Все мои лучшие песни я посвятил тебе

      Сентябрь 2007       Каждый день, возвращаясь из школы, Сугуру миновал одни и те же «верстовые столбы». Полуразрушенная автобусная остановка с залепленными обрывками объявлений стенками встречалась ему почти сразу, спустя семь минут ходьбы. Здесь уже дышалось полегче: не воняло столовскими котлетами, оставались позади надоедливые одноклассники и унылые стены выстроенной на века, но без души школы. Следующей вехой была обнесённая бетонным забором пожарная часть, сама поросячье-розовая, смешная какая-то, несерьёзная. Отсюда, Сугуру знал, его уже было бы видно в окно кухни, если бы кто-то выглянул проверить, как проходит его ежедневное путешествие. От пожарной части, перейдя через перекрёсток без единого светофора, наш путник по-настоящему попадал в свой спальный район; более-менее аккуратные тротуары оборачивались разнобойной асфальтовой посыпкой на грязном месиве, и стен вокруг было не разглядеть под наслоившимися друг на дружку кривенькими граффити, тегами, признаниями в любви и матершиной. Больше всего Сугуру нравились отметины «Новозаветников», повсюду баллончиками вонючей масляной эмали писавших косое наивное «Иисус жив!» или «Иисус, прости мои грехи!». Ребятам в школе над этими надписями было смешно, но Сугуру видел в них что-то толсто-печальное, упадническое, шедшее к невзрачному лицу его малой Родины, словно бедное суконное платье — печальной дурнушке.       Последним маячком, означавшим такую близость к дому, что пора было начинать разыскивать на дне рюкзака ключи, была пристроенная чуть поодаль от их десятиэтажки котельная и неизменно припаркованная возле неё соседская «буханка». Владельцев автомобиля Сугуру знал в лицо: два парня из подъезда напротив, ещё не совсем взрослые — по крайней мере, не такие взрослые, как мама и папа — и странноватые. Один из них, невысокий, коренастый бритоголовый детина, почему-то всегда носивший джинсы на подтяжках, часто что-нибудь делал руками, возился в своём гараже, таскал какие-то коробки и ящики от машины к подъезду и наоборот — в общем, всегда был при делах и, кажется, более-менее ладил с соседями. Даже суровый отец перебрасывался с ним парой слов, если случалось столкнуться. А второй, худой и длинный, весь в каких-то жутковатых шрамах, непохоже ни на кого одетый, всегда в чёрном, в лаке, в коже и заклёпках, высовывался редко. Один — и вовсе никогда. Сугуру было всегда любопытно на него посмотреть; чем-то он, этот второй, напоминал персонажа из комиксов. Джонни К. или Эрика Дрейвена даже. У него были длинные-длинные волосы, выбеленные почти до синевы, и конечности длинные тоже, обтянутые джинсой и трикотажем, и дерматином, и чёрт пойми чем, но всегда фактурным и интересным. Среди бетонных блоков, куцых тополей и облезшей арматуры разгромленных детских площадок этот персонаж выглядел не к месту, словно его случайно забросило сюда из какого-то другого кино.       — Пацан, — вдруг позвали откуда-то слева. — Па-ца-а-ан!       Сугуру настороженно замер. Обращавшийся к нему голос явно принадлежал кому-то постарше него, а в школе и дома ему восемьсот раз сказали: с посторонними взрослыми разговаривать ни при каких обстоятельствах нельзя. Но почему-то Сугуру не дал, как учили, по тапкам, а подался, наоборот, ближе к источнику звука — соседской «буханке», стоявшей на своём всегдашнем месте.       Пассажирская дверь «УАЗика» оказалась чуть приоткрытой, и из неё доносилось скрипучее сухое:       — Помоги мне немного, а?       Подойдя ближе, Сугуру разглядел за стеклом копну голубовато-белых волос и серое, лишённое живых красок лицо.       — Здрасьте, — озадаченно пробормотал он, решив, что сосед — это не совсем чужак и, в конце концов, если он окажется опасным, бежать от него будет недалеко. — Чем помочь?       Худая бледная рука слабо мазнула по пассажирскому окну, но дверь не поддалась, даже не шевельнулась.       — Выйти… выйти мне.       Сугуру метнул обеспокоенный взгляд на выходившее во двор окно своей комнаты, но, секунду помешкав, всё же решился. Он обошёл автомобиль, распахнул дверцу и заглянул внутрь, прикидывая, как помочь. Сосед полулежал на сидении, дрожа и потея, скрежетал зубами и попахивал бомжом.       — Вам плохо? — борясь с желанием зажать пальцами нос, вежливо спросил Сугуру.       Ответом ему была красноречивая отрыжка; Сугуру невольно отпрянул.       — Не бойся, — полуживой страдающий оскалился в неудачной попытке улыбнуться, — мне нечем уже. Не обблюю.       Сглотнув подкативший к горлу неприятный комок, Сугуру влез на подступ и сунулся в кабину. Одной рукой он вцепился в сиденье, вторую протянул лежачему, потянул его, выволакивая, под подмышку, чуть не уронил на землю, неловко спрыгнув со ступеньки… В конце концов, они оказались снаружи.       — Пойдёмте, — вздохнул Сугуру. — Какая у вас квартира?       Повисшая на плечах беспомощная куча едва переставляла ноги. Бросить человека в таком состоянии было бы не по-соседски. Своим двенадцатилетним мозгом Сугуру понимал немногое, но был уверен, что этот дядька переживал не что иное, как предсмертные корчи. Так пусть хоть дома окочурится, а не на тротуарчике, как бич.       — Да оставь в парадной…       — Чё? — кряхтя и запыхаясь, Сугуру волок соседа к лифту.       — В подъезде, говорю…       — Так бы сразу и сказали, — лакированные дверцы со скрежетом разъехались, приглашая в почти не освещённую, заляпанную наклейками из жвачек и самопальными объявлениями кабину. — Какой этаж?       Дверь в квартиру не поддавалась: ни один из ключей в связке не подходил к замку. Сугуру уже начал думать, что помирающий в бреду перепутал, и они ломятся в чужое жилище, как вдруг изнутри послышался шорох, затем — щелчки, и в сизую подъездную полутьму врезался клин золотистого света из прихожей.       — Махито! — охнул открывший дверь бритоголовый парень. — Проходите скорей.       Груз чужого тела моментально покинул плечи: соседа — Махито — подхватили на руки и унесли куда-то вглубь квартиры. Оставшись один на пороге раскрытой двери, Сугуру замешкался, не зная, можно ли уже уходить. Он растерянно огляделся, невольно сравнивая убранство чужого дома со своим; здесь, несмотря на странность окружающих обстоятельств, почему-то было уютнее. Хотя нельзя было сказать, что квартира была хорошо обставленной или тщательно прибранной: тут и там валялась не пристроенная ни на какую полочку обувь, под потолком болталась обделённая плафоном лампочка Ильича, и в каждом углу грудились составленные друг на дружку квадратные ящики. Сугуру заглянул в один из них и изумлённо ахнул, обнаружив там виниловые пластинки — и не пожухлые эстрадные хиты минувших десятилетий, а внушающие уважение Dead Kennedys, Black Flag и Minor Threat.       — Слушаешь такое? — неожиданный вопрос заставил Сугуру вздрогнуть.       Он поспешно убрал руки в карманы, отпрянув от ящика, смущённый тем, что его застали ковыряющимся в чужих вещах. Владелец этих вещей, в общем-то, кажется, против не был. В неизменных подтяжках поверх застиранной белой футболки, плотно облегавшей крепко сбитое тело, в затёртых джинсах, явно давно не спавший, он выглядел сильно моложе, чем Сугуру прежде о нём думал.       — Ты же местный? — с отчётливо различимым провинциальным говором пробасил он. — С нашего двора? Да ты проходи, чё стоишь-то?.. Не разувайся, наверно, у нас тут это… Я щас, разберусь там и чайку тебе сварганю. А ты пока… вон, вертушка есть, поставь себе музыки, какой хошь.       Дальним уголком сознания, откуда плохо доходили мысли, Сугуру подумал, что маньяки-педофилы, о которых не был из новостей наслышан только слепоглухонемой, наверняка именно так заманивают наивных несовершеннолетних мальчиков в свои жуткие берлоги. Подумал — и решительно шагнул в указанном хозяином направлении, заперев за собой дверь и всё-таки сняв хлипко зашнурованные кроссовки.       В комнате, куда попал Сугуру, центральным предметом мебели оказалась двустворчатая польская тумба со свинченными дверцами. На ней разместился имеющий вид драгоценности проигрыватель, современный и блестящий, стильный, непохожий на ископаемый аппарат из домашней гостиной семейства Гето. Сугуру с благоговением приблизился к шайтан-машине, пробежался пальцами по прозрачной крышке. Бережно открыл. Откуда-то — судя по акустике, из ванной — донеслось разбавленное фоновым шумом:       — Тебя как зовут-то, пацан?       — Сугуру, — он опустился на корточки перед открытыми полками, лишёнными дверец, и осторожно коснулся конвертов составленных туда пластинок. — Можно что-нибудь включить?       — Можно-можно, — отозвалась ванная, — говорю же! — и после грохочущей матерной паузы добавила: — Я Джого, если чё. Будем знакомы!       Ответить Сугуру забыл, еле кивнул, позабыв, что оттуда, где шумел и матюкался Джого, его видно не было. Всё его внимание поглотила чужая музыкальная библиотека. Он восхищённо перелистывал конверты, выволакивая особенно интересные, и жалел, что не вымыл руки. Задорные Bad Manners, злые на весь мир Babes in Toyland и страшно модные Deftones соседствовали с совсем подростковыми No Use For A Name и Teenage Bottlerocket. Сугуру разглядывал обложки широко распахнутыми глазами, не веря, что у кого-то — у его странных, явно не богатых соседей по двору — в самом деле может быть столько крутой музыки, за которой ему приходилось охотиться по бессчётным рыночным ларькам в надежде нарыть какой-нибудь захудалый бутлег: о лицензионных записях и речи быть не могло. Задержав дыхание, Сугуру вытянул из стопки восхитительно потрёпанный Souvlaki и вытряхнул сияющую пластинку на ладонь. Ему казалось удивительным, что такое сокровище доверили ему, постороннему, незнакомому человеку. Неужели этот Джого не боялся, что Сугуру что-нибудь сломает? Украдёт?       Гладкий качественный пластик импортного проигрывателя ласково гладил подушечки пальцев; Сугуру запустил вращающийся диск и с замиранием сердца опустил иглу на испещрённый ровными дорожками винил, внутренне сжавшись: вдруг поцарапает? Из расставленных по бокам колонок полились божественные звуки настроенных на космические чистоты гитар. Сугуру слушал, раскрыв рот, и ему казалось, что именно здесь, в этот момент, в этой немыслимой ситуации ему открылось нечто большое и важное, как сама Вселенная.       — Хорошая вещь, — раздался за спиной низкий, по-мужицки сипловатый голос Джого, — одобряю.       — Это всё ваши пластинки? — обернулся к нему Сугуру.       Джого протёр ладони о забрызганные мокрым штанины и выудил из заднего кармана какую-то жестяную коробочку:       — Ну, да. Мы магазин виниловый держим, но там ремонт щас, так что вот, домой привезли. Хотя это, — он поднял короткий широкий палец к потолку, как бы указывая на музыку, — из личной коллекции.       Сугуру повертел в руках карман из-под диска и вежливо осведомился:       — Как ваш… Махито?       — Мой Махито, — усмехнулся Джого, — на отходосах. Жить будет.       Он опустился прямо на заваленный какими-то брошюрами и книгами журнальный столик и, раскрыв свою коробочку, вынул оттуда прямоугольничек папиросной бумаги.       — Ты это, молодец, что помог ему. Спасибо. Я бы сам — я обычно сам! — просто я даже не знал. Ушёл, думаю, и ушёл, пробздится и придёт, как всегда. Поругались… но у него бывает! Это ничего.       Сугуру моргнул, даже не пытаясь сделать вид, что понял хоть слово. Он разглядывал Джого, его грубые черты лица, типичные для мужика с окраины, его бритую голову в шрамах, аккуратные короткие бакенбарды, толстые стальные кольца в вытянутых под их тяжестью мочках ушей. Натруженные руки, которыми он насыпал в свою бумажку что-то, как будто табак, но куда более душистое. Всё это казалось таким далёким от мрачного, загадочного, тонкого Махито… Сугуру стало интересно, как вышло, что эти двое подружились. И почему они живут вместе? Судя по планировке, в этой квартире всего две комнаты; делят ли Джого и Махито одну спальню? И если да, то…       — У нас же как вышло, — словно прочитав его мысли, произнёс Джого, не поднимая глаз от своей работы. — Году в… девяносто третьем, что ли. Я всё хотел в большой город поехать, думал, вот там сцена, там движ! Тогда, знаешь, ещё «TaMtAm» был… Хотя, ты уже не знаешь, наверно. Так вот, я приехал, ну чисто захолустная шпана, с кульком трусов и с мелочью в кармане. И прихожу я в этот Тамтам, а там, — Джого не удержался и хихикнул собственному каламбуру, — он. Весь такой. Вот прям как я думал, что будет, как в кино, такой весь красивый, тонкий, как это… аристократичный. Конечно, я сразу запал.       Грубые пальцы умело сложили из плотной бумаги фильтр и свернули всю конструкцию в ровненькую папироску. Сугуру, как завороженный, следил за этим процессом, одурманенный заполонившей всё пространство музыкой. А Джого продолжал:       — Тогда было вообще такое время, а там и подавно. Мы-то с пацанами ничего сложней димедрольного пивка не видали, а тут у людей из карманов наркота сыпалась, а они не нагинались поднять даже. Вот, сколько её было, понял? — Сугуру кивнул, хотя вопрос явно был риторический. — Конечно, Махито тоже штырял. Он такой был. Богема.       Джого похлопал себя по карманам, но, не найдя искомого, поднялся и принялся осматриваться. Сугуру так и стоял, не вполне понимая, куда себя деть.       — Но я не сразу понял, — короткие пальцы ловко спрятали самокрутку за ухо. — Думал, он просто с придурью с такой. Много ссорились потом, конечно… то съедемся, то разъедемся. Дрались даже. В общем, я через пару лет решил, что ну его в жопу. Домой поехал. Думаю, всё, щас заживу, как было. Работу нашёл, квартиру, всё. Но тянуло всё равно, какое-то было… — Джого, наконец, разыскал зажигалку на подоконнике и победно встряхнул ею, — …предчувствие. Дошло до того, что я ночью подскочил, ноги в брюки и на вокзал. Не могу и всё!       На несколько секунд Джого притих. Закурил, открыл форточку, впуская тёплый ещё сентябрьский воздух, разжиживший терпкий мшистый запах дыма. Взмахом руки он указал на припорошенное вещами кресло, предлагая Сугуру сесть, и отлучился из комнаты, заслышав свист вскипевшего чайника. Сугуру занял предложенное место, озадаченно почесал коротко остриженный к новому учебному году затылок. Так, выходит, Махито — просто наркоман? В школе им много рассказывали о вреде наркотиков, о том, как люди превращаются из-за них в неуправляемых кровожадных зомби и доживают свой век, пытаясь от злости заразить СПИДом как можно больше людей. Сугуру слушал такие лекции, представляя себе полусгнивших нелюдей, кашляющих гноем, обезумевших чумных монстров, мутантов… Махито не был на них похож. Даже в плачевном состоянии, в котором Сугуру его застал — подумаешь, плохо человеку стало, не подумать даже, что это из-за наркотиков. Сугуру покосился в сторону двери. Вдруг всё-таки появится зомбарь с кровоточащими дёснами?       Но в проёме возник несущий разом три дымящихся кружки Джого.       — Ну и вот, — сжимая зубами уже потухшую самокрутку, продолжил он, как ни в чём ни бывало, — приезжаю, темно, дубак. А мы переписывались немного… пошёл я пешком искать адрес, откуда мне Махито писал. Нашёл, сам не знаю, как. Там, понятно, коммуналка, народу жопой ешь. Я в одну комнату — нет. В другую — опять не он. Я чуть с ума не сошёл! Залетаю в третью — лежит. Шторы закрытые, темнота, духота, и Махито… — Джого вручил Сугуру кружку и помахал перед собственным лицом освободившейся рукой. — У него всё лицо было… изрезано, короче. Встрял в какую-то передрягу из-за своих дел, говорил, клиент попался дурной. А сам тощий весь, такой, знаешь… Короче, я смекнул, что там дно уже. В охапку его — и сюда, домой.       Джого повертел в руках сигаретку. Его нескладное лицо сделалось ласковым, и печальным, и влюблённым. Вопрос о том, почему эти двое живут вместе, и как они делят комнаты, растворился в наполненном тягучей магической музыкой и запахом диковинного табака воздухе, и Сугуру спрятал своё смущение в чайной чашке.       — И вот сколько живём, — подытожил Джого, — я ни разу не пожалел, что тогда за ним приехал. Если б не он, я бы никогда магазин не открыл. И ничего бы не сделал, работал бы грузчиком до сраки лет и всё. А он… держится хорошо, вообще-то. Просто, — он снова вынул зажигалку, — знаешь, как это у них? Анти… анти…       — Антитеза зависимости — это духовная связь, — в дверях, трясясь от озноба, стоял укутанный в плед Махито, — а не трезвость. Отвали от пацана, Джого.       — Во! — бритоголовый рассмеялся, глядя на него с теплом, какого Сугуру не видел даже во взгляде отца на маму. — Ты умный! — и добавил, уже обращаясь у Сугуру: — Но если хочешь знать моё мнение, синтетика зта вся — зло. То ли дело, — он подался вперёд протягивая дымящийся косячок гостю, но замер на полпути. — Погоди, тебе щас сколько? Лет шестнадцать?       — Двенадцать, — честно сознался Сугуру, испытывая впервые в жизни желание поскорее повзрослеть.       Джого отдёрнул руку и снова расхохотался:       — Тогда не дорос ещё! А я тут тебе рассказываю страсти всякие… Пойду лучше конфет тогда принесу!       Он выскочил за дверь, попутно ласково сжав плечо Махито. Тот улыбнулся, несмотря на страшную моросячку, и перевёл на Сугуру какой-то странный, всезнающий, но в то же время пустой взгляд.       — Не понимаешь, да, что он несёт? — тихо спросил он. — Ничего, поймёшь, когда влюбишься.       Совсем не похожий ни на безумного кровожадного маньяка, ни на разлагающегося зомби Махито обессиленно опустился на пол.       — Но это всё лирика. А правда в том, что Джого вся эта история принесла просто море страданий. Так что если ты окажешься на его месте, встретишь такого «богемного» торчка, как я, — игла соскочила с дорожки, и музыка с сиплым вздохом прервалась, — беги.       За окном дотлевал один из последних за бабье лето тёплых вечеров, раскрашивая облака в цвет намокшей сладкой ваты. Родители наверняка сходили с ума от беспокойства, не понимая, где мог заплутать их тихий примерный сын, а Сугуру, как загипнотизированный, смотрел на расчерченное ножевыми лицо.       — Беги от такой любви к чёртовой матери, пацан. Оно ни-ког-да не будет стоить того.       Апрель 2016

Sweet thing, I watch you Burn so fast it scares me Mind games, don't leave me I've come so far, don't lose me It matters where you are

      Сугуру смотрел в потолок, почти не моргая. Утро уже настало вовсю, в комнату полился холодный молочный свет, за окном зашумели автобусы и прохожие. В голове толпились, сталкивались, валились друг на дружку в безжалостном мошпите злые горькие мысли; Сатору всё не возвращался. Ноющая беспокойная боль, спустившаяся от разбитого носа к груди, постепенно остывала, притуплялась, становясь нормой. Сугуру прокручивал в голове их глупую стычку, снова и снова заставляя себя ощутить отвращение и гнев, захлестнувшие его, когда он увидел Сатору склонившимся к высыпанной на унитазный бачок дорожке. Он возвращался к этому чувству до тех пор, пока оно не превратилось в фон. Пока воспоминание о белокуром затылке Сатору не связалось намертво с рефлекторной злостью.       Отвратительно.       Эту отраву. С ней. Отвратительно!       Когда в замке неуверенно повернулся явно с трудом вставленный ключ, в Сугуру не осталось никакого тёплого волнения, ни капли сожаления о своём поведении. Не шевелясь, он слушал, как Сатору шуршит в прихожей, разуваясь, слушал его громкое сбитое дыхание. Шаги по узкому коридору мимо комнаты, где лежал Сугуру. Сатору, суда по звукам, искал его по квартире: начал с их спальни. Не нашёл. Пощёлкал дверьми кухни и ванной, ещё раз проверил спальню и только потом сунулся в нужную комнату — прежде её гордо величали гостиной.       — Ты чё здесь?       Сугуру молчал. Он без интереса смотрел, как Сатору мнётся в дверях. Как его трясёт. Какие жуткие тени пролегли под его поблёкшими голубыми глазами.       — Подрался?       — Да, — неприветливо, — с тобой. Не помнишь?       — Не-а.       Сатору приблизился, сел на краешек дивана — Сугуру тут же встал, игнорируя загудевшую боль в голове. Отошёл подальше, к окну.       — Ты здесь спал? — голос Годжо не был похож на слегка горчащий мёд, как всегда прежде; он напоминал скрипучее «паца-а-ан», которое Сугуру когда-то услышал из «УАЗика» во дворе. — Не в нашей?..       — Давай так: эта комната — моя, а та — твоя. Для понимания.       Сугуру только сейчас заметил, что челюсти сводит от перенапряжения, и больно открывать рот.       Между ними воцарилась неловкая — впервые за всю историю неловкая — тишина. Сатору жевал пересохшие губы, хмурился, шаря глазами по полу. Пасмурное утро красило его бледное лицо в цвет застывшего цемента.       — Это из-за того, что я тебе в ёбыч сунул? — он натянуто улыбнулся. — Так ты не сердись, у всех бывает…       — У нас не бывало. Пока ты долбить не начал.       — Да я один раз!..       — Иди поспи, Сатору. — дёрнув балконную дверь, Сугуру едва не захлебнулся холодным уличным воздухом; оказалось, до сих пор его горячо лихорадило. — У себя.       Он захлопнул за собой дверь и закурил, сердито чиркнув жалобно скрипнувшим колёсиком одноразовой зажигалки. Трясло. Зажав сигарету зубами, он сунулся в карман за телефоном; старенький смартфон, не выносивший температуры ниже десяти градусов Цельсия, вырубился, очевидно, ещё когда они грузили в ночи аппарат в «буханку»… Сугуру зажал кнопку включения, вертя в голове начинавшие складываться из злости, горечи и бреда строки — нужно было не забыть, записать. Сделать этот отвратительный день неплохой песней когда-нибудь.       Экран вспыхнул.       — Нам бы впо-ру пе-ре-стать, — пропел на неясный мотив Сугуру, дрожа. — Сдёр-нуть што-ры и. Не. Ждать…       Иконка «вызов» моментально вспузырилась уймой пропущенных звонков. Сатору, Сатору, Сатору, снова Сатору… Сообщения тоже ломились входящими.       «Смцгурц возмми трубку пожалуйчта»       «Подалуйста»       «ПОЖАЛУЙСТА»       «Блятт ответь на звонок!!!»       «Прости мннгя»       «Сугуру»       Очередь из просьб и чистых нервов тянулась до утренних часов. В начале седьмого Сатору написал: «Я люблю тебя». В семь ноль одну: «Мне плохо». В восемь двадцать шесть: «Иди нахуй». А почти в девять, прямо перед тем, как зайти домой — «Прости пожалуйста будь дома».       На руку упала спрятавшаяся в пепле искорка с незаметно дотлевшей сигареты, резко уколола, обожгла — Сугуру выронил и окурок, и телефон. Ударившись о голый бетон, жалобно мигнул и погас расколовшийся дисплей.       — Ёбаный в рот, — шикнул Сугуру.       Он опустился на пол, подобрав колени к груди, и прижался пылающим затылком к холодной каменной стене. Прохладный ветерок ласково коснулся его разбитого лица, и он заметил, что все щёки у него сырые.       — Да ладно…       Он накрыл набрякшие слезами глаза ладонью и трудно, длинно вдохнул.       Очень хотелось убежать.       Август 2020       — Ну, назад пути нет?       — Назад пути нет.       Все четверо сгрудились у края баннера, заменявшего занавес на открытой фестивальной сцене. Снаружи толпился народ, пританцовывал под напиханную между выступлениями музыку, повизгивал, выкрикивал ободряющие «давай!» и «дальше!».       — Да здесь человек пятьсот, — восхищённо присвистнул Хайбара.       Откуда-то сзади послышался строгий голос Нанами:       — Всего продано чуть меньше тысячи проходок, так что пятьсот — это скромная оценка. Готовы?       Сугуру судорожно сглотнул и вцепился в гитарный гриф. Он в тысячный раз прогонял в голове порядок приготовлений к выступлению, не понимая, всё ли он сделал, ничего ли не забыл.       — Эй.       Прохладная рука скользнула по предплечью вверх, погладила плечо, ноющую от напряжения трапецию, взмокший затылок. Сатору коротко прижался к нему, обнимая:       — Не ссы. Мы лучше любой группы в лайнапе.       Нанами хлопнул в ладоши: вперёд!       — Начинаем с «Моросячки», — напомнил Сатору. — Сёко! Давай.       Успокаивающее прикосновение прервалось, и Сугуру снова напрягся. Он ничего не забыл: педалборд, струны, медиаторы, строй, ноутбук с плей-бэками. Разве что не успел разобраться с ритуальной дрочкой перед шоу. Но, может, в этот раз прокатит?       — …Первая песня — о борьбе между любовью и зависимостью, — после небольшой вступительной речи объявил Сатору. — Поехали!       Сугуру ударил по струнам. Всё его тело напружинилось, задвигалось, повинуясь непоборимой привычке. Перед его глазами плыло, размываясь, море качающихся в танце людей, их красных пивных стаканов, пёстрых футболок. Чёткой оставалась только стройная высокая фигура Сатору, игриво толкающего бёдрами гитару. Его неприторно-сладкий, ладный голос, уже не мальчишеский, обточенный за годы, огранённый, щедро лился из мониторов, как влитой встраивался в мелодию. Он пел:       У разлук       Верный друг —       Острый крюк       Твой недуг       …И воспоминания о том чёрном дне, когда Сугуру впервые пришли в голову эти строчки, постепенно окрашивались звеневшим в его голосе серебром.

Hey hey, lover, you still burn me You're a song