Все мои лучшие песни я посвятил тебе

      Март 2020       — Я тебе должен. Пожизненно, — Сугуру склонил голову в жесте покорной благодарности.       Нанами вздохнул и сделал пометку в солидном на вид блокноте в чёрной дерматиновой обложке. Блокнот этот, Сугуру был уверен, только маскировался под ежедневник, а на деле был личной долговой книгой, в которую Нанами записывал всех, за чей счёт планировал безбедно существовать после раннего выхода на пенсию. Их с Сатору имена наверняка встречались там не один десяток раз.       — Вы, конечно, не фестивальная группа, — задумчиво произнёс Нанами. — Но это хорошая возможность. У вас как раз в июне выйдет материал. Так?       Этот маленький уточняющий вопрос вонзился под ноготь ржавым гвоздиком; Сугуру поморщился. Десять лет они выпускали только синглы и ипишки-коротыши на три тоскливых песенки. Теперь же над ними наковальней болтался незаконченный альбом. Быть группой, не родившей ни одного полноформатника, надоело всем. Однако, добить до десяти треков не выходило. С горем пополам записали четыре, и вот у Годжо опять случился маниакальный припадок, и снова он хочет делать что угодно, кроме работы.       — Так, — не веря в собственное слово, со скрипом подтвердил Сугуру. — Но сам видишь. Опять ипишка будет.       — Лучше пять хорошо отработанных треков, чем десять слепленных на коленке, — Нанами отложил блокнот и встал из-за стола, отвлекшись на пикнувший чайник. — В творческие моменты я не стану вмешиваться. Моё дело — проследить, чтобы к июню у нас было всё готово: и сведение, и дизайн обложки, и мерч.       Сугуру смотрел, как Нанами вынимает из шкафчика две керамические кружки, воронку для дрипов, кофемолку и изящные кулинарные весы. В квартире Кенто было чисто, как в аптеке, но не очень уютно: хозяин жилища предпочитал аскетичную обстановку в стиле Алькатрас-шик, из цветов в интерьере признавал только серый и белый, ничем не украшал стены и полки. Кружек, тарелок и столовых приборов в его распоряжении было по два: для себя и опять для себя, если захочется полениться и помыть посуду попозже.       Раньше, вваливаясь сюда всей гурьбой, ребята смущённо искали, куда присесть и из чего попить: два стула, два стакана и ни одного дивана, потому что «диваны превращают человека в ленивую биомассу». Всё советовали Нанами комфортабельные и недорогие мебельные решения, дарили икеевские стакашки и наборы чайных ложек. Он вежливо, но без улыбки принимал и советы, и подарки, но ни гостевых кресел, ни подаренной посуды у него в доме никто никогда не видел. Очевидно, жить Нанами готов был только по-своему.       — Сливки? — предложил он, не отрывая взгляда от тонкой струйки горячей воды, проливающейся через воронку какого-то хитрого дорогого кофе.       — Спасибо, я чёрный буду.       Сугуру уважал Нанами даже там, где не мог понять. Кенто был человеком прагматического ума, расчётливым, дисциплинированным, презирающим концепцию вдохновения, не верящим в талант. Будете работать — и заработаете, так он говорил. Эти его качества не раз спасали их группу и однажды протащили через страшный личный кризис самого Сугуру. Поэтому к Нанами он относился с теплом и доверием, закрыв глаза на полное отсутствие у него души.       — Не иди у Годжо на поводу, — Нанами поставил перед Сугуру кружку — на подстаканник, разумеется. — Вы сегодня поругались, завтра помирились, а если ты на эмоциях сделаешь какую-нибудь клоунскую глупость, группа распадётся и всё.       Потрёпанный гитарный чехол с оторванной лямкой укоризненно глядел на Сугуру из прихожей. Чужеродно и странно смотрящаяся в стерильной квартире Нанами вещь, глупое и смешное теперь напоминание о временах, когда музыка ещё не была работой. Когда зрачки Сатору не заслоняли радужку, когда было модно петь по-английски, а группе не нужен был никакой продюсер; беззаботные дни, полные любви и веселья. Лучше бы в машине оставил, подумал Сугуру, стоит тут, отсвечивает. Да и домой можно было бы заехать, по идее — просто с Нанами, с его расчётливым спокойствием было проще реабилитироваться после вылившейся в скандал неудавшейся репетиции.       — Не распадётся, — Сугуру отпил безупречно-шестидесятиградусный, ароматный, с кислинкой и фруктовыми нотками кофе. — Найдут нового второго гитариста…       — Группа существует с тобой или не существует вообще, — отрезал Нанами. — Давай-ка держи голову в холоде. Соберись.       Ах, да. Одно из многих — главное — условие, на котором Кенто настоял, берясь за работу над их терпящим бедствие коллективом. Годжо и Гето обязаны идти комплектом.       Сугуру смиренно кивнул. Его усталое отражение в дрожащем кофейном глянце медленно моргало.

I want you To get comfortable But not vulnerable Just enough to show your soul

      Март 2016       Кофеиновая жижа 3-в-1 жгла нёбо калёным железом. Сугуру пытался включиться в разговор, врубиться в слова Сатору — и не мог.       — Пригорело у фемки, а? — склонившись к дымящейся от злости Сёко, тянул тот. — Я говорю, взорвёт. Надо делать.       — Дело не в фемстве, а в твоей мотивации тупой, — она хлопнула рукой по столу. — Это же полный бред, никто из нас не ненавидит женщин, зачем каверить эту песню? Чё хорошего в дешёвом эпатаже?       — Не тупи, — Сатору отмахнулся от неё и направился к выходу. — Песня охуенная. Будет круто. Я ссать.       Посверлив спину удалившегося в коридор спорщика, Сёко гневно цокнула:       — Он просто пизду эту хочет впечатлить.       — Какую? — Сугуру вертел в руках потрескавшуюся кружку с короткими керамическими культями вместо ручки.       — Мэй-Мэй. Подруга Иори, такая, — Сёко жестом изобразила большую грудь. — С белыми волосами.       Из обрывков воспоминаний слепился мутноватый образ фигуристой девушки с платиново-белыми, прямыми как стрелы волосами. Она приходила на шоу пару раз, но во время сетов толклась на улице и скорее стремилась выпить с музыкантами, чем послушать музыку. Кажется, носила колготки в сетку. Сугуру мало что мог сказать о ней. Девчонка и девчонка. Как будто красивая. Много таких было в городе.       Так что насчёт неё?       — Не понимаю, как Иори с ней дружит. Змея, в натуре, — продолжала Сёко. — И этот туда же. Хоть ты ему скажи!       — Ну, — пожимая плечами, виновато отвечал Сугуру. — Сатору не неправ. У нас не набирается материал, нужно разбавлять трек-лист каверами, причём на песни, которые все знают. Все знают ГрОб.       — У них есть другие песни. Нормальные.       — Не знаю, Сёко. Расслабься, может, идея правда ничего?       Сердитость на лице подруги превратилась в разочарование. Она потянулась к открытой пачке сигарет, вставая:       — Потом плакать не приходи.       — Ты же бросила, — Сугуру услужливо протянул ей зажигалку.       — Бросишь с вами.       Сёко сунула подношение в карман и крепко обняла его, вздохнула с тоской и досадой:       — Я знаю, у вас сейчас всё сложно, но ты уж не давай ему по тебе топтаться, ладно? — (Сугуру кивнул, обнимая в ответ). — Пиши, если захочешь поговорить.       Проводив Сёко, Сугуру вернулся на кухню, к недопитой сладкой отраве, переполненной пепельнице и тишине. Отлучившийся на «пару минут» Сатору всё не возвращался: судя по звукам, закрылся в комнате и засел в наушниках за подбор партии для нового кавера. Очевидно, вариант реальности, в котором ему не удалось бы воплотить в жизнь задуманное, не существовал.

Glue to people That I'll end up dying with Spare it all to impress them More than sharing common sense

      Ноябрь 2016       Сатору было скучно. Он маялся от однообразия — и не стеснялся в выражениях, говоря об этом.       Его можно было понять.       Запись первого альбома шла тяжело, почти совсем не двигалась. Заряженные летним энтузиазмом, полгода назад они рассыпались в обещаниях разродиться полноформатником к сентябрю, но вот минула золотая осень, в магазины завезли новогодние украшения, а у них ещё даже воды не отошли. Готовых песен было, может, полторы: Сугуру с мучениями положил несколько строк на уже готовую музыку. Сатору же ничего сочинять не хотел.       Они ссорились каждый день.       Пара лет далеко не гладкой совместной жизни, череда карьерных и академических неудач и непролазное очко с деньгами из любых голубков сделали бы склочных соседей. А на их долю выпала ещё и страшная боль творчества, на которое каждый смотрел по-своему.       Любимый старший ребёнок в семье свободолюбивых творческих людей, Сатору жил по расписанию своей капризной музы, поочерёдно то фонтанируя идеями — и игнорируя при этом чужие, — то отлёживаясь в креативном бессилии на диване и обесценивая усилия товарищей по группе. Он прекрасно себя чувствовал на взлёте этих качелей и оказывался на грани гибели всякий раз, теряя высоту. Слова дисциплина и труд были для Сатору пустым звуком: он был талантлив и горяч, рутина внушала ему отвращение.       Сугуру же работал, не покладая рук, до каменных мозолей на пальцах и покрасневших от недосыпа глаз. Он привык бороться за своё искусство, свой образ жизни — с родителями, с окружением, со всем миром и с самим собой. Видя, как накануне сиявший, словно диско-шар, Сатору снова и снова одним днём превращался в безынициативную тряпку, Сугуру всякий раз хватался за сердце. Перерывы в творческом процессе казались ему неприемлемыми. Он пытался заставить Годжо работать, уговаривал, требовал, кричал — но в конце концов оставался один с гитарой и блокнотиком, полным исчёрканных листов, на пустой кухне. Оглушённый тишиной, в которой спал, закрывшись в их комнате, невозможный прекрасный Сатору.       И чем дальше, тем резче становились перепады его настроения. А Сугуру всё сложней становилось от них оправиться.       Карябая в блокноте слова для первой из двух готовых песен, он утирал рукавом свитера злые слёзы.       Слепая суета       До скончания       Заразная звезда       Страсть признания       Очередная ссора выжала из него все силы. Сугуру чувствовал чудовищное одиночество, будто Сатору покинул его, погиб, исчез. Из-за с грохотом захлопнутой двери в комнату не доносилось ни звука.       Лихорадочно       Вверх ползти до дна       Состязается       Мир за вычетом тебя       Плечи тянуло к земле тяжёлым грузом ответственности; Сугуру понимал, что разобраться со всеми оставшимися треками ему придётся в одиночку. На Сатору рассчитывать было нечего — ему явно осточертел этот альбом, и он только что заявил, что вообще желает сменить жанр. Юу и Сёко тоже помочь не могли: они были потрясающей ремесленной ритм-секцией, но композиторства и стихосложения среди их навыков не имелось.       Игре конец,       Все пропало.       Как жаль —       Во тьму       С пьедестала.       Он отложил ручку и снова взялся за гриф своего стройного белого «Лес Пола». Прежде Сугуру писал песни как научную работу: слушал и читал чужие, вычленял формулы, по которым они были написаны, строил из синонимов к чужим словам новую пирамидку строк. Теперь, впервые в жизни, из него через боль и мучения лезли собственные чувства, и ему до рези в желудке противно было их вытаскивать, размазывать по разлинованной блокнотной бумаге.       Сугуру воткнул в старенький ноутбук наушники и принялся наигрывать необтёсанную свежую мелодию, представляя, будто слышит не только свою гитару, но и сипло-сладкий ласковый голос Сатору.

So let's fake, that's life When you're swimming in the abyss every night Tossing ton of shit and loose ends, fake friends Don't you worry as the clock spins, I'm here

      Май 2016       — Сука.       Окурок с шипением воткнулся в ежащуюся чайными пакетиками и мокрыми бычками пепельницу. Ни сигарет, ни чая в доме больше не было. До зарплаты оставалось полторы недели, а попросить в долг у родителей Сугуру не мог: после отчисления из университета они так поскандалили, что он лица не казал матери с отцом, изредка узнавая новости из дома от младших сестёр — тоже здорово обиженных на него за поворот к семье задом, к Сатору передом.       Так что там говорила Сёко? Произвести впечатление на Мэй-Мэй — этого хотел Сатору?       — Что пишут? — он перегнулся через стол, стараясь заглянуть в экран ноутбука.       Сугуру задержал в груди дрожащий вдох. Он не хотел кричать, ссориться, обвинять и жаловаться. Больше не хотел.       — «К сожалению, некоторые песни из вашего репертуара идут вразрез с ценностями, которыми дорожит команда нашего фестиваля», — едва не трясясь, прочёл он. — Вот тебе и «Огни», твою ёбаную мать, Сатору!       На шее и плечах Сатору лиловыми галактиками расплылись засосы, кое-где вокруг них сохранились отпечатки ультрастойкой винно-красной помады, которая так шла к бледному утончённому лицу Мэй-Мэй.       — Ну и пошли они, — теплившийся в голубых глазах огонёк потух.       Сатору выпрямился и отвернулся к окну, напевая:       Я ненавижу всех       Таких как ты,       Похожих на тебя!       Их первый трёхпесенный сборник вышел всего месяц назад. Покоривший обожающую эпатаж Мэй-Мэй трек красовался на почётном третьем месте после пары тяжёлых песен, слепленных из старых англоязычных текстов. Открыв Сатору доступ в её намокшие трусы, кавер на «Я ненавижу женщин» захлопнул перед всей группой все двери, в которые они до сих пор стучались. Какая нелепая тупость, какой неудачный тайминг: в команде любого мало-мальски достойного фестиваля находились девчонки с наколками в виде зеркала Венеры, всякая сколько-нибудь узнаваемая группа желала брать на разогрев команды, к которым нельзя было придраться за гомофобные, расистские или женоненавистнические высказывания — а они заклеймили свои лбы такой беспонтовой копеечной выходкой.       Сугуру с размаху захлопнул ноутбук и уронил голову на сложенные на столешнице руки. Из спальни, где скрылся Сатору, раздался весёлый женский смех. Подсознание услужливо нарисовало на обратной стороне опущенных век растянутый в широкой улыбке винно-красный рот, выжженные белые пряди и подскакивающие при каждом «ха-ха» груди.       Оно того стоило?

So sink in your bed, like it's quicksand And let it go, let's dream other place, yeah And don't you wake up, you won't like it And don't you wake up, it's not worth it