Письма к Ризанетти

Душа моя, снова мне пришлось сделать в письмах к тебе долгий и неожиданный перерыв. Дом Дезидери я покинул, и снова моё пребывание там завершилось болезненно и шумно. Ты помнишь, я писал тебе в конце прошлого письма, что встретил свою сестру на том же самом месте, где когда-то нашла меня Консолетта? Не думал, что, поменявшись местами с госпожой Коко, настолько полно примерю на себя её роль. Джельсомина приходила в сад снова и снова — просила новых сказок, да и просто льнула ко мне, потому что в её крошечном мире я оказался чем-то новым. Мне ли не знать, каково это? Я просил её не рассказывать обо мне никому, но не слишком надеялся, что девочка сдержит слово. И всё же не мог представить, как всё скверно обернётся. Моя дорогая сестра не признаётся, что именно разболтала обо мне. Я и не слишком её расспрашиваю: теперь всё равно уже поздно, и незачем ворошить раны её маленького сердечка. Должно быть, она говорила с подругами, но говорила слишком много, не рассуждая, кто может её услышать и кому передать её слова. Я не называл Джельсомине своего имени. Но тем, кто видел меня в прошлом — родственникам, соседям — хватило того, что она описала мою внешность. Очень скоро они догадались: а не Иво ли это? По случайности, которую не знаю, звать ли счастливой или несчастной, я ушёл вниз по высохшему оврагу к реке, чтобы искупаться в омуте. Как раз в этот день на виллу Дезидери пришли два моих старших брата, Гуидо и Игнацио. Рассказы Джельсомины о моей жизни в заброшенном саду, о моих странных сказках, а более всего — о том, что я до сих пор выгляжу, как юноша, пробудили в них суеверный страх. Зная моих братьев, впрочем, можно думать, что они до последнего уверяли друг друга, мол, девочка привирает. Они хотели взглянуть на меня, поговорить со мной, а после — не знаю, пригласить домой или прогнать подальше. Однако они не застали меня, а сторож по каким-то своим соображениям решил соврать. Он сказал, что никого, похожего на меня, давно уже не видел. Может быть, старик думал сослужить мне этим добрую службу: укрыть меня от двух устрашающего вида мужчин. Но его мнительность на один шаг приблизила беду. Братья убедились, что дело нечисто. Разумнее всего было бы рассудить, что Джельсомина всё выдумала. Но как могла она сочинить небылицу о человеке, который выглядит точь-в-точь как её блудный брат, если никогда его не видела? Сторож сообщил мне, что за мной приходили два рослых человека. Нетрудно было догадаться, кто именно. Встревожился я не сразу, а через три дня, потому что Джельсомина не появлялась. Только тогда я задумался, как могла семья истолковать её рассказы. Пока соседи не раздули слухи до сумасшествия, нужно было поговорить с кем-нибудь из братьев, лучше всего с Игнацио. Он работал, как я рассказывал тебе когда-то, в мастерской каменщика, в нескольких часах пути от отцовского дома. Это было мне на руку: я мог встретиться с ним с глазу на глаз. Если кто из родни и должен был мне поверить, так это Игнацио. Я вышел рано утром и к обеду добрался до их мастерской. Через огороды пробрался к ограде позади дома и там стал ждать. Брат вскоре появился: вышел из боковой пристройки и окатил себя водой из небольшого бочонка, смывая каменную пыль. Отфыркиваясь, поднял голову — и увидел меня. Игнацио замер. Я помахал ему рукой и перескочил через ограду. У меня сердце сжималось, и в то же время я улыбался против воли широко. Все воспоминания о том, как я глупо открылся ему и как он предал меня из лучших побуждений, о ссоре с семьёй, о письме, пришедшем в Венецию, стёрлись в ту минуту начисто из моей памяти. Я видел только своего брата-великана, который в детстве катал меня на плечах, защищал от нападок Гуидо и своим добродушием мог утихомирить кого угодно, от орущих племянников до сварливой старухи Николетты. Мне хотелось обнять его, но я остановился, двух шагов не дойдя, потому что он смотрел на меня слишком неподвижно. Мы молчали, кажется, очень долго. — Так это правда ты, — сказал он. Я кивнул: — Не нашёл уместным зайти в гости, но теперь забеспокоился. — Теперь уже точно не стоит заходить. От тона, которым Игнацио произнёс эти слова, у меня нехороший холодок пробежал по спине. — Где сейчас Джельсомина? — Отец запер её дома, но добром это уже не закончится, — он рассматривал меня неотрывно. Протянул руку и тронул моё плечо. — А теперь и мне трудно поверить, что здесь обошлось без колдовства. — Ну, по крайней мере, я человек из плоти и крови, — я развёл руками. — Не знаю даже, как тебя убедить. Вот будь я колдуном, мог бы легко это доказать. Игнацио улыбнулся. Несколько раз ещё хлопнул меня по плечам, взъерошил мне волосы на голове. — Но ты не постарел совсем. Что мне оставалось, кроме как развести руками? — Ты видел сторожа на вилле? Он тоже не слишком изменился за пятнадцать лет. Мы сели в тени. Игнацио рассказал мне, что произошло за несколько дней. — Джельсомина слишком много молола языком. И чего ещё от неё стоило ожидать? Отец хорошо сделал, что запер её, только поздно. Она нарассказывала подругам страшных небылиц о тебе — хотел бы я знать, как детям в голову приходит такая чушь. Ты знал, что спишь на дереве вниз головой, а питаешься тем, что заживо сжираешь птиц? Я расхохотался: — А я-то думал, что хорошо рассказываю сказки. — Сестрёнка тебя переплюнула. А когда её заперли, другие дети уже начали сочинять истории на свой лад. Мол, и они тоже тебя видели: кто в овраге, кто на холмах, кто ночью из окна. У соседки через дом от отцовского заболели куры: перья лезут так, будто кто-то выщипал. Угадай, где пригодились байки о твоём пристрастии к живым птицам? Я всхлипнул от смеха: — Ну и чушь. — Эта чушь через пару дней дойдёт до того, что весь город повалит к дому Дезидери и сожжёт его вместе с садом. Не побоятся, всё равно хозяина давно не было. И пусть сжигают, чёрт бы с ним. Но того вернее они доберутся до Джельсомины. Мне в один миг стало не до веселья. — Мне нужно показаться им на глаза. Можем пойти с тобой вместе и… — я осёкся. — Нет, они могут и тебя в чём-нибудь обвинить. Лучше никому не знать, что мы виделись. Сегодня же пойду к отцу, пусть посмотрят на меня средь бела дня и поймут… — Ничего теперь уже они не поймут, — перебил Игнацио, — только уверятся, что твой призрак бродит по округе. Он был прав. Цветок не оставил мне ни единой возможности убедить бывших соседей и даже собственную семью, что я не слуга Дьявола, совративший Джельсомину. Им хватило бы одного взгляда на меня, чтобы моя неестественная молодость утвердила их в худших догадках. Если бы они вздумали бросать в меня камнями, бить меня, Цветок отвёл бы удары, как отводил до сих пор любую опасность. Я оказался в ловушке собственной неуязвимости. — Оставайся на вилле, — решил Игнацио. — Пока никто туда не добрался, будь там. Всё же нужно набраться смелости, чтобы позариться на графское поместье. А я дам тебе знать, как будет дальше. Подумаем оба хорошенько, что делать. Я вернулся на виллу, где места себе не находил больше суток. Безмятежность, в которой я писал тебе предыдущее письмо, казалась теперь далёким и невозможным счастьем. Стоило мне на полшага приблизиться к собственной семье, как снова я столкнулся с человеческой толстолобостью. И навлёк гнев суеверных тупиц на девочку, не заслужившую и малой доли той ненависти, которая теперь на неё обрушится. Я вспоминал, как шарахался от меня гробовщик перед похоронами Копполы, как сам Коппола сомневался, не призрак ли я, как косо смотрит на меня помощник сторожа. И осознал вдруг, что за много дней с тех пор, как умер маэстро, не поговорил по душам ни с одним человеком. Кроме, конечно, Джельсомины, но она была ребёнком, и привлекал её не я, а окружавшая меня таинственность. Я впервые с ужасом спросил себя: смогу ли я, как рассчитывал, сблизиться с кем-нибудь ещё хоть однажды или в самом деле стану подобием призрака, не вполне существующим, всем внушающим суеверный страх? Неужели время всё же отомстит мне за то, что обманул его? Я обещал тебе не жалеть себя, душа моя, но мне было очень тоскливо в те часы. Я ощутил, что заблудился и никогда не найду дорогу домой. Нужно было пережить это чувство и больше не искать. Под вечер следующего дня я расхаживал по нижней террасе сада, спрашивая себя, не плюнуть ли на разумные возражения Игнацио и не отправиться ли в город. Днём мне хватало терпения, чтобы работать, но теперь тревожное ожидание поглотило меня целиком. В конце концов я залез на стену и, болтая ногами в воздухе, стал всматриваться в листву, смыкающуюся над тропинкой. И когда уже я готов был спрыгнуть вниз и побежать по этой тропинке, среди сумеречной синевы мелькнуло что-то светлое. Я замер, подтянул к себе ноги, сел на корточки, как воробей: это мог быть Игнацио, но мог быть и кто угодно другой, ищущий меня. Листва качнулась, уступая напору широких плечей моего брата. Я выдохнул с облегчением, но тут же, присмотревшись, вздрогнул. Игнацио пригибал голову, безуспешно уворачиваясь от веток: отвести их руками он не мог, потому что держал на руках девочку. Одного взгляда мне хватило, чтобы заметить и её безвольную позу, и тёмные пятна на её платье. Я спрыгнул вниз и бросился им навстречу. — Они убили её? — вырвалась у меня первая ужасная догадка, пришедшая на ум. Игнацио покачал головой. — Я расскажу. Как бы нам перенести её в дом? Мне пришлось сбегать за помощником сторожа, чтобы тот помог передать Джельсомину через стену. Тело сестры было безвольным и холодным. Мне казалось, что она не дышит, но словам Игнацио я верил больше, чем собственным глазам, потому что хотел верить. Мы отнесли её в ту комнату, где я жил с начала лета, и уложили на мою кровать. Игнацио и я сели на полу, прислонясь головами к матрасу, и он рассказал мне, что случилось. Дурное предчувствие не зря заставило его оставить дела и снова прийти в родительский дом. Нелепый страх охватил две ближайшие к нашему дому улицы, то есть почти весь город. Соседи вспоминали всякую неприятность за последние недели: кто угодил молотком по пальцу, у кого исчезла кошка, у кого плесень попортила запасы — все винили колдовство, с которым связались дети. Болезнь, от которой плешивели куры, вызвала панику. Люди высыпали на улицу, сбежались к дому Джустино и требовали, чтобы тот выдал им дочь, хотя сами не знали, зачем. «Будь мать жива, — подумал я, — она бы нашла слова, чтобы утихомирить толпу и отправить по домам». Может быть, мне только так казалось. Кое-как городской глава собрал десяток мужчин, сохранивших рассудок, среди которых были мои братья и священник. Им удалось уговорить беснующихся людей, по крайней мере, от попыток разгромить дом портного. Взамен пришлось пообещать публичный суд над Джельсоминой, которую уже вслух звали ведьмой. Суд состоялся немедленно. Для моей бедной сестры, конечно, это было лучше, чем расправа обезумевших соседей, но всё равно ужасно. С полудня до вечера девочка стояла перед сотней знакомых, но неузнаваемо злобных лиц, слышала в свой адрес ужасные обвинения, и никто не решался прилюдно пожалеть её. Многие требовали сжечь или утопить в реке маленькую ведьму. Их пыл удалось остудить, только напомнив о том, что и другие дети рассказывали о дьявольских явлениях. Мысль о казни десятка девочек и мальчиков оказалась достаточно ужасной, чтобы образумить большинство. — Они решили, что Джельсомины больше не должно быть в городе, — никогда не видел Игнацио таким злым: от гнева его будто била дрожь. — Отца обязали или отослать её, или дать ей яд. — Ты ведь можешь забрать её к себе! — Не могу. Моя мастерская слишком близко, слухи туда уже дошли. Никто её там не примет. А ты понимаешь, что это такое — отправить девочку куда глаза глядят? Яд был бы бо́льшим милосердием. Я нахмурился, ухватив смутную догадку. — Джустино так и рассудил, верно? — Так, — кивнул Игнацио. — Ему дали срок до завтрашнего вечера. Я думал, сойду с ума, так быстро пытался решить, что мне делать. Ещё не окончился суд, когда Игнацио выхватил из толпы аптекаря, уволок прочь от площади и притиснул к стене за каким-то сараем. — Можешь сделать крепкое снотворное вместо яду? Так, чтобы любой подумал, будто девочка умерла? Больше её никто здесь не увидит, можете не бояться. Игнацио никогда, кажется, никого не бил, но умел принимать устрашающий вид. Аптекарь разумно рассудил, что огромные кулаки моего брата сулят ему больше неприятностей, чем ведьмы и черти из детских небылиц. Он сделал, как хотел Игнацио. Затем брат сказал отцу, что сам управится с Джельсоминой, чтобы Джустино не пришлось брать тяжёлое бремя на себя. Тому недолго хватило духу сопротивляться. Джельсомина была последним напоминанием о Дэниле. А он, насколько я его знаю, скучал по жене. — А что, если аптекарь дал ей снотворного, как взрослому мужчине? — спросил я, внутренне холодея. — Что, если для неё это всё равно что яд? Игнацио уставился на меня круглыми глазами. — Так может быть? — Откуда я знаю? Мы ждали. Целая вечность прошла, пока наконец Джельсомина не шевельнулась. Целую вечность я спорил сам с собой, бесконечно вопрошая: «Твоя ли это вина, Иво?» Должен ли я был убедить или припугнуть сестру, чтобы она молчала обо мне? Или просто мне никогда не стоило с ней заговаривать? Я со злостью пытался отбросить эти мысли. «Джельсомина — жертва болтливых языков и лупоглазого страха, только и всего», — говорил я себе, но чувствовал, что кривлю душой. Девочка, к нашему облегчению, проснулась. Её стошнило и несколько часов ещё лихорадило, но уже на следующий день она была здорова. Игнацио оставил нас около полуночи, вскоре после пробуждения Джельсомины. — Я должен вернуться и сказать отцу, что дело сделано. — А тело? — Придумаю что-нибудь. Надеюсь, он всё поймёт и не станет спрашивать. Я кивнул. — Вряд ли мы ещё увидимся, да? — Да, — сказал он. На том и закончилось наше прощание. О том, что мне нужно уходить поскорее, а Джельсомине придётся идти со мной, мы не говорили: это было ясно. Я рад обществу сестры, но говорить с ней трудно — гораздо труднее, чем рассказывать сказки. Кажется, она не вполне понимает, что домой не вернётся. Только чувствует себя в чём-то непоправимо виноватой. Я стараюсь отвлечь её, и вроде бы справляюсь, но было бы легче, если бы я сам не ощущал вины. Сейчас мы отправляемся к госпоже Консолетте в монастырь, и на то у меня есть три причины. Во-первых, я чувствую своим долгом поговорить с ней, потому что я один видел, как умер её брат, и я один знаю истинную причину его смерти. Во-вторых, меня беспокоит судьба виллы, которую мы так спешно покинули. Я не был в доме и не знаю, многие ли ценности там остались. Но дом и сад сами по себе кажутся мне ценностью — так много воспоминаний с ними связано. Есть надежда, что мои бывшие соседи не сожгут их в суеверной панике, но от старости вилла непременно придёт в негодность довольно скоро. Я думаю, Консолетта не захочет, чтобы рухнули стены, которые помнят Летис и их недолгое, смутное счастье. Если я хоть немного её знаю, она найдёт способ обо всём позаботиться, даже пребывая в монастыре. В-третьих, может быть, обитель сможет дать приют Джельсомине. Чем дольше я путешествую с ней, тем больше убеждаюсь, что взялся не за своё дело, когда решил позаботиться о ребёнке. В этот раз я позволил себе долгое вступление, потому что мне, душа моя, не с кем поделиться мыслями. Забавно, что именно с обретением попутчика я так остро ощутил своё одиночество. Оно, однако, неизбежно и поправимо, а мне стоит меньше жаловаться. Итак, душа моя, я должен продолжить сказку о Цветке и о тебе. Чем неудобнее мне становится продолжать эти письма, тем яснее я понимаю, что обязательно должен записать до конца всё, что собирался. В прошлом письме я впервые признался, что убил Амадео Канту. Теперь мне не от кого скрываться и, главное, тебе моё признание никак уже не навредит, а, напротив, даже обелит твою память. В прошлом же письме я писал, что никогда не чувствовал угрызений совести за это убийство. Для этого мне не нужно было уговаривать себя. Достаточно было вспомнить Канту, чтобы во мне снова поднялся весь тот гнев, который толкнул меня на ужасный шаг. Я признаю, что поступил ужасно, и не собираюсь раскаиваться, потому что раскаяние сделало бы мой поступок не только страшным, но и мерзким. Я защищал тебя и воздал по заслугам тому, кто на мою святыню покусился. Не всегда так дóлжно поступать, но всегда так поступают люди, которые по-настоящему что-нибудь любят. И всё же я пытаюсь вспомнить, что чувствовал, когда Канту умирал у нас в мастерской. Кажется, единственной моей мыслью было: «Это должно скоро закончиться». Я знал, что ему уже ничто не поможет, и ждал, пока Цветок поглотит его, и время было мутным и липким. Я не радовался. Но, если бы мне явилось свыше знание, как спасти Канту, я бы им не воспользовался. На следующее утро я осматривал куст, расстеливший по земле цветущие плети. Бледные лепестки будто пеплом были присыпаны, острые листья зло топорщились, норовя уцепить за одежду, за волосы, поранить руки. Младший брат моего Цветка родился из зависти и гнева. Он был красив и безобразен — таков, каким должен быть. Цветущий куст терялся среди зелени сада. Никто бы не заметил, что прежде его не было на этом месте. Никто бы тем более не заподозрил, что под его корнями лежит наша с тобой страшная тайна. И я не боялся, что моё преступление раскроют. Я был готов ответить за него когда-нибудь потом, там, где мне воздастся за всё множество грехов — и кощунственно спрашивал себя: а что значит один грех среди множества, и что значит одно лишнее наказание среди расплаты длиною в вечность? Но справедливость существует и в смертном мире, как бы многие несчастные не утверждали обратного. Она существует, пускай не всех настигает в срок. Преступление нельзя скрывать вечно. Рано ли, поздно ли, найдётся тот, чей голос громом разорвёт небо у тебя над головой. Кто-то скажет: «Ты — убийца», и тебе придётся бежать, или оправдываться, или признать вину, но покоя ты уже не увидишь, даже после того, как будешь думать, что улизнул. Теперь уже я точно знаю, о чём говорю. Моим обличителем стал капитан Буццарто. Твоё счастье, душа моя, что ты его не вспомнишь, потому что нарочно такого человека не вообразить. Не хочу оскорблять его: если бы он вцепился в меня одного, я бы его не ненавидел. Да и сейчас понимаю, что его ошибки — моя вина. Будь все воины мира подобны капитану Буццарто в верности закону, себе и своему господину, возможно, людям в нём жилось бы лучше. Не хочу оскорблять капитана Буццарто, но боюсь, что не сдержусь, потому что он сделал то, что сделал. Он — достойный человек, и он — сволочь. Если Канту я убил исподволь, то Буццарто задушил бы голыми руками. Теперь, впрочем, это неважно. Буццарто явился нам действительно как гром среди ясного неба, в тот день, когда я уже уверился, что мне всё сойдёт с рук. Это был хороший день. Я поддался на твои уговоры и согласился прогуляться. В получасе скорого шага от сада Кваттрокки раскапывали гробницу какого-то патриция, и ты звал меня туда с тех пор, как закончил проект часовни. Ты очень кстати вытащил меня из мастерской. Я не вполне оправился от содеянного и не находил себе места. Это были даже не муки совести. Мои мысли метались: то я чувствовал беспредметный ужас, то смотрел на тебя и говорил себе, что поступил верно, а в целом ни на чём не мог сосредоточиться. С Дезидери я не виделся несколько дней. Меня тянуло к нему, и в то же время я не хотел его видеть, боясь, что он заговорит о Канту. Писать я тоже не мог: брался за кисть и через несколько минут в досаде её отбрасывал. А в саду меня подстерегал бледный брат Цветка, и я, проходя мимо, всякий раз бездумно застывал перед ним. В иные моменты мне трудно было поверить, что странная смерть Канту мне не приснилась, что в действительности он мёртв и это сделал я. Ты пытался утешать меня, и это стоило всех моих душевных метаний. Мы спускались по выбитым в земле ступеням, когда я спросил: — Как ты думаешь, Канту был хорошим архитектором? Ты приостановился, вскинув на меня вопросительный взгляд. — Если хорошим, — продолжал я, — вдруг из-за меня он не успел создать что-то великое? — Все хорошие идеи он израсходовал, если ухватился за чужую. Я был тебе благодарен за эти слова, и всё же они покоробили меня. — Непривычно слышать от тебя такие злые вещи, Нетти. Ты некоторое время смотрел, не моргая, мне в лицо, стоя ниже на пару ступеней. Сверху солнце пекло нам головы, а снизу веяло сырым холодом — то ли из подземных чертогов, то ли от твоего взгляда. — Если бы ты знал, сколько здесь было злости, — ты коснулся рукой своей груди, — интересно, ты бы сделал то же, что сделал? — Нетти! — я соскочил на следующую ступень, чтобы встать к тебе ближе. Оскользнулся на грязи, скатился ещё чуть ниже, схватил твою руку, которую ты вытянул в испуге от моего резкого движения. Рассмеялся, полусидя на грязном скате, чувствуя, как моя одежда пропитывается грязью, и глядя на тебя снизу вверх. Поманил тебя, чтобы ты наклонился, и сказал громким шёпотом: — Если бы ты сам сказал мне его убить, я бы это сделал. Я тут же испугался, что ты отшатнёшься и упрекнёшь меня. Ты не сделал ни того, ни другого. Потянул меня вверх, помогая подняться. — И если бы я знал наверняка, что ты после от меня отвернёшься, — продолжал шептать я, заглядывая тебе в лицо, — я бы всё равно это сделал. Но ты не представляешь, как я боялся. Я думал, ты больше никогда со мной не заговоришь. Две пары ног едва умещались на земляной ступени, мы стояли очень близко друг к другу, и я ощутил мучительное желание тебя поцеловать или хотя бы коснуться твоего лица. Возможно, я не сдержался бы, если бы мои руки не были в грязи. — Что сделано, то сделано. Не думай больше об этом. Давай посмотрим на то, о чём стоит думать, — и ты, отвернувшись от меня, продолжил спускаться в раскоп. Стены гробницы погрузились в землю на человеческий рост. Своды кое-где обвалились, и в зал, куда мы прошли из раскопа через арку, сквозь проломы столбами бил свет, полный сияющих пылинок. Казалось, эти колонны из воздуха и золота поддерживают древние стены вернее, чем камень. Я остановился, задрав голову, но ты направился уверенно к дальней стене. Обернувшись, позвал меня по имени. Я подошёл ближе. Ты вытянул руку, коснулся надписи чуть выше уровня наших глаз. Квадратные буквы глубоко врезались в камень и читались по-прежнему отчётливо, несмотря на прошедшие века. Я прищурился, взывая к своим познаниям латыни, таким же мёртвым, как сам язык. Ты перевёл вслух: «Камень, сохрани моё имя. Я делал всё, чтобы не исчезнуть, но срок пришёл. Флавий». Я повёл плечами, стряхивая мурашки. — Знаешь, что странного в этих словах? — спросил ты, обводя пальцем буквы. — Каждое из этих слов странно, — засмеялся я. — Да, потому что среди членов похороненной здесь семьи нет никого с таким именем. По крайней мере, никого известного. — Кто это тогда? — Кто угодно. Слуга? Архитектор? Отвергнутый сын? Всё может быть, и может быть совсем иное. У меня в груди защемило от тоскливой жалости к этому неизвестному Флавию. Какое здесь было великолепие, когда он жил — и что осталось? Мрамор испачкан мокрой землёй, наши ноги оставляют в грязи отпечатки. Солнце заглядывает под своды, где никогда не должно было беспокоить почивших патрициев. — Значит, случилось то, чего боялся этот Флавий: он исчез. — И да, и нет. Имя осталось. Мы замолчали. Ты рассматривал надпись. Я рассматривал тебя. Ты касался камня кончиками пальцев, а мне снова приходили на ум бесстыдные рассуждения Дезидери: «Представь, что с таким же отстранённым, но пристальным интересом он будет прикасаться к тебе». Мурашки пробежали по моей спине, и я поспешил отвернуться. Двойным кощунством казалось допускать подобные мысли в этом месте. Я спросил, глядя в потолок: — Ты покажешь эту надпись… кто тут сейчас руководит раскопками? Словом, своим приятелям. — Если они не дураки, то сами скоро найдут. А пока оставим её себе. Мы оставались внизу ещё некоторое время. Ты зарисовывал внутреннее устройство гробницы, я делал наброски с твоей фигуры — первые наброски с тех пор, как не стало Канту. Ты что-то рассказывал мне об античных обычаях. Я сетовал, что мы не прихватили с собой воды. Не знаю, кто подсказал Буццарто, где нас искать, и долго ли он ждал. Может быть, это теперь мне так кажется, может быть, мои нервы были расстроены после убийства, но меня кольнуло дурное предчувствие, как только я заметил коренастого мужчину, сидящего на обломке колонны в жидкой тени от акации. Его широкое лицо раскраснелось от жары. Увидев нас, он поднялся и жестом попросил остановиться и подождать его. — Вы, должно быть, Ризанетти, — он перевёл взгляд от тебя ко мне. — И Иво. Так вы себя называете? Он был уже не слишком молод и выглядел, как человек, которого воображаешь себе, говоря о бравом воине: коренастый, полнокровный, с вечно осипшим голосом. Глядя на Буццарто впервые, думаешь, что он должен быть прост и прям, как палка. Это обман, куда более коварный, чем вторые глаза Кваттрокки и чем все уловки Канту. Вопрос Буццарто прозвучал так, будто в правдивости каждого нашего слова он сомневается, начиная с имён. Это озлило меня — и вместе с тем я понял, что пришли по мою душу. Я улыбнулся: — Это верно. А как вы себя называете, мессер? Он сухо представился, и я припомнил, что вроде бы слышал его имя в доме Кваттрокки. — Так вы служите Джироламо? — Ему одному всю жизнь. И сейчас он обеспокоен исчезновением Амадео Канту. Только потому, что ты стоял рядом, мне хватило самообладания не вздрогнуть, не измениться в лице, не сказать поспешных слов. Я взглянул на тебя, будто вопрошая, понимаешь ли ты, о чём речь. — Исчезновением? Кажется, Амадео был при смерти, когда передал Ризанетти свой последний заказ. — А мне кажется, что это очень на него не похоже. Я улыбнулся шире: — Что именно, капитан? — Всё вместе. Не помню, чтобы Амадео болел хоть раз за все те годы, что я его знал. И тем более не помню, чтобы он хоть раз в жизни уступил сопернику. Не представляю, чтобы он на это согласился иначе как под страхом смерти. Я перестал улыбаться, словно только что осознал в словах Буццарто двойную подоплёку. — Вы думаете, Амадео мёртв? — Думаю, он убит. — Но я видел его в день последнего разговора с Джироламо. Амадео в самом деле колотила такая лихорадка, что зуб на зуб не попадал. Достаточно было поздороваться с ним, чтобы это заметить. — Это видели не вы один. — Так и что же? — я в непритворном нетерпении притопнул ногой. Буццарто больше рассматривал нас, чем расспрашивал, но я ждал, что в любую секунду он попытается застать меня врасплох каким-нибудь подлым вопросом. «Нельзя подставить Нетти», — только и мог думать я. Меня начинало лихорадить не хуже, чем Канту перед смертью, и я боялся выдать себя. — Я утверждаю, что Канту отравили. И вам так же очевидно, как мне, кому это могло быть необходимо. Я нахмурился. — Мы не сможем вам помочь. Ризанетти не было в городе в последние дни перед исчезновением Амадео, у него точно нет для вас полезных свидетельств. — А вы? И тут меня как громом поразила единственная мысль: «Служанка». Служанка видела меня, когда я был в гостях у Канту. Как я мог не подумать об этом раньше? Впервые в жизни я возблагодарил отца за смуглую кожу, доставшуюся мне в наследство: может быть, Буццарто не заметил, как я побледнел. — Я поздравлял Канту с новым заказом от Кваттрокки — тогда он был здоров. Затем видел его, когда он пришёл к Джироламо в последний раз, и он был болен. Боюсь, это тоже вам не слишком полезно, капитан. Обидно, что ради этого вам пришлось лезть за нами в грязь. Почему вы не дождались, пока мы вернёмся? — Хотел взглянуть, чем вы занимаетесь на досуге, — Буццарто отошёл от нас и заглянул в раскоп. Добавил, не оборачиваясь: — Не смею задерживать, у нас ещё будет время поговорить. Ждать следующего разговора пришлось недолго. Мы едва успели переступить порог мастерской, как на крыльце послышались грузные шаги. Тяжёлый сапог упёрся в дверной откос, не позволяя створке закрыться. Дверь толкнул один высокий мужчина в форме городского стражника, за ним последовал второй. Последним порог переступил Буццарто. — Я арестую вас по приказу Джироламо Кваттрокки. Весь обратный путь я думал, что именно с такими словами Буццарто явится к нам, но не думал, что так скоро. Ужас схватил меня за горло, и я рад, что растерялся, иначе стал бы требовать, чтобы меня арестовали одного. Это дало бы Буццарто лишнюю подсказку, и я бы только вернее погубил тебя. — По какому обвинению? — спросил ты. Твой голос, тихий и такой спокойный, будто ты интересовался, как дела в городе, заставил меня вздохнуть ровнее. Я всё ещё не рассуждал здраво, не успел подумать, что у Буццарто нет ничего, кроме догадок. Я только знал, что не позволю тебе расплачиваться вместе со мной. — В убийстве Канту ради заказа на проект, — Буццарто несколько мгновений глядел на тебя из-под сдвинутых бровей. Он ждал, может быть, что ты забеспокоишься и отведёшь взгляд. Но ты изучал его в ответ с таким же пристальным интересом, даже чуть склонил голову набок. На месте Буццарто мне бы стало жутко. Может быть, поэтому он оставил тебя и уставился на меня. — Посредством сообщника или его руками — это нам предстоит выяснить. Я стиснул зубы. «Придётся признаться. Наверняка придётся. Что ж, Иво, сделал — отвечай, но с головы Нетти ни один волос упасть не должен», — думал я, когда из мастерской нас вели через сад, а затем по лестнице в подвал дома. Там нас заперли в погребе для хранения льда и мяса. Думаю, это помещение выбрал Буццарто, чтобы мы ощущали себя как можно тревожнее. В особняке Кваттрокки хватало менее вычурных мест, где можно было бы передержать преступников в ожидании допроса. В который раз я повторю, что мы должны благодарить Дезидери. Если бы не писал тебе этих писем, возможно, я никогда не осознал бы в полной мере, как много он сделал для меня и, что намного ценнее, для тебя. Вряд ли его лично уведомили о нашем аресте. Буццарто разжёг подозрения Кваттрокки, и тот, я думаю, был зол на Дезидери: это ведь Джакомо привёл преступников в его дом. Тем не менее, часа не прошло, как за дверью погреба зазвучал возмущённый голос. Я узнал его сразу, хотя очень давно не слышал такого тона: с тем же выражением Джакомо когда-то кричал на меня. Отворилась дверь в погреб. Джакомо влетел в темноту, едва не столкнулся со свиной тушей, подвешенной к потолку, и с криком отдёрнулся: нервы его были натянуты до предела. Следом вошёл стражник, столь же недовольный, сколь смущённый. Видимо, он шёл за Дезидери от самого входа в погреб: сначала пытался остановить Джакомо, а затем отбивался от требований открыть дверь. Я смотрел на них исподлобья, обхватив себя руками, и сам не знал, что чувствую. Появление Дезидери убедило меня в безнадёжности положения, ведь он мог свидетельствовать против меня. И вместе с тем доставило какую-то мрачную радость, будто я ждал человека, на котором смогу сорвать порождённую страхом злость. Джакомо глазами бешеной кошки всмотрелся в полумрак. Как только увидел меня, лицо его задёргалось. — Ты! — он вытянул руку в мою сторону. Подскочил ко мне и схватил за плечи, так резко, что даже стражник сделал шаг в нашу сторону. Дезидери встряхнул меня со всей силой, на какую были способны его слабые руки: — Ты этого не делал, верно? — он сделал странный акцент на слове «верно», но заметный только мне, потому что я слишком хорошо знал, как он обычно говорит. — Ты сказал им, что этого не делал? — Я сказал им, что Нетти не виноват. — И правильно сказал, потому что это чистая правда, я знаю, — Дезидери закивал, как восточная статуэтка с пружиной в шее. — Только не вздумай наговаривать на себя, чтобы его покрыть, слышишь, Иво? — Я не… Он хлопнул меня по губам. Я замолчал, ошеломлённый, а Дезидери зашипел, склонившись так близко, будто хотел меня поцеловать: — Такое враньё никому не поможет, — снова он сделал необычный акцент на слове «враньё». — Ты погубишь его и себя, если вздумаешь давать ложные признания. Буццарто настаивает, что вы действовали вместе. Если ты по безмозглости своей вздумаешь ценой собственной шкуры защищать Ризанетти, Буццарто убедится, что прав. И тогда уж вытащит из вас все признания, какие пожелает. Я понимал, что следует послушаться. Но я был весь как натянутая струна, и мне нужно было хоть огрызнуться в ответ. Не исключаю, что если бы я сдержался в тот момент, то через пять минут разрыдался бы. — Да я слова этим свиньям не скажу! — выпалил я и не без удовольствия покосился на стражника. — Ты понятия не имеешь, как они будут спрашивать, — Дезидери снова встряхнул меня. — Знаешь, чем знаменит Буццарто? Двумя вещами, — он выставил перед моим лицом два дрожащих пальца. — Во-первых, спас Джироламо жизнь, чем заслужил особые права. Во-вторых, выбил столько признаний в колдовстве, сколько ни одному доминиканцу не снилось. Паоло рассказывал мне, что он творил. Не стану повторять, но сам рассуди, что нужно делать с человеком, чтобы он счёл избавлением смерть на костре. — А вас не обвинят в богохульстве, господин Джакомо? — усмехнулся я. Он в досаде оттолкнул меня. Сделал шаг прочь, снова обернулся. — Ты понял меня или нет? Если вас будут допрашивать, то обоих сразу. Хочешь помочь Ризанетти — проглоти свой поганый язык. Любому дураку очевидно, что ни один из вас не располагал ни малейшими средствами, чтобы кого бы там ни было отравить! — его голос взлетел на высокие ноты и зазвенел под сводами погреба. Я потупился. Джакомо добился того, чего хотел: привёл меня в чувства. Как было бы просто, если бы я мог бездумно пожертвовать собой! Но мне предстояло изворачиваться в долгой и хитрой игре, и такая расплата была куда соразмернее преступлению. — Иво, ты понял? — повторил Дезидери. — Он понял, — ответил за меня ты. — Вы слишком беспокоитесь. Вся наша благодарность не в силах искупить ваших забот. — Благодарность! — Джакомо горестно возвёл глаза к потолку. — К дьяволу ваши благодарности, я завтра проснусь седым! Ты тоже не вздумай что-нибудь выкинуть, Ризанетти. И он выбежал так же скоро, как вошёл в камеру, ни слова не сказав стражнику. На этом хлопоты его не закончились: как я узнал позже, переговорив с нами, Джакомо бросился к Паоло, чтобы склонить того на нашу сторону. Дезидери спас нас от глупостей, которые я мог бы вытворить, хотя твою участь только отсрочил. Долгие сцены допросов в присутствии Буццарто, Джироламо, Паоло и Джакомо мне неприятно вспоминать. Слишком много раз мы все повторяли одно и то же. К нам с тобой почти не прикасались, но я чувствовал себя таким обессиленным, будто меня волоком протащили через весь город по разбитой колее. На допросах я понял, о чём предупреждал Джакомо. Буццарто задавал вопросы так, что всё мои внутренности сжимались в холодный комок. Здравый смысл подсказывал, что без разрешения Джироламо, которое тот не спешил давать, никто не причинит мне боли. Но что-то животное внутри меня вопило: беги прочь от капитана — для него ты уже не ближний, которого следует возлюбить, ты преступник, ты муха, пойманная за крылышки, он покалечит тебя и раздавит, ни одной целой кости в тебе не останется, ты сам не будешь уже считать себя человеком. В отдельные минуты этот страх затмевал даже моё беспокойство о тебе, душа моя, и я оправдывался, спасая себя одного. Джироламо, на наше счастье, не разделял энтузиазма Буццарто. Капитан был одержим справедливостью. Джироламо знал, что не всегда справедливость — благо. Он много лет держал зуб на Канту, и вполне мог позволить себе такую маленькую месть, как закрыть глаза на его исчезновение. Буццарто же немногое мог предоставить в доказательство нашей вины. Канту обманул тебя, но разве это обязательно значит, что ты решил его отравить? Я был в доме Канту (мне пришлось, изображая смущение, рассказывать, будто я из зависти к тебе решил поздравить его с заказом), но служанка видела, что мы с ним пили одно и то же вино. Все допрошенные аптекари в округе подтвердили, что яда я не покупал. Ничего похожего на яд не нашли и при обыске мастерской. В довершение ко всему, врач, к которому Канту обратился, по всей видимости, пока цветы не начали прорастать сквозь его кожу, сказал, что за последние недели в городе было несколько случаев лихорадки, и один мальчик умер примерно в то же время, что и Канту. При мне нашли мешочек из-под семян. Но он был пуст, а Дезидери сказал, что это подарок из его коллекции. Его порука не нравилась Буццарто, зато Джироламо признавал её убедительной — скорее всего, потому, что желал нас оправдать и поскорее закончить дело. Через четыре дня нас перевели на первый этаж, в маленькую угловую комнату без окон, а на седьмой день отпустили. Джироламо вёл себя так, будто ничего между нами не произошло. Буццарто тут же исчез: как мы не видели его до обвинения, так перестали видеть после оправдания. Мне хватило наивности решить, будто он сдался. Это прозвучит странно, но семидневное заключение что-то успокоило в моей душе. Ничего ужасного с нами не произошло, но я успел передумать и испытать достаточно, чтобы свобода показалась знаком искупления. Божий промысел виделся мне в том, что убийство осталось без разоблачения, несмотря на то, как близко к правде подобрался Буццарто. «Может быть, Господь прощает меня? — размышлял я. — Нет, это кощунство, но, во всяком случае, Он не позволит пострадать Ризанетти». Хорошо, душа моя, что я не знал, как жестоко ошибаюсь, не то обезумел бы и кто знает, что ещё бы наделал. На некоторое время я предался той жизни, которую описывал тебе в предыдущих письмах. Мы с тобой снова работали под одной крышей, но теперь много моих сил уходило на связь с Дезидери и гораздо меньше оставалось для красок и сада. Мне до сих пор трудно дать имя тому чувству, которое во второй раз привязало меня к Джакомо. Оно не походило на мою детскую влюблённость, но не ограничивалось и вожделением. Смею думать, что и для Джакомо дело было не в одном только желании развлечься. Мы оба были одиноки там, в Риме. У меня был ты, но всё больше в моём сердце появлялось чувств, которые я не мог с тобой разделить. У Джакомо был Паоло и несколько ещё приятелей, но никому из них он по-настоящему не доверял. Сестра отвечала на его письма редко, и он жаловался мне на краткость её посланий. Нас же с ним связывало общее прошлое и общая тайна о моём преступлении. Мы могли быть честны друг с другом, не скрываться, не играть лучших людей. Да, было не только вожделение — но вожделение было и порой стояло выше прочего. До того, как встретились снова, мы редко могли дать волю своим желаниям. Мне было проще, чем Дезидери: я рисковал куда меньшим, моя репутация мало что значила. А впрочем, нет смысла мериться. Голодный бродяга, оказавшись на пиру, рискует умереть от обжорства, потому что не сможет остановиться, набивая живот. Мы были голодными бродягами и так же не умели себя сдержать. Оттого, как хорошо мы друг друга знали, особенно легко было потерять всякую меру. Обычно я приходил к Дезидери. Но раза три или четыре он навещал меня, когда тебя не было в мастерской. Это случалось всякий раз после того, как я заявлял, что наша связь мешает работе и в ближайшую неделю я не хочу его видеть. Меня злили его непрошенные визиты: в мастерской нас могли застать. Но выгнать его у меня никогда не получалось, потому что сначала я подпускал его опрометчиво близко для поцелуя, а затем не находил в себе сил отступить ни на шаг. Как-то раз мой страх едва не сбылся. Один из приятелей-художников, которых я завёл за время пребывания в Риме, решил явиться ко мне без предупреждения. В любое другое время я бы обрадовался ему. Но, когда он затарабанил в дверь, я был в самом беззащитном и неловком положении, а к тому же на полпути к блаженству, совершенно не готовый бежать и прятаться. Джакомо, чуть отклонившись назад, прижимался лопатками к стене, я льнул к нему всем телом, и мы ласкали друг друга, запустив руки под одежду. Я прятал лицо на его плече, стараясь дышать тише. Он, напротив, не стеснялся издавать самые бесстыдные звуки, заставляя меня нервно дёргаться. Я просил его не шуметь, и Дезидери смеялся в ответ. Его это забавляло, а меня волновало сильнее, чем я хотел бы признаться. Когда раздался стук, первой моей мыслью было: «Нас кто-то услышал!» Мучительно вздрогнув, я дёрнулся прочь от Джакомо, но он не пустил меня: плотнее сомкнул ладонь на моей плоти, а другой рукой удержал за талию. — Не мечись, — шепнул он. — Что ты, выйдешь в таком виде? А куда я подамся, если твой гость задержится? Не так уж долго мне было привести себя в порядок, да и присутствие Дезидери в мастерской вряд ли смутило бы кого-то. Но в тот момент я был до того смущён и ошеломлён, что каждое его слово казалось мне разумным. — Иво! — крикнул мой приятель из-за двери. — Ты там? — Ответь ему, — подсказал Джакомо. Мне не пришло в голову, что лучше бы притвориться, будто в мастерской никого нет. Я отозвался: — Да, Нино, я немного… — мой голос прервался, потому что рука Джакомо, удерживающая меня там, где продолжало пульсировать возбуждение, двинулась. У меня едва колени не подкосились. Дезидери тихо засмеялся мне в ухо. — Я не могу сейчас открыть! — Да сиди, где сидишь, разве у меня нет рук? — и он в самом деле толкнул дверь, должно быть, рассудив, что я занят работой и не могу отвлечься, чтобы встать ему навстречу. У меня всё похолодело внутри. От взгляда Нино нас скрывала ширма, но ему ничего не стоило обойти её в несколько шагов. — Стой! — вскрикнул я и тут же зажал себе рот ладонью, потому что пальцы Джакомо сделали ещё несколько уверенных движений. — Ты должен взглянуть! Что за мысль мне пришла… это, чёрт подери, это будет шедевр, если я только… Просто взгляни! Я понял, что Нино приволок мне этюд. С какой радостью я бы разделил его восторг в любое другое время! Но теперь нельзя было позволить ему сделать ни одного лишнего шага вглубь мастерской. — Нино, я нездоров, — мой сдавленный голос звучал вполне правдоподобно. — Я приду к тебе завтра. — Нездоров? — Нино остановился: я перебил его порыв. Он горестно выдохнул: — А… жаль. Тебе нужно что-нибудь? — Нет-нет, лучше иди, я сам зайду к тебе завтра, если поправлюсь, — я попытался оттолкнуть руку Джакомо, но слишком усердствовать не мог, опасаясь наделать шуму. Он беззвучным смехом щекотал мне шею. — Может быть, позвать к тебе врача? — Нет! — клянусь, я не собирался так кричать, если бы не Дезидери: он знал моё тело слишком хорошо. Я кашлянул, пытаясь оправиться. У меня пылало лицо. — Ризанетти уже ходил за врачом, — это я сказал почти спокойно. — Спасибо, Нино. Когда за ним закрылась дверь, я обернулся к Дезидери, не зная, кричать на него или смеяться. В первую секунду мне хотелось дать ему пощёчину. Никогда я, однако, не смог бы его ударить даже в шутку, сколько бы раз ни думал, что хочу этого. Вместо того, чтобы хоть оттолкнуть его, я схватил его лицо в ладони и, приникнув лбом к его лбу, вопросил сердито: — Очень смешно тебе было? — Да и ты, вижу, остался доволен. — Нино точно обидится на меня. — Брось, он забудет обо всём через час и завтра будет так же рад тебя видеть, как обычно. Я поцеловал его. Он остался у меня ещё на час или около того. Зачем я рассказываю тебе так много о Дезидери? В моей сказке он играет одну из первых ролей. Без него бы, в сущности, и сказки не было. Но иные моменты, которые я пересказываю тебе, может быть, ты сочтёшь лишними. Пропусти их, если пожелаешь, но я сам отчего-то пропустить не смог. Душа моя, в письмах к тебе я не всегда стремился сохранить нашу память — это их предназначение я понял лишь после того, как потерял тебя. Но с самого начала я писал, пытаясь найти замену живым беседам с тобой. Когда мы говорили, я тоже говорил тебе много лишнего, но всё в моей голове вставало на свои места. В этом письме я подхожу к самым трагическим событиям нашего прошлого. Джакомо не стало раньше, чем тебя, и встретить его снова я не надеюсь до тех пор, пока не умру, то есть пока не перестану водить смерть за нос, на что мне ещё долго не хватит духу. Мне тяжело вспоминать о нём. Сколько я знаю Дезидери, столько мысли о нём причиняют мне страдание в большей или меньшей степени. Я хочу дать имя нашей связи с ним, но не нахожу подходящего слова в человеческом языке. Знаю одно: никогда в жизни я не был от него свободен, даже когда полагал иначе. И сейчас не знаю, освободился ли. Супруги клянутся: «пока смерть не разлучит нас», но что-то в этой клятве упущено. Потому я и пишу тебе сейчас много лишнего и, возможно, бессвязного. Я вспоминаю о нём и задаю себе одни и те же вопросы, на которые не надеюсь ответить. Только вспоминаю и записываю. Не важно, в конце концов, кем мы друг другу были. Важно то, что моё имя от имени Дезидери уже никак не отделить. Теми же вопросами я мучился той осенью, когда пришло письмо от маэстро. Я чувствовал, что под одной крышей с тобой и в двух шагах от Дезидери я не могу дышать и тем более писать. Нужно было уезжать — я понимал это, но сердце моё сжимала тоска при этой мысли. Я будто предчувствовал, что если мы расстанемся, то надолго, если не навсегда, что твоего первого успеха как архитектора я не увижу и не поучаствую в нём. Маэстро выручил меня в очередной раз, как обычно, сам того не зная. Новость о его болезни не оставила мне выбора. Я понимал: если Коппола пишет, что дела его плохи, значит, он при смерти, и нужно спешить. Ты не предлагал поехать со мной. Мы оба понимали, что тебе нужно остаться в Риме. Кваттрокки будто бы по-прежнему благоволил тебе. В саду несколько строителей под твоим руководством уже вбили колышки, размечая место, где вот-вот должны были начать строительство часовни. Пиктаринтум рос, расцветая, как каменный сад, новыми фантастическими деталями. Ты без устали рисовал античные постройки и казался снова счастливым. Я знал тебя достаточно хорошо и понимал, что мой отъезд не может сильно беспокоить тебя, пока ты увлечён таким множеством вещей. В то же время меня задевало твоё кажущееся равнодушие. Ты, кажется, ни словом не намекнул, что будешь скучать по мне. «Оно и к лучшему, — говорил я себе. — Если не хочешь своим грехом заразить Нетти, самое время вам отдалиться друг от друга сейчас, когда в твоём сердце созрели неправильные чувства». Но в следующую секунду я воображал, как буду снова жить так, будто никогда тебя не знал, и в груди становилось пусто и больно. Если я был вне мастерской, то бежал обратно, чтобы просто увидеть тебя. Если уже находился с тобой рядом, то бездумно подходил ближе, наблюдал за твоей работой, задавал бессмысленные вопросы, лишь бы ты со мной поговорил. Обращал ли ты внимание, что я веду себя странно? Думаю, нет. Чуть меньше недели мне понадобилось, чтобы подготовиться к поездке. Прощание с тобой вышло пустым и неловким. Мои вещи уже погрузили в повозку, я вошёл в мастерскую, ты поднялся мне навстречу, и некоторое время мы стояли друг против друга. Твои пасмурные глаза пристально всматривались в меня, как в первый день нашей встречи, как много раз до расставания. Ты молчал. — Мне пора, — сказал я. — Да, — сказал ты. — Я напишу тебе, как только доберусь. — Да. — И ты пиши мне, Нетти. И присмотри за цветами хоть немного. — Да. «Да скажи же мне что-нибудь ещё! — взмолился я мысленно. — Хоть пожелай удачной дороги. Хоть пару пустых слов ещё добавь». Ты молчал, не спуская с меня глаз, будто заметил что-то новое в моём лице. Обида обожгла мне сердце, так сильно, что горло перехватило. Я махнул тебе рукой, развернулся и зашагал прочь. Мы условились попрощаться с Дезидери, и он, ожидая меня, вышел в сад. В тот миг я обрадовался ему. Я знал, что он не промолчит. И знал также, что с ним в самом деле надеюсь больше никогда не увидеться. Хоть одним прощанием я должен был в тот день подвести черту, чтобы в Венеции что-то новое началось в моей жизни. Мне подумалось вдруг, что я ни в чём не хочу упрекать Джакомо. Я хотел сказать ему что-то красивое. В последний раз повести с ним себя так, чтобы потом при воспоминании не прятать лицо в ладонях от стыда. — Ты был прав, — сказал я, подойдя к нему. Он асимметрично изогнул брови: — О котором случае из множества речь? — Ты говорил, что я всем тебе обязан. Это правда. Всё, что имею сейчас — хорошее, плохое — я получил или от тебя, или через тебя. А в ответ достаточно крови тебе попортил. Прости меня, моя проклятая любовь. Он поморщился. — Не зови это любовью хотя бы сегодня. Его слова не задели меня. Я засмеялся. — Ты первый мне растолковал это слово. — Я был глупее, — он коснулся моего подбородка. — С трудом верится: я был тогда, как ты сейчас. Я потянулся, чтобы поцеловать его. Он ответил не спеша, с мнимой нежностью, так хорошо мне знакомой. — А я вряд ли поумнею, — сказал я, отстранившись. — Буду жить с тем, чему ты меня научил. — Прощай, — Дезидери пропустил прядь моих волос сквозь пальцы и отступил на шаг. — И удачи. — Прощай, — сказал я. Как было бы хорошо, если бы то и вправду оказался наш последний разговор. Как много бы я отдал, чтобы так оно и было. К выходу из сада я проходил чуть в стороне от мастерской. Её стены, отражающие утреннее солнце, светились сквозь зелень сада. Я ускорил шаг, не желая ещё сильнее затягивать расставание, и тут услышал твой голос: — Иво! — позвал ты. Я увидел, что ты стоишь на крыльце. Вообрази, душа моя, как я ждал от тебя ещё хоть одного слова, если сорвался с места и побежал поперёк тропинок, пригибаясь под ветвями, к тебе, не рассуждая, зачем ты можешь меня звать, просто навстречу твоему голосу. У крыльца я замедлил шаг. Мне подумалось, ты зовёшь меня, потому что я забыл что-нибудь, и почти устыдился своего порыва, но ты быстро сошёл со ступеней. Приблизился ко мне и обнял. У меня в груди будто разбился сосуд, полный огня. Снова стало горячо и больно, но совсем не так, как от обиды. Я обнял тебя в ответ — не обнял даже, а вцепился в тебя, щекой прижался к твоей щеке, закрыл глаза. Мне казалось, я никогда не найду в себе сил разомкнуть объятия, и страшно было, что ты первым захочешь это сделать. — Без тебя будет очень темно, — сказал ты так тихо, будто я мысли твои услышал. — Прямо как раньше, до Копполы. Я вздрогнул, чуть подался назад, заглянул тебе в лицо. Встряхнул головой, зашептал горячо: — Нет, Нетти, что ты говоришь такое? Со мной или без меня, у тебя здесь светлое будущее. Ты станешь знаменитым. Все узнают, как ты талантлив, и никто не усомнится, — я улыбнулся, воображая то, о чём говорю. — Нетти, вот увидишь, если вдруг я задержусь в Венеции, то меня настигнут новости о твоей часовне, о том, как она ни на что в мире не похожа, и мне ничего не останется, кроме как ехать обратно и смотреть на неё своими глазами. Глаза твои были пасмурны, как облака, полные холодного дождя. — Страшно оставаться без тебя, — сказал ты. — Почему же ты раньше не сказал? — я бестолково гладил тебя по лицу. Мне казалось, я теперь ни шагу не смогу сделать прочь. — Но ты ведь не можешь не ехать. — Не могу. Но тут ты не один. Ты ведь сдружился с людьми там, на раскопках, верно? Это чудесные люди, учёные, архитекторы. Может быть, и кто-то из моих приятелей тебя навестит. Ты не будешь один. Я буду писать тебе. Ты устанешь читать мои письма, обещаю тебе, Нетти. Ты кивнул. — Всё будет в порядке, — сказал ты. — Всё будет очень хорошо, — я поцеловал тебя в лоб. Я заканчиваю это письмо, находясь в маленькой гостинице. Сейчас ночь, Джельсомина спит, а я сижу за столом и пишу уже несколько часов. Я мало спал в последние дни, у меня болят глаза от усталости, а между тем я знаю, что нервное возбуждение не даст мне и сегодня сомкнуть глаз. Душа моя, ты знаешь, о чём я думаю? Одна мысль всё ближе подбирается ко мне, когда я смотрю на спящую сестру. Я всё больше ощущаю себя проклятым. И что хуже всего, проклятье моё губительно для других. Первыми, кто пострадал от него, стали ты и Дезидери. Перед тобой и перед ним я, бесспорно, виноват, но оправдываюсь немного тем, что не мог предугадать всех последствий. А если бы и знал что-то заранее — я пытался расстаться с вами обоими, но то было невозможно. Законы человеческих судеб необъяснимы. Однако Джельсомина и моя семья — совсем другое дело. В новой своей жизни я знаю, что Цветок не только оберегает меня, не только делает меня лучше в чужих глазах и не только хранит мою память. Цветок делает меня ядовитым. И я не знал, что могу отравить чужую жизнь, сблизившись с кем-то так незначительно, как со своей маленькой сестрой. Это ли не справедливая расплата для того, кто обманул время? Что я буду делать, если не смогу сблизиться больше никогда и ни с кем? Невозможно придумать более жестокого наказания, чем вечное одиночество с сожалениями вкупе. Господь знал это, когда карал Каина. Разве я Каин? До утра осталось немного. Когда Джельсомина проснётся, то уж не даст мне спать. Это значит, я должен отдохнуть сейчас хоть пару часов. Душа моя, сегодня я не могу найти для тебя ни одного ободряющего слова. Прости мне эту слабость. Завтра я снова буду весел, обещаю тебе.