сад земных наслаждений

Наутро Юджин чувствует себя прескверно – хотя, справедливости ради, утро для него наступает поздно. Все в лучших традициях дома господина Джиуна. Просыпается он разбитым, измотанным от переживаний, волнений и слез, в смятой одежде и с взъерошенными волосами. Ему бы позавтракать да переодеться, вот только желания не находится ни на одно, ни на другое. И все же он, приученный к аккуратности, не может позволить себе проваляться в постели весь день, выглядя невесть как. За процедурами гигиены проходят несколько минут, после чего он принимается приводить в порядок и свои мысли. Он начинает молиться, делая это с таким усердием, будто приобщение к Богу поможет ему скорее очистить голову от воспоминаний прошлой ночи. Затем же, достав из шкатулки материн молитвослов, он проглатывает, вместо завтрака, один текст за другим, пока часы не отбивают три пополудни. О том, что происходит снаружи он может судить по доносившемуся шуму – все тот же цокот лошадиных копыт, все тот же хруст камня под колесами экипажей. Гости, правда, чуть менее активны и говорливы: у многих из них, вероятно, из-за количества выпитого раскалывалась голова, а тела требовали дополнительного отдыха после бурно проведенного soirée. Они разъезжались, немало измотанные, но весьма и весьма довольные приемом, что оказал им monsieur Джиун. Сам хозяин, также спавший не особенно хорошо и много из-за присутствия в доме сторонних людей, держался куда лучше и до конца исполнял свой гостеприимный долг, общаясь со своими визитерами и провожая их. После того, как с формальностями было покончено, поместье заполнила долгожданная тишина, а слуги принялись за уборку, коей было невпроворот, он направился не к себе – отсыпаться, – а к своему маленькому зайчику, так спешно оставившему его посреди празднества. Он обнаруживает его на постели, сидевшего за чтением библии и трогательно нахмурившегося, должно быть, от искреннего устремления вобрать в свою головку всю божественную благость. – Вкушаешь ли ты какую пищу помимо духовной, дитя мое? – шутливо осведомился мужчина, проходя в комнату. – Впрочем, вижу, что ты поел, молодец. На прикроватной тумбочке стоял небольшой деревянный поднос: Жером, добрая душа, принес мальчику завтрак, состоящий из душистого травяного чая и горячего сэндвича с сыром. Юджин был немало ему благодарен, пусть и осилил только половину своей порции. – Полагаю, у тебя множество вопросов. Не хочешь их обсудить? – продолжил Джиун в своей типичной манере – приятственной и располагающей, но настойчивой и твердой, не терпящей отлагательств и полумер. Он был таким во всем, и вел таким образом любые свои дела. Обсуждать и вновь средотачивать свое внимание на том, что он столь отчаянно пытался мысленно отринуть Юджин не особенно жаждал, тем более, что к сему времени он ощутил к отцу словно бы чувство обиды, странное, необъяснимое, и с тем не проявлял какого-либо встречного интереса. На его пронзительное молчание Джиун отреагировал совершенно спокойно; казалось, его это даже в чем-то позабавило. – Ну, хорошо, – он усмехнулся, а после весьма бесцеремонно опустился на сыновью постель, садясь очень и очень близко. – Тогда позволь спросить мне. Вчера, когда ты видел, чем занимались люди, что ты испытывал? Ведь наверняка ты думал что-то об этом. – Я ничего не думал, – мгновенно отреагировал Юджин, не желая, чтобы ему предписывали невесть какие помыслы. Разумеется, эмоции его считывались на раз. Скрываться и играть он не умел вовсе – очаровательная непосредственность юности. – В самом деле? Почему же тогда ты так спешно покинул меня? Многие спрашивали, что за нимфетку я зазвал в свои владения, а я ей не успел даже похвастаться. Темный взгляд Джиуна был полон медовой патоки и игривой таинственности; что Змей-искуситель он пробирался все ближе, овивал речами и соблазнами. Вестись на провокацию значило поддаваться своему совратителю, однако Юджин был еще слишком юн для того, чтобы это осознавать. Да и отец его был весьма умел в разного рода увещеваниях. – Все то, что я видел... было грешно и неправильно, – изрек мальчик, чуть дрогнув. – Господь порицает тех, кто... потакает желанию тела, а не думает о бессмертии души. Джиуна не смутил приведенный довод. Напротив, он даже готов был к дискуссии, коль скоро та затрагивала его интересы. – О, детка. Но что есть жизнь, как не извечное потакание желаниям тела? Человек спит, ест и услаждает себя мужчиной или женщиной, и такова его природа. Господь, вероятно, изволил шутить, давая плоти чувственные потребности и воспрещая их удовлетворять. Так прав ли он, в конечном итоге? В отличие от своего собеседника, для Юджина то было, пожалуй, первое столкновение с иноверцем (с безбожником, если точнее). Его охватило липкое волнение, беспокойство за то, что все его слова будут пущены по ветру, а вера, честная и нерушимая, – оклеветана. – Мама говорила, что через испытания плоти Господь ведет нас к Царству Божию, – сказал он, поспешно вспоминая беседы с благочестивой леди Хан. – И что добродетели помогают нам уподобиться Его образу. – Но что есть добродетель? Неужели ограничивая себя во всем и днями напролет читая библию, ты получаешь удовольствие? Не торопись с ответом, зайчик. Бог не любит и лжецов, если помнишь. Юджин отчаянно замолк, потому что, признаться, вся его малолетняя жизнь состояла из сплошной лишь аскезы. Он не бедствовал, живя с матерью, аристократкой с землями и именем, но по существу и не видел роскошеств. Превосходство духа над плотью – вот, что было основополагающим в ее набожном воззрении, главным жизненным постулатом. Она истово вкладывала веру в голову сыну, а тот безропотно соглашался, не имея и понятия о том, что все могло быть совершенно иначе. Со временем он, соответственно взрослению, начал задаваться самостоятельными вопросами, но коль скоро те шли вразрез с тем, что проповедовала католическая вера, он силился отмести каждый до единого, потому как в противном случае это значило бы крах его привычной жизни. – Господь не любит лжецов, это правда, – в нем вдруг затлело малодушное злое желание уязвить того, кто по тяжести своих прегрешений с головой перекрывал его маленькие, незначительные порочишки, но смел словно бы уличать в том младшего и хулить его веру. – Но все решит день Страшного Суда. Он отделит праведников от грешников, и последних будет ждать Геенна огненная. Джиун явно не ожидал столь смелого выпада. Он не вызвал в нем гнева или негодования, потому как на лице мужчины заиграла насмешливая улыбка, явственнее всего говорившая о том, что бурные проявления эмоций ему были по душе куда больше рафинированной святости. – Юджинни, Юджинни. Обличаешь своего Papa, а сам уже и позабыл, с каким упоением целовался с тем мальчишкой из пансиона? Будем вместе гореть, стало быть. Одному лишь Богу было известно, каким образом тот выведал эту постыдную тайну из прошлого юноши. Впрочем, возможно, то было вполне объяснимо: он все же был его отец, и даже если мать отгородила его от процесса воспитания, уж какие-то сведения о жизни чада до него доходили. – Так что? – продолжил Джиун свои язвительные речи. – Ты трогал себя, думая о нем? Или довольствовался только поцелуями? Насколько мне известно, тебе очень нравились ваши с ним свидания в дортуаре. Жаль только, долго они не продлились. – Неправда! – вырвалось у мальчишки прежде, чем тот успевает подумать. Раскрасневшийся, он смущен и раздосадован от того положения, в котором оказался. Все моральное преимущество, что было у него еще пару мгновений назад, растворилось что дым. – «Неправда» – что? Тебе не нравилось? Ты не испытывал возбуждение? Или после той весьма некрасивой истории, когда твоего возлюбленного с позором забрал из школы папа-генерал, вы все-таки виделись украдкой еще какое-то время? Ах, прелесть. Настоящие шекспировские страсти. Джиун упивался тем эффектом, что производили его грязные, совершенно непозволительные по отношению к сыну слова. Он подался к нему еще ближе, не позволяя улизнуть или найтись с каким-либо ответом, и навис над мальчишкой на правах победителя. Юджину было так плохо, что он готов был разрыдаться – совсем как на балу у Сатаны, происходившем накануне. Отец совершенно бесчестно напомнил ему о том, что было пятном на его, казалось бы, чистейшей репутации. Несколько лет назад он имел неосторожность поддаться на дьявольское искушение. Ему казалось, будто к одному из своих одноклассников он испытывал то, что благочестивые юноши чувствовать не должны. И тот, другой мальчик, питал, как выяснилось, то же. Совершенно неопытные и до неприличного юные, они неумело пытались целоваться, держась за руки, лежа в одной кровати, прячась за длинными библиотечными полками. Однако рано или поздно всему приходит конец, и однажды их обнаружил один из старших учеников. Об их грехе засим стало известно и преподавателям – те же, в свою очередь, сообщили родителям, и начался форменный кошмар. Леди Хан заходилась истошными криками, слезами и всплескивала руками, причитая о том, что в мальчишке проявилась «дурная кровь». Забирать отпрыска из школы она не стала, но на изнуряюще долгие несколько недель заперла Юджина под домашний арест. Ему не дозволялись ни игры, ни прогулки, ни какие-либо прочие развлечения, а до́лжно было лишь поститься и каяться в своем грехе, на коленях вымаливая у Господа прощение за то непростительное отступление, на которое он решился. – Все неправда! – вскрикивает Юджин, отчаянно ненавидя себя за ошибку прошлого, которая вынуждает его расплачиваться вновь. Он ненавидит свое уязвимое положение, ненавидит слабость, которая охватывает его, но больше всего он ненавидит то, что ему по-настоящему нравилось целоваться с тем мальчиком, однако, растравленный матерью, он вынужден был задавить в душе часть самого себя, изничтожить отцовский след, выжечь его порченную, дрянную кровь. Пытаясь удушить то, что само рвалось из него наружу, он терял самое себя, свою истинную натуру. – Тсс, Bonbon, – голос Джиуна вдруг становится тише и мягче, а сам он совершает то, что Юджин поначалу даже не осознает. Он целует собственного сына в его влажные приоткрытые губы. С несколько секунд он не разрывает сладостной близости, а после, все же отстраняясь, смотрит на него выжидающе и оценивающе. Юджин похож на фарфоровую куклу. Глаза его широко распахнуты, лицо побледнело, а губы, обласканные взрослым вниманием, раскраснелись. – Нет... – шепчет он, начиная мелко дрожать. – Как... как Вы могли... Произошедшее не укладывается в его голове. Грех следовал за ним неотделимо, неотступно, он словно бы впечатался в его бытие, со всех сил таща его своими сетями на дно, и если раньше дьявольским орудием был другой агнец, такая же легкая, наивная душа, то ныне его опорочил отец, без всякого стыда припавший к своему ребенку. – Нужно приветствовать и привечать все, что идет от природы, ведь только так мы живем по-настоящему, – шепчет Джиун, любуясь мальчиком. Горячее дыхание его опаляет Юджину лицо – столь близки они по-прежнему были. – Вы дурной человек, – с горечью заключает младший, сетуя то ли на печальную участь своего отца, то ли на свою собственную. – Если природе было угодно сделать меня дурным, значит, так было надо. Он хочет поцеловать Юджина вновь, однако тот выставляет руки перед собой, чем останавливает старшего: – Ни идолопоклонники, ни мужеложники Царствия Божия не унаследуют, – цедит он сквозь зубы, препятствуя дальнейшему своему грехопадению. Ничто в мире не могло бы оправдать Джиуна, ведь тот возжелал не просто юношу, но его плоть и кровь. Он пользовался чужой слабостью, нащупывал размытые грани, и дабы тот не преуспел более, следовало бы проявить хоть каплю мужества, противостоя соблазнам. – Пришелся ли тебе по душе этот поцелуй? – спрашивает Джиун, пожалуй, лишь только сильнее распалившийся. Он взирал на маленького сверху вниз, понимая со всей ясностью свой триумф: Юджин уже был в его руках. – Вы не можете желать свое дитя, – мальчишка звучал по-особому трогательно и взволнованно, произнося столь устаревше-нелепое, по мнению его vis-à-vis, суждение. – Мы не можем быть... так близки– – А что же Лот, возлегший со своими дочерьми? – пускай Джиун был далек от Бога ровно так же, как был близок ко всему неправедному, Писание он знал, потому что, как и его дитя, получил классическое образование. – Не хочешь ли ты сказать, что в Священных текстах описываются греховные вещи? Ведь от той связи пошли целые племена, и Господь тому только потворствовал. Юджин смешался: своим высказыванием Джиун застал его врасплох, потому как отрицать сие он не мог. Матушка учила его никогда не ставить святое провидение под сомнение, а значит, и инцестуозные связи не несли под собой греховного – если, конечно, не брать в расчет прямое и ясное толкование с латинского: «нечистый». Джиун меж тем продолжил, мягко подхватив мальчишку под коленку и устраивая его ножку на своем плече. Юджин невольно поджал пальчики, сокрытые белоснежными носочками с кружевными оборками по краям. – Однако дело вовсе не в Священном писании, а в том, понравился ли тебе наш поцелуй или нет, – продолжил мужчина. – Будь честен с самим собой, Юджинни. Écoutez votre cœur. Сердце Юджина было пташкой в силка́х, бившейся о сети золотой рыбкой, сумасшедшей силы часовым механизмом. Стрелка на его моральном компасе дребезжала, стучась о стекло корпуса и предупреждая о том, что следующий шаг будет для него губительным. Крошка Алиса все глубже и глубже летела вниз в непроглядную тьму, оступившись и скользнув в яму. И Джиун, подобно хищнику чувствуя сомнения и страх, целует его вновь, на сей раз еще слаще, еще дольше и глубже. Он не боится за свою вечную жизнь Там, он упивается нынешней прямо сейчас, здесь, в постели с непорочным юным наследником. Он жаждет его, как мужчина жаждет женщину, он хочет возлечь с ним, как обычно ложатся любовники. Юджину неведома сия форма любви, однако она предстает ему одновременно гадкой и воспламеняющей естество. Плоть низменна, но с тем, как чувственно она отзывается на всякое прикосновение, мальчишка находит в себе все меньше разумного, дабы противостоять ее греховным позывам. Прерываясь, Джиун смотрит на плод своих стараний: Юджин лежал под ним, исполненный сладостной неги, обессиливший, податливый, бесконечно теплый и раскрытый. На большее, при всем желании, пока он посягнуть не мог: как джентльмен, как отец, он не хотел брать младшего в привычном ему смысле. Юджин должен был созреть, принять себя и отринуть груз прошлых дней, к коим вернуться он бы уже просто не смог. Джиун чувствовал свою кровь. Его мальчик был греховен хотя бы потому что являлся порождением его чресел, его прямым продолжением. Le sang est plus épais que l'eau. – Знаешь, где находится истинный Эдем? Вот здесь, – он мягко ткнул юноше между ног, и тот тихо, жалобно простонал. – В следующий раз я поцелую тебя сюда и научу получать истинное удовольствие, mon alouette. «Должно быть, сам Дьявол хочет отвратить меня от праведного пути», проносится в голове Юджина, когда Джиун оставляет его. И сказал Господь: вопль Содомский и Гоморрский, велик он, и грех их, тяжёл он весьма.

♡

Тем не менее, пелена любого наваждения имела свойство спадать, и когда Юджин всерьез задумался о том, чему попустительствовал, отвечая на порочные поцелуи, то ужаснулся. Будто любой легкомысленный отрок, позабывший о благочестии, он отдавался чужим рукам, губам, соприкасался телом, однако душа его пребывала в потемках, и потому он толком не мог сопротивляться. Быть может, он и вовсе хотел, чтобы то скорее закончилось – стало быть, вся та чувственность была что защитный механизм. Все это грязно, неверно, а еще попросту низко. Хоть поцелуи Джиуна одурманили Юджина, будто пряное вино, смиряться со своим падением он не хотел. Мир не придумал еще средства для изгнания бесовского из мыслей действеннее, чем аскеза. После проведенных в насильном заточении недель, связанных с тем школьным инцидентом, Юджин чувствовал себя гораздо чище. Говоря точнее, у него не было никаких умственных сил на то, чтобы каким-либо образом возвращаться мыслью к случившемуся ранее, да и с тем, какой то повлекло резонанс, сие плотское мимолетное пристрастие заставляло испытывать, скорее, отторжение, нежели новую волну пикантного томления. Однако результат был достигнут, к величайшему удовлетворению леди Хан, и все последующие годы, вплоть до ее кончины, мальчик был humbler than the dust. С твердым намерением не дать греху пустить корни, он решил идти по знакомому ему пути, и потому принялся за молитвы. Молился он долго и старательно, а что до недозволительных мыслей, кои роящимся клубком множества змей пытались вновь овладеть его рассудком, так их он отметал, прилагая для того все моральные усилия. Кроме того, воздержание он взял и в питании, воспретив себе есть сладкое и насыщенное, и попросил Жерома о том, чтобы ему подавали простую и постную пищу. Есть он возжелал у себя, ибо в противном случае он сталкивался бы со своим отцом, прямым источником всех зол. Так продолжалось порядка трех дней. На четвертый же Джиун велел слугам привести маленького затворника на ужин в столовую, как полагалось. Юджин был намерен воспротивиться, однако, недолго думая, счел правильным все же явиться на ковер: как он полагал, с такими, как отец, лучше не пререкаться, а пойти на уступку. Не такую, конечно, как несколько дней назад, когда он сдался под его чувственным напором и позволил истязать себя поцелуями. – Господин Юджин по Вашему распоряжению, monsieur, – возвестил Жером, когда мальчик ступил в столовую. – Что ж, юный господин Юджин, – начал Джиун, оглядев прибывшего с головы до ног. Перед ним на тарелке лежал сочный кровяной стейк, ополовиненный за трапезой. Юджин невольно сглотнул образовавшуюся от разыгравшегося аппетита слюну. – Изволите бунтовать в отчем доме? – Нет, monsieur, – отозвался тот, стараясь придать облику смелой уверенности, хотя на деле он больше походил на нахохлившегося птенчика. Аккуратно утерев губы салфеткой и затем ее отложив, Джиун поманил мальчика к себе. Юджин попереминался с ноги на ногу, но сделал несколько нерешительных шагов навстречу, не представляя, что может его ожидать. – Твоего Papa весьма расстраивает то, что ты избегаешь его все эти дни, – говоря это, мужчина берет маленькую ручку сына в свою, чем заставляет того невольно вздрогнуть. – И даже сейчас ты дрожишь. Отчего же, bébé? «Очевидно же», раздосадовано думает Юджин. Джиун касается его, и он вновь чувствует распускающуюся, что цветок, легкую истому в низу живота. «Я избегаю тебя потому, что мое тело вздумало испытывать то, что не должно». Мальчишка молчит, хмурясь и чуть отворачиваясь. Ему кажется, что взгляни он Джиуну в глаза – и тот мгновенно все поймет. – Не хочешь мне рассказать? – мягко настаивает старший, оглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони сына. «Не особенно». Юджин стоически держится, не произнося и слова, и тогда Джиун, вздохнув, просит прислугу оставить их и закрыть двери. Когда то было исполнено, вместо очередной попытки разговорить мальчика, он притягивает его к себе и усаживает на колени. – Отпустите... – Юджин звучит по-детски плаксиво, однако в противовес сказанному не слишком-то активно пытается отстраниться. – Зачем? Чтобы ты снова от меня прятался? Да, кролик, даже не спорь, – Джиун мгновенно пресек попытку оправдаться, не успел юноша и рта раскрыть. – Ты избегал любого общения, не ел со мной, не выходил в сад. Я думал, ты захворал, однако мне сообщили, что ты намеренно не покидал своих покоев. Ты прятался. Разумеется, он был прав. В том, как он был откровенен Юджин нашел очередной укол для самого себя: пытаясь вывести греховные мысли из воспалившегося блудом разума, он вовсе не стремился приблизиться к Богу, а малодушно уворачивался от столкновения с Дьяволом. Он держался не ради, а вопреки, и это сводило все его тщательные старания на нет. Какой уж был толк в том, что даже после аскезы он сдавался под натиском порока? – Учение твоей матери несет лишь вред, – продолжил мужчина, одаривая Юджина ласковыми прикосновениями. – Оно глубоко засело в тебе, и я вижу, что ядовитые споры его не дают тебе дышать. Я хочу, чтобы ты отринул его и говорил не чужими словами, но жил тем, что питает твое сердце. Сказав это, он накрывает большими ладонями хрупкую юношескую грудь. Юджин выдыхает в крайней растерянности: не только материно давление, но и отцовские жесты сдавливают ему легкие своими пу́тами. – Это грешно, – только и может, что произнести мальчик, на что Джиун отвечает немедля, чуть усмехнувшись: – Наслаждение не может быть грешно. Скользнув с груди на худые бедра, он с чувством сминает их. Юджин пытается роптать, елозить на месте в попытке избавить себя от сих касаний, а для Джиуна то лишь забава – сопротивление загнанного беспомощного зверька. – Я не сделаю ничего, что тебе бы не понравилось, детка. Я клянусь, – горячим шепотом заверяет мужчина, мягко разводя юноше ноги. – Доверься папе, и он сделает тебе очень хорошо. И Юджин покоряется. Джиун тянет его в Адское пекло за собой, растлевает тело, порочит душу, вносит смуту в его и без этого шаткое «Я» – иначе не объяснить, почему маленький праведный христианин, коим мальчик являлся, по меньшей мере, до того, как ступил на порог этого распутного дома, обнаружил в себе столь низменную слабость до плотского. Раб Божий был должен жить кротко и честно, с нерушимой верой в Спасителя. Юджин же, что очарованный, вдруг проникся особым интересом к осязаемому и бездуховному, далекому от церкви, Бога и Его Спасения. Джиун, Змей-искуситель, знал, что делал. Он трогал мальчика в местах совершенно недозволительных, питался его стыдом, обнажал потаенный грех. Ему нравилось испытывать чужую непорочность, играться с огнем и им же опалять безвинные души. Никаких условностей, ничего святого – будь то хоть сын, хоть незнакомец, он взял бы его, потому что того желало его тело, извечно голодное до утех и услады. – Милый, – говорит он, гладя Юджина по оголенной из-за коротких шортов внутренней стороне молочно-белых бедер. – Твое прекрасное личико словно бы писали ангелы. Mon petit amour. Ты и в самом деле у меня еще такой маленький. Он ведет чуть выше, проходясь по тонким тазовым косточкам, и лишь слегка подразнивает сладкое место, кружа кончиком среднего пальца по промежности – почти как в тот раз, когда он ублажал неизвестную красавицу. – Тебе нравится, сладость? – тотчас интересуется он, очевидно, зная ответ наперед: под теми ласканиями Юджин тихо всхлипнул и непроизвольно подался к отцу спиной, прильнув к его груди. – О, сколь чувственным ты можешь быть, когда отдаешься во власть любви... – Monsieur, прошу... – Юджин почти умоляет, изнемогая от тех прекрасных мучений, коими щедро осыпает его старший. – Не надо... пожалуйста... – Твое тело подвержено куда меньшим сомнениям, чем твой разум, – Джиун и не думает отнимать рук, делая близость только теснее. – Отдайся же своим ощущениям. – Нет!.. – от бессилья мальчишка стонет, но стон этот по-настоящему трепетный, нежный, полный предвкушения и блаженства. Он срывается с его губ непроизвольно, когда мужчина в несколько ощутимых движений подается к нему бедрами, когда трется своим напрягшимся твердым естеством, когда держит сильные руки на юношеской талии. Юджин не понимает, почему его тело реагирует столь остро, однако его охватывает горячее возбуждение – накрывает жаркой плотной волной, доселе ему совершенно незнакомой. – Ах, детка, – неуловимо меняется и голос Джиуна; несколько ленная и небрежная его манера говорить вдруг становится более твердой, а в интонации появляются нотки нескрываемого желания. – Знал бы ты, как сильно мне сейчас мне приходится сдерживаться, дабы не овладеть тобой здесь, на этом столе... Видит Бог – Юджин был не властен ни над ситуацией, ни над самим собой. Не был он и виновен. Это не он податливо склоняет голову, стоит Джиуну начать целовать его хрупкую шейку, не он сидит с беспутно разведенными, что у уличной девицы, ногами. Не он едва слышно постанывает, когда отец продолжает свои тесные соприкосновения и расстегивает шорты мальчика. Его разум пуст и воздушен, он испытывает лишь вязкое, томительное удовольствие. – Мое счастье, – Джиун почти не умолкает, осыпая мальчишку поцелуями и ласковыми словами. – Мое прелестное дитя. Можешь ли ты представить, как сильно я жажду познать тебя? Пусть не смущает тебя пыл твоего Papa. Я лишь хочу приоткрыть пред тобой дверь в мир истинного наслаждения, которое ты столь отчаянно пытался отрицать. Юджина ведет от того, как ему хорошо. Целуясь с мальчишкой в пансионе, он ощущал сердечное волнение, легкое, по-детски трогательное. Джиун же касается его как зрелый любовник со всем своим опытом, что он постиг за годы безудержных постельных игрищ. Он знает, как и что делать, и потому младший тает в его руках, беспомощный от неги, и лишь всхлипывает, когда отец частично обнажает его, приспуская шорты вместе с нижним бельем, высвобождая одну ножку и оставляя мешавшее исподнее на тонкой щиколотке другой. Покорный и размякший, Юджин чуть изгибается; Джиун трогает его аккуратное небольшое естество в темпе неторопливом и плавном, то действуя чувственно и ощутимо, то приостанавливаясь и трогая член почти нежно. Контраст этот заставляет мальчишку подаваться за новыми касаниями самому, непроизвольно и почти бессознательно, что придает ему еще большего очарования. Он оказывается весьма жаден до тактильного, всполохнувшегося в нем жарким огнем, и почти не отдает себе отчета в том, что сам ищет удовольствия. – Что ты испытываешь, моя пташка? – вопрошает Джиун; движение его руки становится скорее, отчего Юджин предчувствует нечто, что совсем скоро захлестнет и охватит его. – Мне... хорошо... – бормочет мальчик, прикрыв глаза и сосредотачиваясь лишь на ощущении рук партнера у себя между ног. Джиун был неумолим в своей бесконечной развращенности. Маленький агнец в его руках, впервые постигший радость чувственных ласк, был для него не просто жертвой, но самым сочным, самым аппетитным блюдом. Он превосходил стейк из дорогого мраморного мяса, он был изысканным деликатесом, который хотелось пробовать и осязать на языке бесконечно, пока одна плоть не въестся в другую. – Хочешь, чтобы папа стал твоим любовником? По-настоящему. Чтобы однажды он занялся с тобой любовью... Как все те люди тогда. Ведь так, малыш? Я буду нежен с тобой, я окружу тебя всем тем вниманием, что ты заслуживаешь, и даже больше, – Юджин страдальчески простонал, и Джиун продолжил: – Кто, как не папа сможет доставить тебе удовольствие? Мы чувствуем друг друга, потому как близки по роду, по крови, а раз мы делим одну кровь, так почему мы не можем разделить одну постель? В ушах Юджина буйство звуков, перед глазами – полупрозрачная пелена; он слышит, как бьют большие часы, стоящие в столовой, будто отмеряя своим звоном семь смертных грехов и возвещая точный час его духовного падения, слышит порочные речи отца. Пути назад у него уже не было – он запятнал себя, утратил всякий приличествующий облик. Он стал тем, кем возжелал его видеть отец, и из целомудренного ангел обратился в падшего. Джиун самолично подрезал его белоснежные крылья и познал, как собирались то сделать содомляне с пришедшими в город небесными гостями. – Bébé... – с особенным удовлетворением в голосе произносит Джиун, когда Юджин, вскрикнув и встрепенувшись в крепких объятиях, пачкает его руку. – Je t’aime à la folie. Tu es ma passion, mon ange, mon petit garçon. Je te veux tellement... Хочу, чтобы ты помнил это чувство, и то, что впервые ты постиг его со мной. Позволит ли ягненок мне немного жадности на его счет? С улыбкой отнимая от промежности влажные пальцы, он слизывает сок младшего, после чего мягко мажет семенем и по его губам, заставляя попробовать: – Ты слаще любых десертов, моя крошка.

♡

Юджин не слишком хорошо помнил, как оказался в постели. Излившись в свой первый греховный раз, он ощутил такую всепоглощающую слабость, что обмяк в отцовских руках, будто кукла, взиравшая на все вокруг пустым стеклянным взором. Джиун отнес его в спальню, теплого, несоображающего, изможденного пытками действий и слов, но не стал пользоваться ситуацией, хотя, очевидно, хотел, а лишь снял верхнюю одежду и уложил спать. В сон мальчишка провалился почти сразу, успев прошептать лишь «Помилуй мою душу, Всемогущий Господь». Ни на истерику, ни на слезы сил у него не осталось.