Все мои лучшие песни я посвятил тебе

      Октябрь 2014       Тёмное сизое утро застало их переплетёнными туго, как сыр-косичка, жмущмимся друг к другу под тонким холофайберовым одеялом. Шёл девятый час. У Сатору вот-вот должна была начаться пара в училище, у Сугуру — в проклятущем Политехе. Будильники отзвенели больше часа назад, понадрывались, поверещали и замолкли, признав поражение. Среди сброшенных с расправленного дивана подушек и покрывал, стянутой в попыхах одежды и обуви глухо вибрировал телефон.       — Са-мтфру, — Гето насилу оттащил от себя не желавшего разрывать поцелуй Годжо. — У тебя телефон.       Ловкие музыкальные пальцы скользнули под резинку трусов, ласково огладили стремительно твердеющий член. Сугуру затаил дыхание, волнуясь и желая, как в первый раз. С Сатору каждый раз был как первый.       — Это не меня.       — Возьми…       — Так? — ладонь крепко сжалась под головкой, выжимая из Сугуру приглушённый стон.       — Т-т-телефон, Сатору, — голос враз скатился во всхлипы, в тяжёлое дыхание, спотыкающееся о короткие стоны.       — Не-а, — горячий язык скользнул по ушной раковине, выписывая басовый ключ. — Только тебя. За мной должок.       Под одеялом становилось жарко, хотя всю ночь морозило. Сугуру чувствовал, как внизу живота узлом стягивается необходимость разрядки. Точка невозврата была пройдена, остановиться, отвлечься было уже невозможно, оставалось только отдаться ощущениям и ждать финала. Забив и на пары, и на телефонный звонок, и на тянущее чувство голода.       — Я хочу, чтобы ты кончил, Сугуру, — шептал Годжо, задевая губами утяжелённую каменным плагом мочку. — Но только когда я скажу.       Гето распахнул глаза, удивлённо выдохнул: обычно Сатору не возбуждало командовать, он предпочитал умолять.       — Да, мой хороший, — шептал Годжо. — Терпи, терпи.       Сугуру честно старался терпеть. Было так трудно. Он весь взмок, спинал на пол одеяло, он метался на повлажневшей простыне, крепко-крепко зажмурившись, боясь взглянуть в любимое лицо — так ему захотелось угодить Сатору.       — Тебе хорошо? — его голос растекался серебряным звоном по комнате, словно под церковными сводами. — Тебе приятно? Ты любишь, когда я тебя трогаю, Сугуру?       Он не мог ответить, только мычал, сжав зубы до спазма в челюсти. Губы Сатору раскрылись в осязаемой улыбке близко-близко к его взбухшему венами виску, и Гето мог поклясться, что увидел распахивающиеся ворота в Рай на обратной стороне собственных век, когда эти губы на грани слышимости прошептали:       — Кончай. Можно. Во-о-от так, умничка, какой хороший, хороший мальчик, молодец.       Держало долго.       А когда отпустило, и блаженная тяжесть схлынула, сменилась пустоголовой радостной лёгкостью — Сугуру расхохотался.       — Хороший мальчик? — переспросил он. — Дрессируешь меня, сучка?       — Ну, да, — самодовольная улыбка сидела на Годжо, как родная. — Ты обучаемый.       Сугуру покачал головой, расслабленно наблюдая, как он встаёт с дивана, абсолютно голый, ходит по комнате в поисках упаковки салфеток или полотенца. Как он беззаботно и легко двигается, не обращая никакого внимания на собственную эрекцию, и как красиво его член упирается в живот, когда Годжо нагибается, чтобы поднять с пола рулон не пойми как оказавшейся здесь туалетной бумаги.       — На, — он швырнул находку в Гето, подмигнул. — Пиздатого понедельничка, сосед.       Звук шлёпанья его босых ног по линолеуму сменился шумом воды в ванной, и Сугуру понял, что процедуры на сегодня окончены, и пора вползать в обыкновенные будни.       Сатору всё делал особенным. Он лучился страстью и пах ею. Он горячо целовал и глубоко заглатывал, красиво, как в кино, выгибал поясницу, становясь перед Сугуру на колени, музыкально стонал и очаровательно шептал скабрезности, задыхаясь от удовольствия. Сатору, казалось, хотел всегда и везде. В лестничном закутке своего музучилища, в ночном междугороднем автобусе («Да все спят, никто не заметит даже!»), на вписке, в ванной родительского дома Гето. Он обожал секс.       А Сугуру обожал его.       Настолько, что поступил в универ. Это было необходимо, чтобы получить от родаков субсидии на отдельное проживание. А жить с Сатору ему хотелось страшно. Поэтому поступление в Институт культуры на вожделенную звукорежиссуру пришлось отмести, сделав выбор в пользу рекомендованного отцом горного дела. Пускай вышло не сразу, и пришлось годик попотеть на подготовительных курсах — игра стоила свеч.       В конце сентября они с Сатору въехали в двухкомнатный хрущ в Индустриальном районе. До центра, где располагалась вся городская жизнь и их славные учебные заведения, ехать нужно было на пугающем старом ПАЗике по сорок минут каждое утро, репточка и вовсе находилась на другом конце города, но здесь они могли быть вдвоём. А ещё в этой квартире можно было курить на кухне и шуметь по ночам: соседи со всех сторон были большими любителями кутить до утра под водочку и шансончик, и пение под гитару никого в этом доме не возмущало.       Сугуру любил их жизнь и их квартирку, любил Годжо, любил музыку, которая получалась у них вместе. Ему казалось, что он стоит на эскалаторе, едущем только вверх, и впереди ожидают лишь сияющие и прекрасные рок-н-ролльные события.       Вчера они отыграли первый концерт, который можно было назвать успешным. Настоящий клуб, не репточка и не гараж; народу было достаточно, чтобы заполнить танцпол без пустых пятен. Молодые неформальные ребята и девчонки, их цивильные друзья и простые посетители, пришедшие послушать какую-нибудь любую живую музыку, бесновались и танцевали, прыгали, аплодировали и свистели. Ребята сыграли пару своих вещей и несколько каверов, и публика, на удивление, подпевала даже их собственным песням. Сатору, разумеется, стал звездой момента.       После шоу он долго торчал у входа, смоля одну за другой настреляные сигареты, пока Сугуру вместе с Хайбарой и Сёко грузили аппарат в выпрошенный погонять у Джого УАЗик-буханку. Он принимал комплименты, отвечал на вопросы, флиртовал со всеми подряд — и с девчонками, и с парнями. Улыбался, размахивал руками, красочно расписывая процесс создания песен:       — Тексты сейчас Гето… Где ж он, засранец? Ну, вы видели, на гитаре у нас готический принц. Вот, мы с ним музыку делаем, а он ещё потом слова на неё придумывает. Это кайфовый процесс. Приходите как-нибудь, у нас открытые репетиции, можем пивка попить. Особенно ты, красавчик, ха-ха!       Сугуру улыбался себе под нос, волоча усилитель покрасневшими в беспощадные октябрьские +3 руками. Харизма Сатору была ключиком, отпиравшим ему двери во все места, куда он хотел попасть. В него сложно было не влюбиться, он был уверен в себе, он красиво двигался, его глаза блестели на свету, как океанская гладь. Ревновать было бы просто смешно: он фронтмен, и он обязан нравиться. Пускай строит глазки, подмигивает, шлёт воздушные поцелуи.       Гето знает, что дома, в заставленной неразобранными коробками двушке, Сатору всё равно будет — его. И все его прикосновения, вздохи и поцелуи будут принадлежать ему. Его сиплый по утрам голос, смешно растрёпанные волосы, нелепые пижамные штаны. Все моменты, когда Сатору не похож на рок-звезду. Сатору в полосатых махровых носках, весь вымазанный зубной пастой, ноющий, потому что не может дотянуться до места между лопаток, где чешется, Сатору...       — Годжо, — сердито крикнула Сёко из-за руля. — Закругляйся, или мы тебя тут оставим!       — Иду-у-у, тётя мама, — смеясь, откликнулся тот.       Он ещё минут пять обнимался с новоиспечёнными поклонниками, жал им руки, целовал щёки. Пятился к машине, кланяясь по пути — такой он театрал. Гето пришлось подхватить его со спины, чтоб он не свалился в лужу.       — Поехали домой, дива, — тихо проговорил Сугуру в покрасневшее от холода мягкое ухо.       И Сатору, резко повернув к нему лицо, поцеловал его при всех.       В прихожей было тесно из-за сгруженного в беспорядке аппарата; везти на точку было поздно, и в машине оставить нельзя — обязательно спиздят. Сугуру вжимал Годжо в оклеенную несуразными обоями стену, целуя, шарил под скрипучей кожаной косухой холодными руками:       — Ещё раз так сделаешь, получишь.       — Как? — Сатору невинно хлопал скрытыми под отросшей почти до подбородка чёлкой глазами.       — Поцелуешь меня на людях.       — Поцелую, — его голос был похож на кошачье мурчание. — Я очень хочу знать, что за это получу.       Они добрались до комнаты Сатору почти вслепую, глядя только друг другу в глаза. Только в этой комнате уже можно было жить; в той, что предназначалась Гето, хранились коробки и всякий хлам, разобрать который не дошли руки. Они как-то без обсуждений решили, что и одной пока хватит: всё равно все ночи проходят, как эта, и одной постели вполне достаточно.       — Блядь, — шептал Сатору в висок Гето. — Я так тебя хочу. Ты такой красивый. Я смотрел на тебя на сцене и чуть в штаны не спустил.       Сугуру повалил его на диван, привычным движением расстегнул ремень, потащил вниз джинсы вместе с бельём. Высвободившийся из-под резинки трусов член Годжо с глухим шлепком упруго ударился о низ живота, оставив под пупком блестящий след от предэякулята. Действительно, он хотел. Его грудь вздымалась с каждым вдохом, раскрытые в ожидании поцелуя губы подрагивали, полуприкрытые глаза поблёскивали в темноте. Было так жаль его разочаровывать.       — У нас смазка кончилась, — со вздохом признался Сугуру, жадно оглядывая распластавшееся перед ним тело. — Я днём добил тюбик.       Сатору цокнул и откинулся на подушки, но возмущаться не стал. Он с пониманием относился к особенностям Сугуру и знал, что если тот не передёрнет перед выступлением, будет до конца трястись от нервов и не получит от игры никакого удовольствия, да ещё и настроение всем испортит.       — Ты хоть думал обо мне в процессе? — с ноткой печали поинтересовался Годжо.       — А я тебе сейчас покажу, о чём я думал, — Сугуру улыбнулся, чувствуя себя хозяином положения.       Сатору не успел ничего возразить, спросить, не успел вопросительно взглянуть или удивиться. Он вздрогнул, ощутив горячее дыхание между своих бёдер — и с шипением втянул воздух, когда Сугуру без лишних отступлений поместил его член в свой рот.       До того, как Гето влюбился в Сатору, он думал, что делать минет не так приятно, как если его делают тебе, и, конечно, всегда представлял себя получающей стороной. Но, узнав, каково это, когда твой любимый, желанный, самый красивый во Вселенной человек тает и хнычет под тобой, толкается тебе в рот, скулит и умоляет сделать так ещё, ещё, ещё, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста — он моментально изменил своё мнение.       — С-с… Ссс-угу-ру, — Годжо отчаянно крепко вцепился в его распущенные волосы и потянул, заставляя взять глубже. — Не… Я… Кончу щас…       Не останавливаясь, Гето поднял взгляд и на мгновение встретился со слезящимися от удовольствия глазами Сатору.       — Господи-боже, ёбаный в рот, — напряжённо пробормотал Годжо.       А потом выгнулся, запрокинул голову, почти до боли в шее сжал бёдрами голову Сугуру и с протяжным вскриком кончил, выдав чистейшую Ре.       Гето дождался, пока Сатору расслабится и опадёт на постели, забрался к нему, обнял.       — А ты? — сонно и ласково спросил тот. — Не хочешь?       — Сочтёмся, — Сугуру улыбнулся и поцеловал его тёплую разрумянившуюся щёку. — Спи.       — А покурить сходим?       — Спи, — настойчиво повторил Гето. — Весь голос прокуришь себе.       Годжо медленно, разнеженно поднял руку, прикоснулся к рассыпанным по простыне длинным волосам Сугуру. Прошептал:       — Круто, что ты их отрастил. Так красиво.       И тут же засопел, не выпуская чёрных прядей из слабо сжатых пальцев.       Гето улыбнулся. Конечно, эта дива прётся от его причёски. Годжо сам её выбирал.

I wanna die next to you while I'm saying something boring. I  wanna die next to you and do it every morning. My body's running out of time So I just let my hair down, And look at you that way you like, And  try to keep my food down. This life is small and full of pain But you could make me dinner. Screaming through the summer rain We wake up all your neighbors.

      Август 2010       — Тебе надо патлы отрастить.       Лишённая рукавов дырявая белая футболка на Годжо намокла от пота, липла к спине. Они вышли из гаража в знойное послеполуденное марево, глотнуть свежего воздуха, которого весь город с мая не видал. Гараж, некогда купленный Джого по дешёвке, находился в кооперативе на отшибе чёртовых куличиков, почти за городом, и не использовался по назначению годами. Хозяева милостиво разрешили пацанам там репетировать при условии, что они сами обустроят точку. Вот и приходилось батрачить до седьмого пота.       — Чтобы что? — Сугуру шарил в карманах в поисках ополовиненной пачки «Винстона». — Будешь?       Сатору принял из его рук сигарету и пожал плечами:       — Тебе пойдёт.       — Думаешь?       — Конечно. Будешь как Питер Стил, — он пристально следил за суетливыми попытками Гето отыскать ещё и зажигалку. — Только в тыщаллион раз красивее.       Сугуру замер. Смущение, то и дело накатывающее на него рядом с Сатору, снова высунуло нос и как по волшебству превратило все его конечности в поленья. Он даже забыл, что собирался закурить — как вдруг перед его лицом загорелся рыже-голубой огонёк.       — Оставь себе, — щедро предложил Годжо, прикурив и вытянув руку с пластмассовой зажигалкой «Бик». — Не стесняйся. Я у Сёко их таскаю.       Сёко.       — Вы встречаетесь? — слова выскочили слишком быстро, Гето не успел ухватить их, только зубами клацнул, запоздало захлопнув рот.       Годжо прыснул:       — А чё? Подкатить к ней хочешь? Не выйдет, бойчик, — он стрельнул в Сугуру многозначительным взглядом. — Она по девочкам.       Сугуру спрятал улыбку в кулак:       — К ней — не хочу.

It's always been you that I wanna run to Just leave on a light, and I will come home soon I know you don't like a lot of things about me But if you close your eyes, then you can just feel me Baby, please Baby, please Baby, please