. Я выдавил вежливое приветствие, которое ты подтвердил немым поклоном, и уставился на Джакомо исподлобья. Дезидери приблизился. На его подвижном лице прибавилось морщин, и они странным образом шли ему несмотря даже на то, что подчёркивали асимметрию. «Он до старости будет красивым», — подумал я. И под его взглядом почувствовал себя меньше и дурнее, чем был на самом деле. Дезидери улыбнулся светло и приветливо. Так, как при первой нашей встрече. Так, как, оказывается, он улыбался всем. — Я рад, что маэстро Коппола не отказался продать свою работу. Он бросил на меня короткий лукавый взгляд, и я убедился, что ты был прав: Дезидери понял с первого взгляда, чьей руки картина. — Ваше внимание сделало нам честь, — подбирать изящные слова было трудно, будто мой язык одеревенел. — Я должен, однако, предупредить, что ваш выбор пал на работу ученика. Джакомо рассмеялся, глядя мне в глаза. То был добрый смех, но он меня покоробил. Если бы Дезидери издевался надо мной, я мог бы оправдать жгучую ненависть, которая так сдавила мне грудь, что больно было дышать. — А ученик, полагаю, стоит передо мной? — он кивнул одобрительно: — Я рад за тебя. Удивлён, но рад. — И полагаете, должно быть, что в этом есть доля вашей заслуги, — не сдержался я. Ты передал мне картину, и Дезидери приблизился, чтобы взять её из моих рук. — Отчего же доля? — он задержал взгляд на моём лице, и что-то такое знакомое проскользнуло в выражении его черт, что у меня внутри всё заклокотало. На языке моём зрело много гадких слов, которые обесчестили бы меня сильнее, чем его. Но я помнил, что ты смотришь мне в спину, и только поэтому нашёл в себе силы промолчать. Дезидери взял свёрток и отвернулся к окну, чтобы посмотреть картину на свету. Я уставился в пол, чтобы не видеть, как он держит в руках плод моих трудов. Спрашивать себя, что на самом деле Джакомо думает об «Обращении Савла», было невыносимо. Он, к счастью, вслух ни слова не сказал о картине. Пересёк комнату, положил её аккуратно на стол и обернулся к нам. — Я позже найду для неё подходящее место. Сначала хочу вас угостить и кое-что сообщить — конфиденциально и в знак особого расположения к вашему маэстро. Раз уж так удачно сложилось, что я вас встретил. Как бы сильно я ни хотел уйти, слова Дезидери заставили меня навострить уши и коротко взглянуть на тебя. Впрочем, на твоём лице я не встретил ни интереса, ни особого внимания. Я боялся, как бы не появились знакомые мне слуги — это было бы неловко. Вошла, однако, совсем незнакомая девушка, поставила на второй стол у окна поднос с печеньем, фруктами, сыром и вином. Ты отодвинул стул, чтобы мне было удобнее сесть, и встал позади. Лишь несколько часов спустя, оправившись, я смог оценить, с каким деликатным почтением ты ко мне обращался всё время приёма у Дезидери. Твоё уважение было лучшим способом показать, что много воды утекло, и я уже не тот глупый мальчик-цыганёнок, которого когда-то знал Джакомо. — Ризанетти, думаю, Иво не будет против, если ты сядешь с нами, — заметил Дезидери. Ты качнул головой: — Благодарю вас. Я понял, что пришёл мой черёд отстаивать тебя. Ты задал мне непростую задачу. С одной стороны, ты держался своих правил, как обычно, и Дезидери в моих глазах не стоил того, чтобы их нарушать. С другой стороны, ты сам же говорил, что подчёркнутая приниженность — плод Гордыни. И, хуже всего, мы продолжали ломать комедию, в которой ты меня беспрекословно слушался. — Сядь хотя бы, Нетти, — сказал я, поколебавшись секунду. — И лучше поешь, тебе это не повредит. Я имел в виду: «Это не повредит выполнению твоего обета», — и ты, кажется, меня понял. Дождавшись, пока и ты займёшь место за столом, Дезидери заговорщицки подался к нам, сложив куполом пальцы рук. — Я давно не был в Венеции, и вернулся, увы, не по приглашению семьи, зато в компании Паоло Кваттрокки. Вам знакомо его имя? — от меня не ускользнуло, как Джакомо поглядывал на тебя. То была проверка: твоё происхождение он угадал ещё быстрее, чем я в своё время. Но, если ты и слышал о Кваттрокки, молчание послужило тебе надёжной бронёй. Я же вполне откровенно сознался: — Вряд ли мы о нём что-то знаем. — Вам это более чем простительно, но не было бы простительно мне. Я имел счастье сблизиться с Кваттрокки в Риме — говорю «счастье» вполне искренне и без лишнего подобострастия. Имя Кваттрокки в Риме значит очень много, даже в глазах Папы. И когда говорят о Кваттрокки, имеют в виду прежде всего кардинала Джованни и его брата Джироламо, отца Паоло. Тебе слова Дезидери, должно быть, говорили больше, чем мне. Я слышал только имена людей и городов, далёкие и размытые, и не понимал совершенно, к чему он клонит. Кусок не лез мне в горло, и всё сильнее казалось, что Джакомо издевается надо мной пустой болтовнёй. — Паоло путешествует по поручению отца, совершенно особому. Он ищет художника, который смог бы выполнить заказ Кваттрокки. — Неужели в Риме нет художников? — тихо заметил ты. Джакомо широко улыбнулся, радуясь тому, что ты наконец заговорил. — Есть, и в том числе довольно талантливые. Но Кваттрокки мало таланта. Джироламо ищет того, кто не будет похож ни на одного из известных творцов, что бы это ни значило. Паоло поручено непростое дело, и, коль скоро мы сдружились, я сопровождаю его в этом путешествии. Он хотел ехать во Флоренцию, но я предложил ему свою родину. «Во Флоренции художникам хватает покровителей, — сказал я. — Кто чего-то стоит, тот уже наверняка получал заказы и кому-нибудь известен. Искать «ни на что не похожее» нужно там, где таланты чаще остаются в тени». И в первый же день поисков, по удачному совпадению, я услышал о маэстро Копполе, а затем заглянул к вам. — Вы что же, хотите сказать… — начал я, хмурясь в недоумении: из слов Дезидери напрашивалось предположение, очевидное, но самоуверенное до нелепости. — Что я предложу выбрать Копполу? — Дезидери рассмеялся. — Нет, ещё рано. О намерении Паоло объявят всем художникам города, после чего назначат срок в три месяца. Через три месяца желающие покажут свои работы здесь — во дворце моего старшего брата, который он предоставил весьма любезно, но скорее Кваттрокки, чем мне. И Паоло выберет счастливца, который отправится в Рим — к новому покровителю и за особым заказом. Я затаил дыхание, по спине пробежал холодок. Как заманчиво это звучало — быть выбранным из множества, уехать далеко, к новой жизни. И как это казалось недоступно для нас. — Кроме того, конечно, победитель и ещё несколько фаворитов получат хорошую награду деньгами. Им придётся немало потрудиться, чтобы произвести впечатление, а труд нужно вознаграждать, верно? — Дезидери по очереди заглянул нам в глаза. — Я подумал: почему бы не подарить вам преимущество? Пока Паоло осваивается и присматривается, пройдёт ещё недели две. Другие художники только через две недели услышат новость, а вы можете готовиться уже сейчас. Думаю, это не такой уж малый срок, что скажете? Что сказать — я не знал, пока не передал Копполе слова Дезидери. Реакция старика поразила меня. Он подскочил из-за стола, взмахнул руками, как большая птица: — «Что делать?!» Ты спрашиваешь меня, что тебе делать? Садиться и писать, что ещё! — Мне? — переспросил я растерянно. — Тебе, разумеется, — он тяжело опустил ладонь мне на плечо. В выцветших глазах, обрамлённых сеткой морщин, светилось редкое тепло. — У меня своей работы по горло, и я хочу довести её до ума. А тебе не вечно здесь сидеть. — Но вам же нужна моя помощь! — Если получишь хотя бы денежную награду, ты уже отлично мне поможешь, — Коппола потрепал меня по голове — рукав его вонял маслом и чем-то ещё малоприятным. Я чувствовал, что мне не отвертеться. Уже в том, что новость о состязании художников принёс Дезидери, я видел роковой знак. Что бы из этого ни вышло, я должен был участвовать — и я хотел участвовать, но мне было страшно. Руки начинали дрожать, стоило вообразить сияющий парадный зал и толпу заносчивых художников — лучших художников Венеции, с детства посвятивших себя искусству. Кто был я в сравнении с ними и против них? Этих сомнений я не стал высказывать Копполе, но поделился ими с тобой. — Но ведь Дезидери дал тебе преимущество, — сказал ты. — Подарил, как он выразился. — Какие-то две недели! — я в отчаянии потянул себя за волосы и запрокинул голову к потолку. — Достаточно, чтобы решить, чего вы хотите. Это уже немало. — Как легко тебе говорить, Нетти, — огрызнулся я, рассматривая потолочные балки. Но ты был прав. Нужно было думать — и нужно было работать. Коппола благоразумно отговорил меня от композиций со множеством фигур. — Кваттрокки ищут чего-то нового и свежего, так ведь вам сказали? Это ты можешь ему дать, а вот опыта тебе и вправду не достаёт, да и времени мало. Возьми сюжет попроще, в нём ты лучше себя проявишь. Пару дней мы с ним провели в спорах. Разговор возобновлялся то за обедом, то в спальне перед сном, мы оба горячились, маэстро ругал меня упрямым дураком и стучал ладонью по столу. Наконец я выбрал Благовещение. Коппола слегка успокоился, а я на несколько недель погрузился в тревожный угар срочной и трудной работы. Наверное, когда-то я ел и спал, но теперь помню только бесконечную череду эскизов. Ты очень помогал мне, подыскивая натурщиков. Пригодились наши разговоры о человеческих лицах по пути на рынок: теперь ты с полуслова понимал, какие черты и какие фигуры искать для меня на улицах. На уборку у тебя почти не оставалось времени, мастерская зарастала грязью, в иные дни ты забывал раздобыть нам обед. Никто тебя не ругал. Казалось бы, нетрудная задача: составить композицию из двух фигур. Но я намаялся изрядно, так и эдак располагая Марию и Гавриила. К вечеру мне казалось, что я наконец доволен решением. Ночью начинал сомневаться, а к утру отбрасывал старые этюды и начинал заново. Когда наконец я понял наверняка, чего хочу, времени оставалось меньше двух месяцев — чудовищно мало для первого большого холста. Помню, как в минуты слабости я тряс тебя за рукав: — Нетти, чёрт подери, я ничего не успею, ничего! — Успеешь, — говорил ты, и это, конечно, не помогало. Но ты терпеливо слушал мои причитания, давал мне минут пять пометаться туда-сюда по мастерской, после чего напоминал: — Тебе надо продолжить, или не успеешь в самом деле. И я снова садился перед холстом и продолжал. Ты был прав, душа моя: я успел. Я мог бы даже закончить на пару дней раньше, но мне всё казалось, что нужно подправить то одну деталь, то другую. Коппола в конце концов пришлось отгонять меня от холста: — Богом клянусь, я буду лупить тебя по рукам, если ты ещё раз сюда потянешься своей кистью! Я послушался его, на этот раз без споров, потому что смертельно боялся испортить работу. И всё равно часами топтался возле картины. То видел в ней сотню изъянов и готов был сквозь землю провалиться от отчаяния, то начинал думать, что, пожалуй, она неплоха. Твоя похвала немного ободрила меня. Ты сказал: — У Марии красивое лицо. Немного слишком страстное из-за этого изгиба бровей, будто она ещё слишком юна и горяча, и не готова стать Богоматерью. Тебя могут за это ругать, но и пусть ругают. И цветы — цветы чудесны. И лилия в руках Гавриила, и те, что вокруг. Сразу видно, что́ ты любишь больше всего на свете. Я выдавил улыбку. Ты не стал бы мне льстить, это я знал, и мне стало немного легче. — А Гавриил? Ты странно на меня посмотрел. — Он тебе не нравится? — почти вскрикнул я, до того мои нервы были на пределе. — Нравится. Но он как две капли воды похож на Дезидери. Я посмотрел на Гавриила и поразился, как мог сам не заметить этого сходства. Это был Дезидери — такой, каким я впервые увидел его в залитой солнцем комнате. Светлый, невесомый, тонкий, с прозрачными руками и ореолом золотых волос вокруг головы. — Он заметит? — спросил я сдавленно. — Не всё ли равно? — И правда, пусть думает, что хочет, — я зло махнул рукой. Приятно было воображать, что этим образом я нарочно дразню Дезидери. То был самообман, но если бы я попытался быть с собою честным, то не решился бы появиться во дворце. За день до того, как должен был представить свою картину на суд Паоло Кваттрокки, я отправился к цирюльнику, чтобы привести себя в порядок, и там не узнал себя в зеркале. Щёки у меня запали и поросли редкой нелепой щетиной — первой щетиной в моей жизни, но мне достаточно было один раз полюбоваться на неё, чтобы никогда больше не позволять ей отрасти. В назначенный день мы отправились во дворец Дезидери втроём. Коппола захватил два законченных «Смертных греха». — Должен же и я показать что-нибудь, раз приду, — сказал он, будто оправдываясь. Несмотря на весь с ума сводящий труд последних недель, я был бы рад, если бы Кваттрокки оценил картины Копполы, даже не обратив внимания на мою. Маэстро, напротив, искренне рассчитывал на меня. И в конце концов всё получилось так, как ни один из нас, включая тебя, вообразить не мог. Для конкурса отвели большую крытую галерею. Там расставили треноги, на которых мы расположили наши картины и встали возле них. Смотреть на чужие картины не возбранялось — нельзя было только прикасаться к ним — и я хотел было пройтись вдоль ряда художников, чтобы скрасить ожидание, но даже взгляда на работы ближайших двух соседей мне хватило, чтобы впасть в отчаяние. «Какой дурак рядом с ними выберет меня?» — думал я. Кваттрокки не заставил нас долго томиться в ожидании. Он появился в конце галереи, дальнем от нас, в сопровождении Джакомо и его старшего брата. Старший Дезидери внешне был схож с Консолеттой, какой я её помнил: невысокий, живой и улыбчивый, он, однако, держался с отстранённым любопытством. С Джакомо они не переговаривались и почти не глядели друг на друга: никогда между ними не было не то что любви, а хотя бы взаимного интереса. Паоло был довольно хорош собой, разве что слишком полон. Он, напротив, постоянно склонялся к Джакомо, чтобы обменяться замечаниями вполголоса. Одного взгляда на них мне хватило, чтобы убедиться: их дружба — действительно только дружба, никак не более того. И уже через мгновение я возненавидел себя за то, что вовсе задаюсь этим вопросом. Позади мужчин следовало несколько дам и молодых людей, но на них я не взглянул. Их праздный интерес злил меня и казался кощунственным. Паоло, поприветствовав собравшихся мастеров, заговорил звучным голосом, слышным отчётливо вплоть до нашего конца галереи: — Отец поручил мне дело, от понимания которого я далёк, что признаю без стыда: каждому своё. Но из уважения к вашему труду и таланту я не мог бы себе позволить оценивать вас самостоятельно. Сегодня я рассчитываю на помощь своего доброго друга. Никто из моих друзей не знает живопись так глубоко и не чувствует так тонко, как Джакомо Дезидери. Он будет вам судьёй, и его выбор будет выбором от лица Кваттрокки. У меня кровь отхлынула от лица. Я не знал, что за человек Паоло, но первым бы согласился, что Дезидери лучше всех, кого я знаю, подходит на роль судьи в подобном конкурсе. Согласился бы — если бы не стоял под сводами галереи рядом со своей картиной, если бы Дезидери не приближался ко мне с неумолимой медлительностью, если бы я не чувствовал себя обнажённым острее, чем в первую ночь рядом с ним. Я опустил взгляд в пол и только слышал сквозь грохот сердца в ушах, что Дезидери изредка заговаривает с художниками. Ни вопросов, ни ответов разобрать не мог, но начал воображать, что бы сказал ему. «Вот, смотрите, господин Джакомо. Это моя Мария. Слишком юная и недостаточно святая, но с другой Марией я бы не смог примириться. Гавриил говорит ей, что Бог есть Любовь, но что она знает о Любви? А Гавриил — вы его узнаёте? Я клянусь вам, он в самом деле таким был». Джакомо ничего не сказал, когда подошёл к нам. Пока он стоял против «Благовещения», мне казалось, что он смотрит слишком долго. Как только отошёл — стало казаться, что смотрел недостаточно, что отвернулся слишком быстро и пренебрежительно. «Что он подумал? — бесконечно спрашивал я себя. — Понравилось ему или нет?» Дезидери в сопровождении брата и Кваттрокки миновал весь ряд художников. У дальнего окна он негромко заговорил с Паоло. Я впился взглядом в их лица, не слыша ободряющих слов Копполы, не замечая нарядных зрителей, рассыпавшихся вдоль галереи. Больше всего я боялся, что судья попросит времени на размышление, и нам придётся ждать ещё дольше. Паоло, однако, выслушав долгую речь Дезидери, кивнул и, отступив от окна, несколько раз хлопнул в ладоши, призывая к тишине. Хлопки гулко разнеслись под сводами галереи. Паоло указал на Дезидери, и тот заговорил — не так звучно, как Кваттрокки, но приятным тоном, дружелюбным и почтительным: — Его светлость возложил на меня большую ответственность, предоставив выбор. Мы отдаём должное таланту каждого, кто сегодня оказал нам честь, позволив сравнивать его работу с работами других мастеров. Поистине моя родина богата художниками, и сегодня я радовался и гордился. Однако заказ Джироламо Кваттрокки необычен и даже странен. Только по этой причине я вынужден сказать: ни одного из вас я не могу советовать пригласить в Рим. У меня зазвенело в ушах. Не знаю, на что я надеялся, но только в тот момент понял, как эта надежда была сильна. Когда её не стало, будто тёмная глухая завеса опустилась на меня со всех сторон. Будто издалека я слышал, как Дезидери продолжает свою речь, и с каждым словом всё глубже и глубже проваливался в чёрное отчаяние. — Ваши труды невозможно было бы оставить напрасными. Каждую работу, представленную здесь сегодня, я почёл бы за счастье приобрести в свою коллекцию. Надеюсь, цена устроит вас и окупит вынужденный и прискорбный отказ. Кроме того, я уверен, что многим из вас в скором времени поступят весьма выгодные заказы от наших гостей, — Джакомо улыбнулся чуть шире кому-то среди зрителей. Художники подняли гул, выражающий, наверное, благодарность. Он сливался с гулом у меня в ушах. — Иво! Вздрогнув, я обернулся на голос Копполы. — Иво, ты слышишь? Нам отлично заплатят — за твою работу и за мою. Вот уж действительно наш труд принёс плоды! — Да, маэстро, — выдавил я сквозь зубы. Коппола улыбался, и мне странной до ужаса казалась его улыбка. «Всех награждают поровну, — думал я. — Это значит, моя работа не стоит того, чтобы оказаться среди фаворитов. Никто не сказал о ней ни слова». Записанные на бумаге, те мысли кажутся теперь ребяческим эгоизмом. Но я не отказываюсь от них и даже не стыжусь. Я полтора месяца искал образы, рассматривая на свет человеческие лица и собственную душу, а затем ещё полтора месяца кровоточил на холст. И всё для того, чтобы нарядные люди прошли мимо, не заметив моей картины. — Что с тобой? — Коппола, наклонившись, заглянул мне в глаза. — Приди в себя, соберись сейчас. Дома я скажу тебе кое-что на этот счёт. Пока просто поверь мне: это состязание — наша удача, а вовсе не то, что тебе кажется. Я ему не верил. — Ризанетти то же тебе скажет, — маэстро обернулся через плечо, собираясь обратиться к тебе. Выпустил меня, завертел головой, каркнул в недоумении: — А где Ризанетти? Я тоже огляделся вокруг, и моё сердце второй раз упало вниз. Ты пересекал галерею, направляясь Дезидери и Паоло наперерез. Что-то изменилось в твоей фигуре — слетели равнодушие и напускное смирение. Ты ступал твёрдо, твой взгляд был устремлён Дезидери в лицо так пристально, что он остановился в замешательстве. Паоло взялся за шпагу, видя, что ты сунул руку за пазуху. Но ты вытащил лишь несколько бумажных листов. — Я тоже хотел бы показать кое-что вашей светлости и вам, господин Джакомо. Что-то в твоих словах было неправильно. Они обожгли меня, как скрежет железа по камню. И лишь мгновение спустя я понял: ты сказал «я». Ты назвал себя. — Что же ты не сделал этого раньше? — нахмурился Паоло. — Не по правилам! — выкрикнул кто-то из учеников Тристани, который был здесь же и стоял через человека от нас. — Не отказывайте ему, Паоло, — разобрал я негромкий голос Джакомо. Нельзя было назвать это просьбой, потому что, не дожидаясь одобрения Кваттрокки, он уже взял протянутые тобой листы. Я видел, как лицо Дезидери вытянулось, приоткрылись в удивлении губы. А потом он широко улыбнулся, и в его глазах зажёгся хорошо известный мне огонь: Дезидери нашёл очередное сокровище. — Я так и знал! — воскликнул он. Те, кто стояли ближе, настороженно вытянули шеи. Несколько гостей подошли взглянуть, что такое ты поднёс его светлости. Джакомо, однако, быстро передал рисунки обратно тебе в руки и чуть прижал твои локти к туловищу, этим жестом призывая тебя пока ничего никому больше не показывать. — И всë же это не живопись, — заговорил Джакомо громче, — и было бы несправедливо ставить тебя в один ряд с присутствующими здесь художниками, даже если не брать в расчёт, что ты опоздал. «Несправедливо ставить в один ряд — это чистая правда, — подумал я. — Им всем до тебя далеко». Мне казалось — и, скорее всего, я был прав — что Дезидери вложил в эти слова ровно тот же смысл. — Его светлость чуть позже даст тебе ответ, — закончил Дезидери и ободряюще коснулся твоего плеча. Паоло кивнул, но я знал, что он уже ничего здесь не решает. Джакомо, что бы о нём ни говорили, что бы я сам ни говорил, всегда оставался верен себе, когда речь шла об искусстве. Копполу и меня он не выделил среди прочих живописцев, потому что искренне посчитал: для заказа Кваттрокки мы не подходим. Стоило же ему увидеть Пиктаринтум, как мир в его глазах сошёлся в одну точку. Он твёрдо знал, чего ты стоишь. Ты был находкой, ты был тем, кого он искал — тем, кто ни на кого не похож. Ты был сокровищем, и, как любое сокровище, вызвал у Дезидери маленькое помешательство. Если бы в тот момент Паоло предложил Джакомо драться на рапирах за твоё право отправиться в Рим — Джакомо бы согласился. К счастью, уловка Дезидери удалась. Никто, кроме меня, не истолковал верно его слов о твоей работе. Никто из художников не возмутился: все были довольны щедрой наградой, оказанным вниманием, и каждый надеялся, что именно его на самом деле заметили для будущих заказов. — Что это такое? — вопросил Коппола, как только ты вновь подошёл к нам. Ты позволил ему взять рисунки. — Матерь Божья, — выдохнул маэстро. Поднёс листы к самому носу, отодвинул дальше. Перебрал медленно один за другим, бормоча восхищённо: — Да будь я проклят! Когда?.. Где ты это?.. Ты обернулся ко мне, желая что-то сказать. — Молчи, Нетти, — мне хотелось тебя оттолкнуть. Я не сделал этого только потому, что за спиной у тебя стоял маэстро, и ты, отступая, задел бы его. — Даже говорить со мной не смей. Я снова тебя ненавидел. Мы с Копполой вернулись домой раньше. Ты остался, чтобы говорить с Дезидери и Паоло Кваттрокки. — Ты знал? — спросил меня маэстро. — Он просил не говорить. Старик хотел что-то ещё сказать, но я умоляюще вскинул руки: — Маэстро, ещё пара слов — и я нагрублю вам, и буду потом себя корить. Потом, пожалуйста, все нравоучения я выслушаю потом. Он со вздохом махнул большой ладонью. — Только глупостей не делай, — видимо, тот был намёк на мою последнюю драку. Маэстро зря беспокоился: на этот раз я никуда не собирался идти. Ты вернулся поздно. Коппола, утомлённый суетой дня, уже лёг спать. Ты прошёл бесшумно мимо его кровати к моей, где я лежал поверх одеяла, глядя в потолок. Мысли грохотали у меня в голове, и твоё лицо, появившееся надо мной, стало их логическим продолжением. Я сел рывком, не дав тебе и слова сказать. — Пойдём наверх, Ризанетти, — злым шёпотом приказал я. — Лезь, давай, пойдём. Ты кивнул. Мы забрались на чердак. Ты обернулся ко мне — я встряхнул головой. — Нет, выше. Маэстро спит. Не удивлюсь, если ты в тот момент подумал, будто я собираюсь сбросить тебя с крыши. Ты, однако, снова повиновался. Я вылез за тобой и, едва мои колени коснулись черепицы, схватил тебя за грудки. Ты вцепился в карниз над чердачным окном, чтобы не укатиться вниз — меня же эта опасность мало заботила. — Какого чёрта, Ризанетти, — заорал я тебе в лицо, — какого чёрта? Ты ни слова мне не сказал! Ты заранее всё это задумал — и ни слова! Ты видел, как я работаю, ты хвалил моё «Благовещение». А сам что же — думал про себя, что никто никогда меня не выберет? Смеялся надо мной всё это время и радовался, что ты лучше меня! И взял свои рисунки, потому что знал, что я проиграю! Да и ладно, что взял, чёрт с ними, я первый тебе советовал показать их кому-нибудь. Но почему, почему ты молчал, Ризанетти, почему? — я встряхнул тебя так, что швы на твоей рубашке затрещали. Я кричал тебе в лицо, а ты слушал, глядя мне в глаза. Неподвижный, как мрамор. Неумолимый, как серое небо. Я замолчал, потому что выдохся. Выпустил тебя, отодвинулся. Мне было жарко, и стыдно, и хотелось разрыдаться. Тогда ты заговорил: — Я не стал бы показывать «Пиктаринтум», если бы выбрали тебя или Копполу. Я засмеялся, запрокинув лицо к небу. Что-то сдавливало мне горло, и выжимать смех, как и слова, было больно. — Теперь, значит, ты называешь себя. — Я нарушил обет, как только решил показать рисунки. Нужно исполнять целиком — или не исполнять вовсе. — Почему ты не сказал, что сомневаешься во мне? — я подался в твою сторону, упираясь на руку. — Нетти, пока я работал — почему ты ничего не сказал? — Ты меня выслушаешь? — спросил ты. — А чего ради я спрашиваю, по-твоему?! — я хлопнул ладонью по крыше. Край черепицы оцарапал мне руку. — Я знал, что Дезидери тебя не выберет… — И молчал! — Знал, потому что он сказал: нужно что-то такое, чего никто прежде не видел. Трудно стать ни на кого непохожим. Ты учишься не так давно. Но я знаю, что скоро тебя ни с кем нельзя будет сравнить. Ком злых слов застрял у меня в горле. Ты продолжал: — Тебе нужно поехать в Рим, увидеть что-то новое, учиться дальше. Я подумал: ты должен поехать. Я должен был сделать так, чтобы ты поехал, даже если ты будешь злиться. — Злиться — слишком простое слово, — пробормотал я. Рассматривая тебя в темноте, я думал: вот человек, который ради меня сошёл со своего пути спасения. Он позаботился обо мне, сделал для меня непосильно много, и вместе с тем будто бы унизил меня. Что я должен чувствовать? Благодарить его? Ненавидеть? Отвергнуть твою непрошенную заботу казалось правильнее всего. Но чем дольше я слушал тебя, тем сильнее у меня в груди теплело от беспомощного чувства между жалостью и любовью. «Нетти должен был показать свой Пиктаринтум тем, кто его оценит, но совсем не так — не ради меня. Разве я стою того, чтобы за меня платить целым миром?» Одна мысль, холодная и злая, перечеркнула эти мысли. — Но ведь Паоло пригласил, в конце концов, тебя, а не меня. — Я сказал, что без тебя не поеду. Мы очень долго препирались. Мне было не до веселья, и всё же я не сдержал смеха, слушая, как ты ставил условия Дезидери и самому Кваттрокки. Паоло злила твоя наглость, но, когда он готов был тебя выгнать, вступался Джакомо, хотя ты и его довёл до белого каления. Я не удивился, что твоё упрямство победило. Им пришлось отступить. — За маэстро можешь не беспокоиться, — сказал ты. — Помимо денег за работу на состязании, я выторговал для него ещё кое-какую сумму. Он сможет даже нанять служанку. Заказы у него есть. Сейчас ты можешь покинуть его без угрызений совести. Так ты отбросил последний мой аргумент. Чаши весов качались передо мной. Больше не о чем было спорить и спрашивать. Я должен был ответить: да или нет. Я отвернулся. Перед нами лежали тёмные крыши, кое-где в окнах горел тусклый свет. Пришло время покинуть дом. Или остаться — но что я буду делать дальше, если останусь? Что я буду делать, если ты уедешь? — Разве ты бы согласился на моём месте? — Да. — Враньё, Нетти. Будто я тебя не знаю. — Согласился бы назло Дезидери. Он уверен, что ты не поедешь. Меня бы это убедило, только ты не я. Ты не должен ничего делать назло. Поезжай ради себя. Прими это как подарок. Я обернулся. Темнота скрывала твоё лицо, но я ощущал на себе прохладу твоих пасмурных глаз. — Прими это, — сказал ты, — как знак моего восхищения. У меня будто маленькая свеча вспыхнула в груди — не знаю, как ещё описать это чувство. Знал ли ты, душа моя, что подобрал слова, после которых я поехал бы за тобой куда угодно? Увы, не ради себя, как ты того хотел. На том же месте, где когда-то поклялись помочь друг другу спастись, мы в ту ночь погубили друг друга. Я угодил в ловушку, к которой двигался последние месяцы шаг за шагом, сам того не замечая. Твои слова подтолкнули меня к краю пропасти, и я позабыл испугаться, потому что оттуда смотрела на меня твоя холодная бесконечность. Я всем своим существом склонился перед тобой. На моих поникших плечах ты утвердил свою Гордыню. А в моей душе скулила, подвывая, Зависть, и её теснило только желание снова услышать от тебя слова восхищения. Можно ли назвать это душевной Похотью? Она во всём схожа с Похотью телесной, и мучает не меньше, и обещает такие же обманчивые наслаждения. Я писал всю ночь, уже совсем светло. Я должен ехать. Интересно, где я закончу свои сказки и где нас с тобой, душа моя, снова сведёт судьба? С собой я беру только письма к тебе. Остальное раздобуду там, где остановлюсь. Что бы я делал, если бы не писал тебе? Мне было бы намного тяжелее. Сейчас я вспоминал тебя, чтобы не тосковать. А через несколько дней, вдали от Рима, запишу всё, что помню о нашем с тобой пребывании в Вечном городе. Я не знаю, куда направляюсь, но я спокоен. Со мной всё будет в порядке, теперь уже всегда. Где бы тебя ни застало это письмо, душа моя, пускай и ты будешь всегда твёрд, спокоен и цел.