Romantic Things

(1980s Mixtape for a Lesson in Romance)

#1 Van Halen - Love Walks In

#2 AC/DC - You Shook Me All Night Long

#3 The Police - Every Breath You Take

#4 Frankie Goes to Hollywood - The Power of Love

#5 Chris Isaak - Wicked Game

***

В доме было тихо, даже слишком — если не считать потрескивания батарей и слабого урчания холодильника. Вечер, за окном тянуло серым, и весь мир казался притихшим, как будто затаившим дыхание. У Стива в комнате пахло мятной жвачкой и какой-то его фирменной смесью: шампунем, лаком и чем-то еще… может, надеждой. Свет шел только от лампы на тумбочке — теплый и тусклый, как фонарь в ночном лесу. Он расплывался по стенам и отражался в пыльных обложках кассет, слегка торчащих из-под кровати. На тетради с надписью «American Lit» кто-то давно пролил воду — теперь надпись выглядела так, будто ее выводил младшеклассник, только начинающий учиться писать. Харрингтон лежал поперек кровати, в футболке и мягких спортивках: одна нога свисала, вторая упиралась в одеяло. Он лениво листал «Алую букву», подперев щеку кулаком, — и то ли искал нужную цитату, то ли просто засмотрелся на строчку: «Алая буква "A" горела на ее платье, как раскаленное железо. — Никогда! — сказала она». На полу у изножья кровати сидел Джонатан — в теплом свитере и джинсах, поджав одну ногу под себя. Ручка торчала у него изо рта, а взгляд был сосредоточен на тетрадке. Он выглядел почти сурово — как будто собирался разоблачить лицемерие пуританской морали лично. Хотя на самом деле он пытался сформулировать фразу «эмоциональный конфликт как отражение индивидуализма» так, чтобы она не звучала полным бредом. — Слушай, — сказал Стив, поднимая голову и щелкая пальцем по книге, — тут вообще есть хоть одна сцена, где кто-нибудь счастлив? — Ну… — Джо вытащил ручку изо рта и хмыкнул, — если ты мазохист и в восторге от метафор, то, наверное, да. — Отлично, это про нас, — фыркнул Харрингтон. — Два влюбленных идиота: встречаются, чтобы делать домашку и страдать по американским романтикам XIX века. Прямо вижу название фильма. Осталось только завести ребенка и надеть алую букву. — Только бы нас не убили в финале, — буркнул Байерс, но улыбнулся. — Ну у нас-то точно будет хэппи-энд! — торжественно произнес Стив. Они встретились взглядом — и сразу отвернулись, смутившись. Стив перевернул страницу, а Джонатан машинально нарисовал маленькое сердечко в углу листа — тут же его зачеркнул. Свет лампы делал все мягче: линии лиц, голос, даже паузы между словами. Уже не было той неистовой спешки, как тогда, в подсобке. Здесь все шло медленно. Словно они оба боялись спугнуть то, что появилось между ними. — Хочешь чаю? — спросил Стив вдруг, отложив книгу. — А ты умеешь его делать? — скептически уточнил Джо. — Нет, но у меня есть кипяток и уверенность в себе. — Звучит опасно. Харрингтон рассмеялся и не сразу встал. Сидя на кровати, он провел рукой по волосам — они все еще сохраняли легкую влажность, как если бы он готовился к этому визиту заранее. Потом подмигнул и вышел из комнаты. Байерс остался один и глубоко вздохнул. Он смотрел на черновик с набросками доклада, но видел не слова, а лишь размытое пятно. Там, в этой комнате, где все пахло уютом, Стивом и чем-то слишком новым, ему было одновременно хорошо и страшно. Словно он сидел на пороге чего-то, что уже давно хотел — но теперь не знал, как с этим быть. Под кроватью, среди рассыпавшихся кассет, лежал темно-синий блокнот — весь в наклейках с логотипами Van Halen и AC/DC, с мятой, потрепанной обложкой. Джонатан задел его локтем случайно, когда потянулся за ручкой другого цвета, укатившейся под кровать. На обложке коряво красовался черный череп с треснувшими наушниками, под которым жирно синел маркер:  «PRIVATE. (No, really — FUCK OFF.)»  Подчеркнуто дважды. Он застыл, осознав, что это дневник Стива. Любопытство кольнуло остро, но рядом с ним шло уважение. Он не стал заглядывать. Взял ручку, сел ровнее и сделал вид, что ничего не заметил. Харрингтон вернулся с двумя кружками в руках. В одной был чай, во второй — нечто бурое, возможно, какао, возможно, эксперимент. Он осторожно поставил их на пол рядом с Джо и с грохотом повалился обратно на кровать. — Я жив. И напитки, вроде бы, тоже, — сообщил он с пафосом. — Так что мы оба герои. — Это точно, — пробормотал Байерс, все еще не поднимая глаз и делая вид, что продолжает писать. Стив взял «Алую букву», раскрыл ее где-то посередине и начал читать вслух с театральной интонацией, будто был диктором ночного радио: — «Что мы сделали? — шепчет она Димсдейлу в лесу. — Разве это грех — любить? Разве Бог создал нас, чтобы мы отрекались от сердца?» Джонатан усмехнулся, не поднимая головы: — Если ты будешь читать с таким пафосом, нас обоих выгонят с доклада. Или закидают ластиками. — Я создаю атмосферу! — обиделся Харрингтон и тут же швырнул в него подушку. — Романтизм — это эмоции, трагедия, печать судьбы, все такое. Джонатан поймал подушку и бросил обратно с невозмутимым видом: — Ты даже не знаешь, что такое романтизм. Ты просто хочешь читать вслух про поцелуи на виселице. Стив приподнял бровь: — Ну, звучит как занятный вечер. На радио играла «You Shook Me All Night Long», и Харрингтон, двигаясь в такт, подмигнул Джо, отчего тот мгновенно отвел взгляд, покраснев. На губах Стива расплылась самодовольная улыбка. На несколько секунд воцарилось молчание. Байерс снова склонился над тетрадью, хмуря брови и что-то записывая. Харрингтон наблюдал, как он грызет кончик ручки, как волосы падают ему на глаза, как свет лампы делает все вокруг теплым и почти нереальным. Прикусив уголок страницы, Стив задумался, а затем медленно подвинулся ближе, оказавшись на краю кровати рядом. Его голос стал тише и серьезнее: — Ты... вообще думаешь, что любовь может быть такой? Как у них. Безумной, запретной. И все равно — настоящей? Джонатан не сразу ответил. Казалось, он обдумывал что-то, не отрывая взгляда от страницы, потом едва заметно кивнул: — Иногда. Но... — он понизил голос, — думаю, у нас есть шанс, что будет не как у них. Без виселицы. Харрингтон улыбнулся едва заметно. Мягко, будто ему стало легче дышать. Его взгляд скользнул по слегка покрасневшей шее Джо, а внутри поднималось озорное, теплое чувство. — И с поцелуями? — спросил он. Байерс поднял голову. Их взгляды встретились. Комната сжалась до единственной точки — того пространства, что было между ними. Все затихло: и потрескивание батарей, и шум улицы, и само время. Только свет лампы мерцал в их зрачках. — Ты правда хочешь это обсуждать, — хрипло произнес Джонатан, — пока мы читаем про религиозный позор в пуританской Америке? Стив наклонился чуть ближе. Уголки его губ дрогнули — он пытался сохранить легкость, хотя внутри все горело: — Я вообще-то вижу параллели. Запретная страсть, тайные чувства, многозначительные взгляды... — он запнулся на мгновение, словно сбившись, затем добавил с напускной торжественностью: — И плед. У них же наверняка был плед. Джо удивленно замер, а затем рассмеялся. Сначала про себя, потом вслух — тихо, но так, что даже Стив не смог не засмеяться следом. — Боже. Это худшее сравнение. — Спасибо, я стараюсь. Смех стихал медленно, как свет в кинотеатре перед началом фильма. Харрингтон все еще сидел рядом, и теперь его рука осторожно коснулась плеча Джо. Пальцы были легкими, будто спрашивали разрешения. Джонатан не отстранился. — Ты выглядишь счастливым, когда смеешься, — прошептал Стив неуверенно, почти не дыша. Байерс повернул голову. Тени от ресниц, золотистая линия на щеке от лампы. — Так и есть, — сказал он. И Харрингтон наклонился, чтобы поцеловать его. Осторожно, невесомо. Касание губ — как первый аккорд старой песни на кассете. Джонатан потянулся к нему, сам того не осознавая, а Стив коснулся его шеи рукой — боясь, что все это исчезнет. Даже когда поцелуй закончился, они не хотели расставаться. Лбы соприкасались. Джо прошептал в губы: — Не верится, что это происходит... Харрингтон провел пальцами по его щеке, мягко: — Я целовал тебя на балу, в коридоре, хоть нас никто и не застал. А потом — в подсобке, от переизбытка чувств чуть не зашел слишком далеко. Думаешь, это было случайно? Байерс улыбнулся. Чуть устало, но по-настоящему. — Тогда... может, мы продолжим этот чертов доклад. А потом ты поцелуешь меня еще раз. Уже не случайно. Стив кивнул. Его глаза блестели — от лампы, от улыбки, от чего-то слишком настоящего. — Сделка, — сказал он, наклоняясь к лежащей где-то сбоку книге. — Готорн бы гордился нами. — Едва ли, — фыркнул Джонатан. — Он бы нас обоих отправил в ссылку на морально-духовное перевоспитание. Или переодел бы в мешковину и вывел на площадь. Харрингтон засмеялся, прикусывая губу, чтобы не слишком громко. Он лег на спину, закинул руки за голову и уставился в потолок. — Ну, по крайней мере, у нас есть одеяло. И чай. И плед — почти как в романтической трагедии. Джо скользнул взглядом по его профилю — расслабленному, довольному. Немного растрепанный Стив, с тенью ямочки на щеке и губами, слегка блестящими после поцелуя, был чертовски реальным. И чертовски милым. — Мешковина бы тебе не пошла, — сказал он, поднимая скатившийся с кровати карандаш. — А тебе бы пошли пуританские штаны, — мгновенно парировал Харрингтон. — Такие, знаешь, со шнуровкой. Ты бы, наверное, сводил людей с ума в 1640 году. Байерс подавил смешок, чуть не уронив карандаш, и покачал головой, упрямо пряча улыбку: — Боже. Надеюсь, ты не собираешься читать мне сонеты? Стив грациозно положил руку на сердце: — «Сравню ль тебя я с летним днем? Куда прекрасней ты...» Ну как, работает? Или мне нужно достать лютню? Джонатан простонал, закрывая лицо руками — его уши пылали. Харрингтон радовался, что тот не видел выражения его лица, потому что оно было слишком влюбленным. Молчание снова накрыло их — но не давящее, а уютное. Джо немного подвинулся ближе, прижимаясь плечом к колену Стива, и почувствовал, как его дыхание стало чуть глубже.

***

Некоторое время они работают молча, каждый в своем темпе. Харрингтон снова сидит на краю кровати, немного сутулясь, листает распечатанные заметки — одна ладонь лежит на бедре, в другой — карандаш. Иногда он потягивается, выгибая спину и откидывая голову назад: тихо хрустит позвоночник, футболка немного задирается, и Байерс машинально отводит взгляд, будто бы от солнца. Время от времени они переглядываются через плечо. Стив постукивает карандашом по листу, чертит что-то на полях — возможно, не по теме. Радио тихо играет где-то в углу комнаты, ловит местную станцию: сквозь шум эфира пробивается гнусавый голос диджея, потом — аккорды известной мелодии. Время словно слегка замедляется: между страницами, глотками чая, случайными касаниями, когда Стив переставляет ногу, и его пятка легко задевает бок Джонатана. — Или можем сделать упор на... телесность как акт сопротивления, — бормочет Джо, делая глоток и возвращая кружку на пол. Стив фыркает: — Ты просто хочешь вставить слово «телесность» в доклад, чтобы Пейдж покраснела. — Возможно, — Джо ухмыляется и кладет голову на колено Стива. Он бросает взгляд на учебники на полу. — А еще потому, что в «Алой букве» все же больше секса, чем кто-либо из нас хотел бы признать. — О-о-о, — Харрингтон вытягивает «о» с театральным ужасом, — ты хочешь сказать, что пуритане не такие уж и пуритане? — Я хочу сказать, что если бы автор был жив, он бы получал письма от читательниц, где Эстер и Артур делают это в каждой главе. — Он в рясе и с крестом? — Не знаю. Все зависит от их фетишей. Стив рассмеялся и откинулся обратно на подушки, закинув руку за голову: — Честное слово, ты уже хуже Дастина. Только у тебя это еще и чертовски притягательно. — Это… комплимент? — Джонатан с трудом удержал улыбку. — Если ты будешь одновременно умным, смешным и таким... — Харрингтон замялся, глядя на него почти растерянно, — ...я просто не выдержу. Это перебор. — Я думал, тебе нравится, когда я умный. — Нравится. Слишком. Мое сердце не подписывалось на все и сразу. Джо опустил взгляд, скрывая румянец, провел рукой по волосам, пытаясь собраться — но выглядел только еще нежнее. Стив сглотнул и отвел взгляд. За окном завывал ветер, а из радио тихо сочился голос Стинга: «Every move you make...» — и его голос смешивался с шелестом бумаги и напряженной тишиной между ними, в которой было гораздо больше, чем просто воздух.

***

Прошел примерно час. Тетради забыты. Конспекты выдохлись. Харрингтон теперь лежал поперек кровати — на животе, растрепанный, босиком. Футболка съехала с плеча, задралась на спине — он выглядел так, будто сбежал с репетиции собственной молодежной драмы и развалился в первом попавшемся тихом убежище. Взъерошенные волосы спадали на лоб, а взгляд был расфокусирован — полусонный, но довольный. Он лениво перебирал пальцами прядь волос Джонатана, проводя по ней снова и снова — с рассеянной нежностью, словно не заметил, как начал. Скольжение его пальцев успокаивало Джо. Он сидел все там же, на полу, между руками Стива, облокотившись спиной на край матраса. Голова его была запрокинута назад, веки прикрыты. Он молчал, наслаждаясь моментом. Вся его поза говорила о доверии, о том новом уровне близости, к которому они подошли почти на цыпочках. Харрингтон задумчиво проговорил, лениво, как будто и не всерьез: — Если бы мы были в романе... — он помолчал, — ...мы бы уже переспали после первого признания. Мгновение — и Джо открывает глаза. Прядь волос выпадает из пальцев Стива. Воздух в комнате как будто становится плотнее, тише. Байерс медленно поворачивает голову. Харрингтон хлопает глазами, словно сам только что понял, что сказал: — А? Я просто… ну, подумал. Это же везде так. В книгах, фильмах. Кто-то говорит «я люблю тебя» — и все, следующий кадр: простыни, свечи, драматическая музыка... Уголки губ Джонатана дергаются. Он немного в шоке, немного смущен — и при этом сдерживает улыбку: — Ты только что сравнил нас с романтическим клише. Стив перебирается к краю кровати, чтобы сесть рядом, со стороны Джо, и пожимает плечами, как бы извиняясь: — Может, я просто… все еще думаю об этом. Иногда. Байерс смотрит на него — долго. Слишком долго. Его уши начинают розоветь. Потом он поднимается с пола и садится рядом — близко. Их колени соприкасаются — едва, но достаточно, чтобы обоим стало чуть труднее дышать. Он говорит тихо, практически шепотом: — Ты правда… хочешь? Харрингтон отвечает сразу, с какой-то искренней легкостью, будто давно это знал: — Да. Но не обязательно сейчас. — Он делает паузу, осторожнее, мягче: — Я просто… я хочу все это — с тобой. Когда ты тоже захочешь. Когда это будет не как в романе, а… по-настоящему. Джонатан отводит взгляд. На губах осторожная улыбка, словно он не верит, что это все реально: — Ты стал чертовски романтичным. Стив смеется, склоняясь ближе, и протягивает руку, чтобы коснуться пальцев Джо: — Ты — опасная компания для королей школы. Все, к чему ты прикасаешься, становится слишком настоящим. Даже я. Их пальцы медленно переплетаются. Байерс наклоняется ближе, пока их лбы не касаются друг друга. Молчание. Радио приглушенно играет: «This time we go sublime. Lovers entwine, divine, divine. Love is danger, love is pleasure, love is pure, the only treasure…» Джонатан едва слышно: — Но если бы мы были в романе… я бы не возражал против сцены с простынями. Харрингтон замирает, восхищенно, не веря: — Секунду. Это сейчас было то, что я думаю? Джо смотрит прямо, с искрой: — Видишь, чему ты меня учишь. Его взгляд падает на губы Стива — и тот, будто завороженный, сокращает между ними дистанцию. Они целуются — уже не с той нерешительной неловкостью, как прежде. Теперь поцелуй чуть дольше, чуть увереннее. Руки осторожно находят дорогу вверх — по спине, к затылку, зарываясь в волосах. Но когда дыхание становится неровным, когда пауза между прикосновениями уже зовет к следующему шагу, они оба отступают. Почти одновременно. Харрингтон тяжело выдыхает и хрипловато усмехается: — Вот это точно было не случайно. — Он прижимается к плечу Джо. — Но если мы продолжим, доклад точно будет провален. — Уже провален, — тихо говорит Джонатан, словно в полусне. — Я не помню, о чем вообще была «Алая буква». Стив с глухим стоном падает обратно на кровать, раскинув руки, прикрывает лицо ладонями: — О, нет. Мы обречены. Он говорит это трагическим тоном, но уголки губ выдают — на самом деле он едва сдерживает смех. И Байерс улыбается, уже почти не смущаясь. Скользит по нему взглядом, потом ложится рядом, на бок, подперев голову рукой. Его колени касаются бедра Стива, их дыхание будто синхронизировано. На заднем плане радио играет манящую и тягучую «Wicked Game» — словно бы намек: сопротивляться бесполезно. — Хуже не будет, — говорит Джо, глядя на него. — Мы можем просто сказать, что исследовали тему на личном опыте. Харрингтон хмыкает, поворачивает голову в его сторону. Его глаза темные, но мягкие и ласковые. — Ты меня угробишь, Байерс. На лице Джонатана — эта его особенная, редкая улыбка. Застенчивая, но уверенная. — По крайней мере — красиво, — шепчет он. И все замирает. Где-то гудит батарея. На полу валяются раскрытые книги, брошенные тетради и «Алая буква», забытая среди одеял. А в этой комнате творится история — история о том, как двое подростков тихо, медленно позволяют себе влюбиться. По-настоящему. Как Эстер, они идут навстречу чувству, зная, что оно может изменить все. По радио начинается «Van Halen — Love Walks In». Стив вслушивается в первые аккорды, и на его лице появляется улыбка — будто кто-то на той стороне эфира тоже понял, что сейчас происходит. Джо медленно переворачивает ладонь — и его рука ищет руку Стива. И все становится понятно без слов.