Все мои лучшие песни я посвятил тебе

      Июль 2012       Прохладные пальцы Сатору, влажные от конденсата с пивной банки, запустили по животу мурашки. Сугуру поёжился, рассмеялся:       — Да ну не здесь же!       — А где?       Жарко было, липко, густо. Даже в тени раскинувшихся над детской площадкой лип и тополей не найти было никакого облегчения. Тополиный пух, проклятье дачного сезона, лип ко взмокшей коже. Все нормальные люди попрятались по домам, скрылись от адского пекла за тёмными шторами и жужжанием вентиляторов. Даже смельчак и трудяга Юу спасовал перед погодой и отказался приходить на репетицию. Так что, поковыряв вяло струны с полчаса, ребята отпустили беспрестанно ноющую Сёко домой и тоже решили сворачиваться. Только расходиться по домам не хотелось.       — Твои родители меня на сто метров не подпускают, — пальцы Сатору ловко подцепили резинку шорт и скользнули вниз, коснулись самого горячего. — А в общаге нас четыре рыла в комнате. Уличная романтика только остаётся.       — Н-ну… тогда…       Сугуру забыл все слова. Он не знал даже, что хотел сказать: не то согласиться, не то пошутить. Прикосновения Сатору опьяняли сильнее купленного в ларьке на углу креплёного, язык заплетался, любые мысли вытекали наружу через уши, и Сугуру весь превращался в тянущуюся к ласке живую массу.       — Знаешь, чё хочу? — от Сатору пахнет солодом, потом, фруктовым шампунем и карнаубским воском.       Сугуру мычит пополам со стоном что-то вопросительное, растекается по спинке скамейки, шире расставляет ноги; в шортах тесно, хочется снять. Вокруг ни души, тихо особенной летней тишиной, приправленной звоном накалённого неподвижного воздуха и чириканьем жалующихся на зной птиц. Сугуру — блаженно хорошо. И блаженно плевать, что это неприлично.       — Хочу попробовать… Ц! — ласкающие поглаживания прекращаются, перекрываются вибрацией спрятанного в карман мобильника. — Что, мамка опять волнуется?       Цокнув в ответ, Сугуру вытащил чужую руку из собственных трусов и телефон из повлажневших от испарины шорт. При взгляде на экран сладкое ленивое удовольствие рассеялось без следа; звонила и правда мама.       — Да, — выдохнул он в трубку, — привет, мам.       — Сугуру, ты где? Ты в курсе, который час?       — Во дворе, — признался нехотя. — Сейчас восемь вечера.       Мамины попытки быть строгой при чересчур мягком нраве и склонности к истерическим неврозам поначалу забавляли его. Он смутно соображал, что эти попытки служили предупредительной мерой и, в каком-то смысле, защитой от вмешательства по-настоящему строгого отца. В детстве Сугуру казалось, что от мамы с её странной мягкой манерой журить его веет безопасностью и заботой. Подросшему же Сугуру была видна неприглядная изнанка маминой невротической заботы, и её попытки повлиять на него ничего, кроме раздражения, не вызывали.       — Не язви, — страдальчески искажённый мамин голос в трубке стал выше. — Отец скоро домой пойдёт! Закругляйтесь там… оба!       Сугуру наклонился вперёд, поднял глаза, ища в просветах между липовыми ветками своё окно. Ему враз показалась тесной вся его одежда: больно врезалась в живот мягкая резинка шорт, мерзко липла к спине свободная футболка. Выбившиеся из причёски пряди неприятно щекотали шею, прикидываясь не то ползучими насекомыми, не то прилипчивыми посторонними взглядами. Мамина фигура маячила в окне его комнаты блёклым пятном, и он отчётливо представлял обеспокоенное выражение на её вечно нахмуренном лице.       Часто глотая клокочущее в горле позорное, злое, Сугуру запихал в карман телефон и засуетился в попытке набросить на плечи лямки от кофра непослушными руками.       — Мне идти надо, — выдавил он.       Смотреть на Сатору стало стрёмно; он понимал, как выглядит в этих безбожно голубых глазах. Мамкина сыночка-корзиночка, в чьих штанах нельзя пошерудить и минутки, чтобы не спалиться перед всевидящим родительским оком. Лох, которому не разрешают приводить домой друзей, чтоб не мешали делать уроки. Послушный соплежуй, готовый согласиться на любые нелепые правила, на комендантский час, на всё подряд, чтобы его пару раз в неделю отпускали на прогулки и репетиции…       — Погоди.       Горячие влажные губы коснулись виска, и Сугуру на мгновение забыл, где они находятся.       — Отпросись у своих дня на три, — Сатору полушептал куда-то в скулу. — Поедем ко мне домой.       Его рот открылся с характерным мокрым звуком, и Сугуру ощутил прохладное скользкое прикосновение — языка. Вдоль линии челюсти, по ушной раковине, по линии роста волос. Хмельно, щекотно. Сугуру прикрыл глаза и прерывисто выдохнул:       — Не отпустят.       — Соври, чтобы отпустили, — вдоль мокрой дорожки, оставленной языком, потянулись россыпью короткие поцелуи. — Так невозможно, блядь. Я скучаю.       В кармане снова завибрировал телефон. Сугуру готов был взорваться от досады.       — Ладно, — насилу заставив себя отстраниться от пьянящих губ, он попятился назад, в сторону подъезда, — придумаю что-нибудь.       ***       Дома, разумеется, караулил скандал.       Вовремя подоспевший отец застал Сугуру пререкающимся с матерью над нетронутой окрошкой.       — Какая разница, мам? — он со звоном бросил ложку в тарелку. — Сейчас каникулы!       — Всё равно надо заниматься, — надрывно протестовала мама. — Ты за год на сплошные «тройки» скатился. Это же позор! Только о своей балалайке думаешь!       Мамины руки добела сжимали уголок скатерти. Она подняла на выросшего за спиной Сугуру отца отчаянный взгляд, умоляющий: скажи что-нибудь!       — Он хочет уехать со своим этим Сатору! На три дня!       Сугуру до хруста сжал челюсть и вперился взглядом в вытертый узор на клеёнке. Пастельно-жёлтые, голубые, розовые и зелёные квадратики, местами сдобренные неуместными ромашками и вьюнками, собирались в пёстрое месиво, будто кто разбил детский калейдоскоп. Сугуру чувствовал, как пульсируют от злости виски и сами его глаза. Всё шло мимо рельс.       Он надеялся спокойно обсудить всё с мамой, внести предложение прорешать наперёд весь учебник геометрии в обмен на поездку; придумал, как распишет ей пользу отдыха на свежем речном воздухе, заручился поддержкой Сёко, которая, в отличие от Сатору, родителям нравилась — она с одного сообщения поняла, что от неё требуется и легко согласилась соврать при случае, будто тоже поедет и проследит, чтобы Сугуру не отставал от списка заданной на лето литературы.       Но все его планы с порога разнесла в щепки одна-единственная мамина фраза.       — Наш сын катится по наклонной!       …А вот и она.       — Мы тебе зачем гитару купили? — не унималась мать. — Ты что обещал? Что учиться будешь! И что? В прошлом году ни одной «тройки», а в этом? Тебя вообще на второй год оставят…       — Не оставят, — подал голос отец; он неспеша обошёл вокруг стола, опустился на своё место и принялся накладывать окрошечное месиво в заранее подготовленную пустую тарелку. — Как восемнадцать стукнет, отчислят и всё.       Спокойно и ровно, не меняясь ни в лице, ни в интонациях, как будто Сугуру вовсе не сидел прямо там, рядом, отец обращался к маме:       — Ты его этим не напугаешь. Чё ему твоя школа? Семнадцать лет. В поле ветер, в жопе дым. Думает ширинкой, а в башке ноль.       Отец от души посолил свою порцию, застучал ложкой, размешивая соль. По-прежнему не глядя на Сугуру, произнёс:       — Ешьте оба.       Битое стекло клеёночной мозаики смешивалось в тошнотворную рябь. Сугуру не знал, как вдохнуть — обида сдавила горло. Он снова взялся за брошенную ложку, и та задребезжала о кромку тарелки, озвучивая пунктир яростной дрожи в руках.       — Пап…       — Ненормально это, Сугуру, — негромко отрезал отец. — Скоро болтать начнут…       Сугуру закрыл глаза, отгоняя видение тошнотворной цветастой мути.       — …что вы с этим пацаном дёснами сшибаетесь.       Вспотевшие предплечья клеились к столу. По шее, по пояснице, по животу под футболкой катились склизкими бусинами крупные капли.       — Я всё понимаю, дружба, туда-сюда. Творчество у вас. Но надо, — отец одной рукой отломил половинку от узкого длинного ломтика чёрного хлеба и, макнув в мутный квас, отправил в рот, — меру знать тоже. Оценки ты исправишь, но жизнь себе ломать…       Сугуру с силой упёрся руками в край столешницы, не отодвигаясь от стола, но толкая его вперёд. С грохотом, скрежетом, с жалобным звоном посуды, заливая похожей на жидкую рвоту окрошкой нарисованные цветные квадраты, он задвигал своего отца всё дальше, всё тесней прижимал его крупное тело к стене.       — Спасибо, папа, — голос скакал, грозясь сорваться на крик, — за заботу. Мама, большое спасибо. Я буду учиться. Если мои «тройки» вам спать ночами не дают, я принесу вам аттестат без «троек».       Мамины беспокойные руки всё ещё теребили съехавшую со стола скатерть; квасная баланда капала на пол. Когда Сугуру отнял руки от столешницы, они уже не дрожали — вся дрожь лилась наружу с сиплым, громким:       — Только не надо сидеть над сраной окрошкой и обсуждать мою жизнь и мои… мои отношения с людьми, и говорить какую-то якобы мудрую хрень с набитым хлебом ртом!       Глухо хлопнула дверь в прихожей, шумно зашуршали сумки и юбки — Нанако и Мимико вернулись с прогулки. Сугуру внезапно подумал, что им наверняка никто не обрывал телефоны и не толкал им назидательных речей из страха, что они опозорят семью перед тётей свёклой из соседнего подъезда. И стало ещё горше.       — Я вам скажу, когда решу, в какой день поеду.       Сугуру отвернулся от изумлённых родительских лиц и поплёлся в свою комнату, игнорируя замерших в прихожей напуганных нездоровым скандальным душком сестёр. Там, в комнате, за дверью, на которую ни за какие уговоры не соглашались установить замок, он рухнул на несобранный диван и уткнулся лицом в подушку.       Они с Сатору впервые поцеловались здесь. Впервые пробовали близость — разную, какую умели. Здесь Сугуру валялся, притворяясь больным, и дожидался, пока Сатору смоется с пар и доедет до него на невыносимо медленном автобусе, чтобы просто полежать рядом, перебирая струны его гитары — или не просто полежать. В этой комнате между ними случилось столько всего, что Сугуру, отбросив напускное юношеское наплевательское отношение к чувствам, мог назвать любовью! Он не мог вынести маминых деланых истерических жестов, когда она говорила «этот его Сатору» о человеке, которого он любил. Не мог смотреть, как отец заталкивает в рот хлебный мякиш, толкуя о том, нормально ли сшибаться дёснами с тем, о ком Сугуру думал каждый день, засыпая. Знать, что когда его нет дома, по этой самой комнате, где Сугуру не раз захлёбывался восторгом, понимая, что его чувства взаимны, шарится всё его любопытное семейство, было невыносимо.       Он взял в руки телефон, сперва собравшись написать сообщение, но, дойдя в записной книжке до нужного контакта, машинально нажал на «вызов».       — Я договорился, — выдохнул он, едва в трубке послышался щелчок. — Когда едем?       Сатору на том конце счастливо рассмеялся — слышно было, как широко раскрыт его улыбающийся рот. И Сугуру стало легче. В открытую форточку ворвался обещающий грозу ветер, и принесённый им запах дождя мешался с осевшей на нёбе солодовой горечью поцелуев.       Смех в трубке сменился щелчком оконной задвижки, затем — шумом намагниченного воздуха, ещё днём бывшего безвыходно, неподвижно душным. Сатору радостно объявил:       — Сейчас! Есть автобус в половину десятого, — и добавил, уже тише: — Если опоздаешь, ничего. Поедем на следующем. Я подожду на вокзале.       Сугуру крепче прижал к уху нагретую трубку, жалея, что не может прямо сейчас расцеловать его довольную морду, нахальную лыбу, выгнутую белоснежную бровь.       — Я не опоздаю.       — Я. Тебя. Жду.       Ноябрь 2016       — Ты опоздал.       Сугуру не ответил на ледяной укол. Не спеша снял куртку, пристроил гитару в углу, среди других зачехлённых инструментов. От сгорбившейся над микшером спины Сатору клубами дыма валила горькая злость — он даже не обернулся, когда плевался замечаниями насчёт опоздания.       — Все тебя одного ждут.       — Сюда далеко добираться, — выдохнул Сугуру, попутно обмениваясь приветственными объятиями с Юу и Сёко, - от моего дома.       — Значит, надо раньше выходить, — Сатору не унимался. — А ещё на репетиции приходить надо. Три недели не было тебя.       — Я был занят. Переездом.       На целую минуту обитое звукоизоляцией помещение студии погрузилось в сконфуженную тишину. Хайбара с преувеличенным интересом распутывал какие-то провода, пользоваться которыми никто не собирался. Сёко медленно переводила всезнающий взгляд с одного спорщика на другого, вертя в перемотанных пластырями пальцах одноразовую зажигалку. Молчание дробил только частый мелкий зигзаг шуршания грубой джинсовой штанины о зернистый пластик подлокотника офисного кресла, в котором скрючился и непрерывно тряс ногой напружиненный злющий Сатору.       — Это всё отмазки.       Сугуру закатил глаза.       — Как скажешь. Перед тобой я не обязан отчитываться.       Ещё одна минута прошла в тишине, в которой протяжный раздражённый вздох Сёко показался океанским штормовым ветром.       — Пацаны. Все всё понимают, да, но можете вы чисто по-человечески отложить свои рамсы до… через часик? — она потеснила Сатору за компьютером и принялась сеять клики мыши со скоростью света, добираясь до нужной папки. — Я, честно, хочу уже просто отслушать материал, и пойти домой, и не видеть ваши кислые рожи, типа, месяца два.       Годжо резко, крякнув хлипким креслом, поднялся на ноги:       — Похуй. Врубай.       Он подошёл ближе к Сугуру и как-то странно взглянул на него, словно пытаясь прочесть что-то на его лице, но не понимая, на каком языке там написано. Его зрачки были почти чёрными, с тончайшей синей каёмкой. Два матовых блюдца вулканического стекла. Ничего общего со сверкающими лазурными турмалинами, которыми Сугуру мог любоваться часами когда-то. Давно, давно, когда они были моложе. Счастливей. Ближе.       — С дебютом, — тихо проговорил он, разворачиваясь и становясь рядом с Сугуру. — Надеюсь, тебе понравится, как мы свели.       Гето нахмурился:       — Я уже слушал, как мы всё свели. То есть, кроме аутро, но…       — Кое-что подправили. Послушай.       Сугуру открыл рот, чтобы уточнить, что это, нахрен, блядь, значило, но разобравшаяся, наконец, с папками и подразделами Сёко включила первый трек, и вопрос задавать не пришлось. Студия наполнилась звуком — хорошо отстроенным, добротно сведённым, талантливо аранжированным звуком. Звучала гитара. Партия была Сугуру незнакома.       — Что это? — поймав растерянный взгляд Сёко, тихо спросил он.       Хайбара подошёл к компьютеру и озадаченно заглянул в монитор.       — Что это? — повторил Сугуру, громче, стараясь перекричать музыку.       Сатору молча кивал головой в такт. В какой-то момент он поднял вверх палец, предлагая прислушаться — и через секунду вступил вокал. Его голос. Их песня. Но…       — Где моя партия?       Сугуру чувствовал, как внутри него рвутся ядерные бомбы, как выгорает всё живое, как смертоносный радиоактивный дым наполняет отзывающиеся жжением лёгкие.       — Сатору!       Руки тряслись, и Сугуру казалось, что он вот-вот лопнет, аки пустая кожаная оболочка гигантского таракана из «Людей в чёрном», и из него вырвется огромное отвратительное что-то.       — Годжо, блядь, что это, нахуй, такое?!       Он встал напротив, вперившись взглядом в незнакомые тёмные глаза. Сердце бухало о рёбра изнутри глухим «что ты наделал? что ты наделал? что? что?». Затихла музыка. На плечо легла лёгкая рука подскочившей сзади Сёко, но Сугуру стряхнул её и склонился ближе к бледному лицу Сатору. Тот невозмутимо пожал плечами:       — Я переписал. Так лучше.       Больно было так, что если бы Сугуру не был зол и готов броситься в драку, его сложило бы пополам. Переписал? Их песни? Его, Сугуру, музыку, выстраданную бесконечными ночами на прокуренной кухне? Музыку, в которую было вложено столько любви, столько общих счастливых дней, столько тоски по ним — переписал?       — Все? — тихо уточнил Сугуру, в неверии ища в глазах напротив хоть какую-то эмоцию. — Все… треки?       Сатору просто моргал. Будто ему было скучно.       — Аутро свёл, как было, — признался он. — Всё равно его слушать никто не будет. Там секунд сорок.       — Сатору, — подал голос Юу; казалось, он вот-вот заплачет, — мы же. Релиз завтра? Мы всем пообещали?       — Так в чём дело-то? Заливаемте, друзья! Альбом-то готов.       Годжо попытался вывернуться из узкого промежутка между стеной и Сугуру, но тот схватил его за ворот толстовки — та жалобно треснула швами — и прижал к мягкой звукоизолирующей обивке.       — Это были мои песни, — Сугуру не мог даже зубов разжать — чувствовал, что если раскроет рот хоть на миллиметр шире, бурлящая внутри радиоактивная дрянь хлынет наружу и расплавит это красивое, безразличное, чужое лицо. — Мои.       — Тогда, — Сатору вцепился в его запястье и рванул, высвобождаясь, — тебе стоило приходить. На репетиции. Домой. Хоть пару ёбаных раз.       — Я…       — Я звал тебя. Я писал тебе, звонил, уговаривал, просил, приходи, пожалуйста, Сугуру, зайка-солнышко, приходи, блядь, давай вместе подумаем, что нам делать. И где ты был? Где?       Сугуру отступил. Удивительно, подумал, что выходит шагать: мертвецы обычно не ходят.       — Ладно, — тихо ответил он. — Я понял.       Отвернувшись, он протиснулся мимо огорошенно замерших Юу и Сёко. Одеревенелыми руками натянул не успевшую нагреться до комнатной температуры куртку. В спину ему ударил нестройный дуэт голосов, что-то просящих, что-то объясняющих. Голоса Сатору среди них не было.       — Я поспрашиваю у знакомых ребят, — бросил Сугуру через плечо. — Кто-нибудь по-любому сессионным согласится на первое время. Потом сами кого-нибудь найдёте.       — Кого? — Сёко, он мог поклясться, никогда не звучала так растерянно.       Сатору горько ухмыльнулся, в последний раз оглядев композицию из составленных тесной кучкой инструментов: дылда-бас, пухлый кругляш-чехол с тарелками и две гитары, льнущие друг к другу закофренными грифами. Чёрный Les Paul — Сатору; белый — Сугуру.       — Гитариста.       ***       Его детская комната будто никогда не была его. Новые флизелиновые обои нелепого персикового цвета, в проникавшем через окно свете дворового фонаря мерцающие крупными блёстками, рыжая мебель из спрессованного опила на месте лакированного наследия дефицитных послевоенных времён. Вместо твёрдого, пропахшего стариной дивана — аккуратная односпальная кровать. Вещи Нанако повсюду: косметические флакончики, коллекция цветастых чехлов на телефон, распечатанные в терминале мгновенной печати фотокарточки из соцсети: сплошь незнакомые молодые лица.       Сугуру осторожно протиснулся мимо неразобранных сумок со своими вещами к окну. Осторожно, надеясь никого не разбудить — родители ложились в жуткую пенсионерскую рань, — он повернул ручку на стеклопакете и распахнул окно, впуская в комнату холодный, пахнущий первым снегом воздух. Закурил.       Групповой чат на четыре рыла под гордым названием «надежда мирового гранжа», ещё этим утром ломившийся от сообщений, изумлённо молчал.       Сугуру с пару минут поглазел в светящийся экран, прислушиваясь к тишине — вокруг и внутри — и нажал на горящую красным надпись «покинуть беседу».       Родной двор в тусклом фонарном свете казался жёлтым, пропущенным сквозь фильтр «сепия». Разлапистая липа над отчётливо видной из окна скамейкой была срублена. На куцый пень, глупо торчавший на её месте, опускались крупные, как комки тополиного пуха, сухие снежинки.