Все мои лучшие песни я посвятил тебе

      Сентябрь 2011       Сугуру пнул смятую банку из-под энергетика и сердито выпалил:       — Да ну и что! Некоторые группы вообще из двух человек состоят. Lightning Bolt, например! Или Pet Shop Boys.       Сатору отбил пас банкой, возвращая её «нападающему»:       — Ты звук пиздатый хочешь или нет?       — Ну, — банка снова полетела в «защиту» и снова ударилась о колено Сатору. — Хочу.       — Тогда нужен бас! Не спорь даже, сам знаешь, что я прав. И раз уж ни я, ни ты инструмент менять не хотим, надо брать басиста.       Алюминиевый «мяч» пролетел между расставленных ног Сугуру, из очередной передачи превращаясь в позорный гол.       — Ну и… ладно.       Путь от репетиционного гаража, находившегося недалеко от дома Сугуру, до общаги музучилища — то есть, в центральный район — пролегал через тёмные неблагоустроенные дворы старенького двухэтажного сектора, через утомительно длинный перекидной мост над трамвайным депо, за которым следовала эстакада, снизу, с земли, больше похожая на туннель. Темное нутро этого туннеля, разрисованное граффити, напоминало перевёрнутую бочку; внутри этой арки все звуки становились тише, слышно было только гудение её толстых бетонных стен, усиливающееся всякий раз, когда наверху проезжала машина. Легковушка вызывала лишь едва заметную вибрацию, но под автобусом или грузовичком мост выдавал настоящий низкотесситурный густой бас. Сугуру завёл традицию загадывать желания, оказавшись под мостом в такой момент. Если автобус, решил он, то сбудется.       В этот раз, проходя по узкой пешеходной дорожке, тянущейся по краю проезжей части, Сугуру не услышал пения эстакады и задержался под ней на несколько секунд, выжидая. У него было припасено желание.       Сатору и Сёко ушли вперёд на добрую сотню метров, пока Сугуру глазел на совсем чёрный в сгущающихся сумерках свод арки, надеясь услышать гул.       «Я хочу, — загадал он, — чтобы мы с Сатору стали одним целым, чтобы ничто не могло нас разделить. Хочу, чтобы все дороги вели нас друг к другу». Сугуру повторил это желание про себя несколько раз: всем известно, что магические свойства желаний от этого усиливаются.       — Сугуру, — позвал издалека знакомый голос. — Идёшь?       Над головой загудел басом мост.       — Иду, — отозвался Сугуру.       Если автобус — сбудется.       Он бегом нагнал друзей, уговаривая себя не оборачиваться. Вдруг грузовик?       — Странно, — задумчиво протянула Сёко, глядя поверх его головы. — «Четырнадцатый» с гармошкой… Я думала, такие уже не ездят?       — А зря, — со знанием дела возразил Сатору. — Очень удобно в большом городе. Считай, два автобуса в одном.       — Ага, и романтично, — она рассмеялась. — Два бусика друг за друга держатся.       Они двинулись дальше, вдоль широкой нарядной центральной улицы, оставив позади унылый рабочий квартал. Ещё тёплый сиреневый вечер звенел их смехом, сладко пах рассыпанными по засаженным яблонями аллеям мелкими дикими яблочками, обнимал Сугуру за плечи ободряюще: всё сбудется. Всё будет, как ты хочешь.       Даже идея впустить в их маленькую команду нового участника перестала казаться такой уж неудачной. Тем более, кажется, у Сугуру в школе, на класс младше, учился один увлекающийся парнишка…       — Тебе не стрёмно потом одному идти обратно? — Сатору нарочно врезался в него плечом. — Можешь не провожать, если чё.       — Не провожал бы, — Сугуру спрятал в кулаке не пойми откуда возникшую смущённую улыбку, — если бы не хотел.       ***       Строгое лицо отца и предупреждающе вскинутые мамины брови означали: мы так не договаривались. Сугуру дёрнул плечом и прошептал:       — Пап, он ненадолго.       — Уговор какой был? — отец устало потёр переносицу, приподняв очки. — В пятницу и субботу делаешь, что хочешь, но в воскресенье чтобы сидел дома за уроками.       — Мы быстро, — повторил Сугуру. — В пять закончим уже.       — В четыре.       — Пап…       — Сугуру!       Щёлкнул вскипевший чайник, хлопнула о столешницу папина ладонь.       — Ты так всю жизнь свою похеришь на песни-пляски. У тебя в будущем году выпускной класс! Мы с матерью горбатимся…       — В четыре, — перебил Сугуру, отворачиваясь, чтобы налить в две большие кружки кипяток, — так в четыре.       Сатору покорно дожидался в комнате, разглядывая полки, заставленные кассетами и CD. Увидев Сугуру, он сочувственно хмыкнул:       — Достают по учёбе?       — Слышал всё-таки. Забей, все родаки такие.       Сатору принял из его рук горячую чашку и подул на неё.       — Мои — нет. Но мы всё равно плохо общаемся, — он поморщился, хлебнув горячего чая. — По разным там причинам. Ладно! Давай быстренько запишем.       Сугуру взялся за гитару, а Сатору нырнул в рюкзак за своим пожилым ноутбуком и простеньким микрофоном с USB-проводком. Аппаратура не студийная, но для записи пары «рыб»сойдёт.       — Как тебе Юу? — как бы между делом поинтересовался Сугуру, косясь то на тюнер — он настраивал гитару, — то на друга.       — Ну, — тот пожимал плечами, нетерпеливо полируя мышью стол. — Нормально. Такой, знаешь, инди.       Инди — это, разумеется, было плохо. Извините, у них тут Курт Кобейн и Бен МакМиллан, никаких этих самых! Но Сугуру уже настроился взять Хайбару в группу и не намерен был устраивать никаких дополнительных прослушиваний. Потому что, во-первых, он не был первым встречным с улицы — Сугуру был знаком с ним со школы, — а во-вторых…              Сугуру посмотрел на склонённый к компьютеру белобрысый затылок, погладил взглядом сгорбленную спину, длинные жилистые руки, на которые не хватало рукавов плотно сидящего серого свитера. В Сатору мог влюбиться кто угодно. Вообще хоть кто.       Кроме Юу.       Потому что Юу — и он отчётливо дал это понять всей школе — нравились только девчонки. Фигуристые, аппетитные, с пухлыми губами и мягкими задницами, длинноволосые, надушенные, румяные девчонки.       Сугуру ещё не решил, в каких отношениях состоял с той жадной, собственнической частью своего «Я», которая стремилась загробастать себе целого человека, сделать так, чтобы Сатору смотрел только на него одного и к нему одному был привязан. Но у него было достаточно времени, чтобы опознать чувства, которые он испытывал. Опознать и принять.       В конце концов, Сугуру был ничем не лучше всех прочих. Он тоже влюбился в Сатору.       Сразу влюбился, с первых минут. Рассказывать о своих чувствах Сугуру, впрочем, не планировал, рассчитывая, что они как-нибудь сами себя проявят — пускай ему и казалось, что он шифруется как опытнейший шпион.       — Смари, — голубоглазый сердцеед плюхнулся на узкую тахту и поставил ноутбук рядышком, — я тебе наиграю, а ты попробуй представить тут текст.       Широко расставленные стройные ноги в вытертых джинсах, острые колени, наглая лыба; робко выглядывающий над свитером ворот белой футболки контрастировал с позолоченной летним загаром шеей. Сатору вытянул руки, словно зовя обняться, и Сугуру передал в них настроенную гитару.       — Погнали!       В наушниках, воткнутых в китайский микшер, гитара немного хрипела, но Суругу даже нравилось: будто они играют не в линию, а в сипящий гаражный комбик. Сдвинув амбушюру к затылку, одним ухом Сугуру слушал, как Сатору мычал, напевая мелодию. Эквалайзер на экране ноутбука выдавал волны: машина записывала.       — О чём ты хочешь, чтобы была эта песня? — Сугуру присел на корточки напротив него и уставился на танцующие по грифу пальцы.       Сатору не прекращал играть.       — Об ожидании. Или, скорее, о том, что я…       — О, здесь, — не успев сообразить, что делает, Суругу дёрнулся вперёд, протянул руку к струнам — и тут же отдёрнул, нечаянно коснувшись чужих ледяных пальцев.       Музыка прекратилась.       — Я хотел… Здесь можно, — он неумолимо краснел, точно знал, что краснел — морду пекло страшно, — короче… глиссандо…       Неожиданно голос Сатору — едва подзвученный шёпот — раздался в сантиметрах от горящей кожи щёк.       — Я ненавижу ждать, — прошептал он. — А ты так долго тупишь…       Губы Сатору оказались такими же мягкими, как тембр его голоса.       Где-то в глубине квартиры, на другом конце Вселенной, сливались в шероховатый фон голоса домашних, телевизор, шум воды в кухонной мойке. А в комнате Сугуру, среди полок с дисками, проводов, неаккуратно сваленных на стул вещей и разбросанных всюду школьных учебников, существовал только влажный звук поцелуев, звон пряжки ремня, шорох бережно снимаемой одежды.       — Твои не охуеют, если зайдут? — тихо спросил Сатору; кончики его отросшей чёлки щекотали лоб, так близко было его лицо.       — Не зайдут, — Сугуру неумело, но со всей нежностью, которую умел показать, гладил его плечи. — Ты их бесишь.       Влажное тепло его рта — на виске, на ключице, на рёбрах, ниже, ниже — там, где к Сугуру никто ещё не прикасался.       В густой тишине послеполуденно-светлой спальни даже приглушённые и робкие стоны казались слышными из космоса. Сугуру, смущаясь, прикрывал рот рукой, а Сатору ласково и лукаво глядел на него снизу, удивительно, по-новому красивый.       Серо-зелёный эквалайзер продолжал волноваться, запоминая каждый звук.       Разумеется, Хайбару взяли в группу. Потому что спорить об этом, в кои-то веки, никто не хотел.       Апрель 2016       — А сейчас мы сыграем песню с нашего будущего релиза. Мы написали её очень давно, когда были ещё детьми.       Бутылка с водой в руке Сатору преломляет блуждающий луч прожектора, и Сугуру на секунду зажмуривается. А когда открывает глаза — видит в зале восхищённое, голодное бледное лицо в винной помаде. Устремлённое к Сатору лицо.       — Она… — Годжо бросает короткий взгляд через плечо; Сугуру хотел бы разглядеть в нём тепло, нежность, но встречает лишь безмолвный вопрос: готов? — Она об ожидании. Вы как, любите ждать?       Битком набитый небольшой зал взрывается яростным «нет!». Сатору кричит мимо микрофона, Сёко отстукивает палочками: три, два…       Беря вступительный аккорд, Сугуру отворачивается к ритм секции, встаёт спиной к той части зала, где стоит прилипшая глазами к Сатору Мэй. И встречает внимательные понимающие карие — Юу ободряюще улыбается ему.       Молодой и чистый голос пропевает слова, любовно вытягивая их в нежный мотив, успокаивающе обнимающий энергичную инструментальную мелодию. На мгновение Сугуру кажется, что он вернулся на пять лет назад, в день, когда придумал эти слова к принесённой Годжо мелодии. Он, правда, был тогда ребёнком. Совсем не понимал, о чём писал.       Don’t blame me       It’s over now       I'll jump down       I’ll be there       Где-то под лёгкими тянет, будто Сугуру вдохнул полкило свинцовой стружки. Такая тяжесть… Сейчас бы обернуться к Сатору и увидеть светлые, влюблённые, как прежде, черты. Жаль, что он пялится теперь только на Мэй. На её крутые бёдра в сетчатых колготках, затянутую в ремни портупеи грудь, кокетливые выбеленные косы.       Выведенные когда-то собственной рукой строчки кажутся пинком самому себе под зад, насмешкой над теперешним положением вещей. Сугуру поджимает губы в попытке улыбнуться Юу в ответ.       Вот здесь. Здесь должно было быть глиссандо.       Without you       I’m hollow       Just one step       And I’ll be there       ***       В гримёрке, наконец, стало попросторней: друзья и подруги музыкантов схлынули, вспомнив, что до перекрытия пивных кранов остался всего час. Сугуру устало откинулся на спинку потёртого диванчика и прикрыл глаза. Хотелось поскорее оказаться дома, вымыться, поесть и рухнуть в постель. Плевать, если Сатору сегодня опять будет лежать рядом, как холодная сарделька, думая о своей новой пассии. Сугуру был бы рад просто прижаться лбом к его спине, к гладкой белой коже между лопаток — и так уснуть.       Рядом с грохотом приземлился Хайбара:       — Отличное шоу, — бодро поблагодарил он. — Спасибо!       Сугуру только кивнул. Да, неплохое. Хотя кое-без-чего можно было и обойтись.       — Мне очень нравится эта ваша песня, — Юу заглядывает прямо в лицо; как жизнерадостный игривый щенок. — Кайф, что она попадёт на ипишку.       — Я тоже её люблю. Навевает воспоминания.       Где же Сатору? Опять флиртует с Мэй в курилке? Сугуру ловит себя на том, что хмурится — опять, наверное, выглядит со стороны как убитый жизнью депрессивный уебан. Хотя, почему «как»?       Он оглядывается, пытаясь через приоткрытую дверь разглядеть, что происходит в зале. Светлого затылка Годжо нигде не видно. Из дальнего угла, где в кресле расположилась Сёко, устроив у себя на коленях мурлычущую нежности пьяненькую Утахиме, раздаётся сочувствующее:       — Давай грузиться уже. Ты на смерть похож.       — В самом деле, — Юу подхватывает предложение и встаёт на ноги, спеша приступить к делу, — Чё сидеть-то!       Конечно, они за него волнуются. Само собой. И от этого становится ещё гаже; даже этим двоим со стороны видно, что происходит. Они всё понимают. И жалеют его. Это сквозит во всём: в вечном ворчании Сёко, в подбадривающей болтовне Юу, в том, как они цокают, когда видят Мэй, как старательно переводят тему, когда Сатору о ней заговаривает. Вот только все их усилия не отменяют того факта, что те двое трахаются. И Сугуру до тремора надоело делать вид, что ему от этого не тошно.       — Иди возьми себе пивка, — рекомендует Сёко, подхватывая кофр с тарелками, — пока наливают. Можешь мой фридринк отоварить.       И Сугуру смиряется; ладно, пускай позаботятся. Да, он в жалком положении. Да, ему нужна поддержка. Может, они с Годжо и не встречались по-настоящему — то есть, не договаривались ни о чём, — но… всё равно очень, очень больно.       И мочевой пузырь сейчас лопнет.       Сугуру поднимается по гудящей под шагами сетчатой железной лестнице к уборным, гоняя в голове разные невесёлые мысли: будут ли Сатору и Мэй объявлять о своих отношениях? Что он в ней нашёл? Вместе ли они сейчас?       Двери в кабинки — их всего три — выглядят отвратительно. Покрытые облупившейся краской, маркерными матерными надписями и брызгами непонятного происхождения, они будто умоляют: не прикасайся к нам руками! Сугуру и рад не трогать здесь ничего. Он пинком пробует ближнюю дверь: заперто. Вторая тоже не поддаётся. Он уже мысленно готовится ссать в раковину, но третья попытка увенчивается успехом.       Успехом…       В незапертой тесной кабинкой над бачком унитаза склонились двое. Две белоснежных макушки.       Мэй шуршала крохотным пакетиком, а Сатору резво убирал дорогу загадочного порошка, похожего на крупную соль, при помощи скрученного в трубочку полтинника. Как настоящая рок-звезда.       — Ты чё делаешь?! — ошарашенно кричит Сугуру, дёргая его за рукав, выволакивая наружу.       Мэй вцепляется в Годжо с другой стороны и тянет на себя. Она дурно улыбается — уже убралась.       — Ты охуел?!       — Не ори, — Сатору смеётся, — не дома.       Хочется вмазать. Сначала ему — за дурость, за безответственность, за всё обидное и злое невысказанное. А потом — ей, потому что чтоб она сдохла!       — Я всё понимаю, — шипит Сугуру, приближаясь вплотную к любимому лицу. — Вот… клянусь, я всё понимаю! Кроме, блядь, этого, Сатору!       Тот глядит на него полуприсутствующим взглядом, очевидно, не врубаясь, о чём речь; Мэй всё болтается на руке Годжо, отпускать не собирается.       — Хочешь с ней спать — спи. Хочешь, не знаю, в гримёрку её водить, домой к нам — да хоть женись, пожалуйста! Но можешь ты не нюхать с этой блядью?!       Вместо ответа Сатору стряхивает с себя повисшую мёртвым грузом Мэй, делает полшага назад — и, размахнувшись, бьёт Сугуру по лицу. Кулаком. Прямо в переносицу.       — Мамаша твоя блядь, — до неузнаваемости искажённым злостью голосом говорит он. — А Мэй — моя дама, и что я с ней делаю, ебать тебя не должно.       Сугуру мог бы проломить ему голову, если бы взялся драться. Он убил бы их обоих, честное слово. Убил бы.       Но отчего-то не выходило ответить даже словом. Хотелось… плакать.       Он обогнул принявшую боевую стойку парочку, вытирая нос рукавом толстовки. Еле ворочая языком, произнёс:       — Как скажешь. Увидимся дома, Сатору.       Злость на лице Годжо сменилась удивлением, затем — паникой. Очевидно, до него с задержкой доходило происходящее. Но Сугуру уже не желал разговаривать, и смотреть в перекрытые чернотой зрачков радужки ему было неприятно.       До дома доехали в тишине. Сёко заглушила мотор в сотый раз одолженной у Джого «буханки» прямо возле подъезда и вытащила из валявшейся на приборной доске пачки две сигареты: себе и Сугуру.       — Думаешь, надо было его забрать? — он отнял от ноющей переносицы завёрнутый в футболку подтаявший лёд из бара. — Может, зря мы…       — Сам доедет, — отрезала Сёко. — Забей на него.       Хайбара помог донести до двери аппаратуру, вволок в прихожую кофры, боксы, тяжёлый стек. Обнял на прощание — «пиши, если что». Сугуру с благодарностью кивнул и закрыл за ним дверь.       Впервые с тех пор, как они с Сатору поселились в этой квартире, ему предстояло провести здесь ночь одному.       Едва волоча ноги, Сугуру прошёл в комнату — не их спальню, а ту, вторую — и мешком рухнул на диван.       Наверное, Сатору вернётся утром. И они смогут поговорить. Или снова подерутся. Может, он вернётся не один… Оставалось только ждать. Он тоже этого не любил.

      I can't stand waiting       I can't stand waiting       I can't stand waiting       I can't stand waiting