У них все сложно

Никита курит у центра, щуря глаза от яркого солнца. Платон падает рядом, хлопая его по плечу. — Ковалев блять, загонял в смерть. Никита молча усмехается, получается как-то вымученно. В голове неприятный туман, мысли текут тяжело. Яна, в обнимку с Ленкой (с кем же ещё) выходят из центра и Платон машет им, зовя присоединиться. «Подходящий момент, чтобы съебаться». Яна избавляет его от этого, мазнув по нему взглядом и потащив Ленку дальше, не давая остановится. Никита сжимает зубы. Он бы хотел с ней поговорить, обсудить весь этот пиздец, но не знает как. Платон смотрит долго и пристально, настолько, что лицо зудеть начинает от его гляделок. — Ну чё? — Чё у вас с Янкой? Неделю уже друг от друга бегаете. «Блять». Что Никита может ему сказать? Он и сам не ебет, что у них. Он вообще что-либо понимать перестал ещё, там, на крыше, включая самого себя. — Ниче у нас. Платон хмыкает, затягиваясь. — Ладно.А с Макеевым у вас что? Никита сжимает сигарету так, что она крошится у него в пальцах, и тлеющий табак прожигает дырку на штанах. Приходится быстро стряхивать пепел с одежды, матерясь под нос. — Да чё ты приебался? Платон усмехается и поднимает руки, мол, ниче, братан, просто ты меняешь направление на 180 градусов, когда он маячит на горизонте. Никита сползает с перил, надо валить. Сейчас бы на скейт и улететь отсюда нахуй, под колеса кого-нибудь седана, но он так и лежит у Макеева в квартире. А может в ближайшей помойке, Никита бы не удивился. — Нахуй, я домой. Никита поднимает рюкзак с земли, хлопает по нему, пытаясь стряхнуть грязь. — А скейт твой где? — В пиз. — У меня. Заберёшь может? Глаза впиваются в Данино лицо моментально. Это уже привычка, Никита не может это контролировать. Он выглядит спокойно, уверенно держится, но смотрит не в глаза, а куда-то мимо. Никита шумно втягивает воздух, сквозь сжатые зубы, когда вспоминает с каким взглядом Даня его целовал. Блять. Никита разворачивается на эти ебанные 180 и идёт к выходу. Он не знает, что сказать и сбегает (в который раз). Даня даже не пытается его остановить, и Никита не понимает, рад он этому или нет. Отца дома нет, только мать сидит на кухне, нервно сжимая руки. Боится, что этот гандон нажирается где-то в пивнушке, пропивая их последние бабки. Никита хочет пройти мимо, но зачем-то останавливается. Смотрит на ее хрупкую фигуру. Даже сейчас, когда его нет дома, над ней будто стоит его тень. Тяжёлая и тёмная. Никита сглатывает и садится рядом. Они не разговаривают. Уже давно. — Мам. Она накрывает его руку своей, улыбается совершенно неискринне и Никита замолкает. «Не хочу быть как он». Это сидело всегда в голове. Главный триггер. Постоянное напоминание синяками по всему телу и слезами в глазах матери. Но Никита, сидя сейчас с ней, смотря в эти самые глаза, серые и потухшие, осознает, что вот он — его настоящий страх. Не быть как она. Никогда не нуждаться в ком-то настолько, чтобы самоуважение стало пустым звуком. Перед глазами встаёт лицо Дани. Теплый взгляд и спокойная улыбка. Он не похож на Никитиного отца, но это ещё хуже. От подобных отцу, зависимых, Никита знает, чего ждать, а подобных Дане он не встречал. В подъезде раздаются громкие тяжёлые шаги, и прежде чем раздается хлопок входной двери, Никита вваливается (сбегает, опять) в свою комнату. Падает на кровать, лицом в подушку. Мысли вязкие и текучие. Эта неделя непоняток морально выебла Никиту, пара минут наедине с собой стали невыносимы. Его засасывало в трясину собственной башки так сильно, что выплывать становилось все сложнее и сложнее. Никита зарывается носом в подушку и закрывает глаза. Под веками вспыхивает Данин взгляд, там, на крыше. Это настолько заезженная пластинка, врезавшаяся в память до мельчайших деталей, до каждой реснички, до каждого шального блика на зелёной радужке, но нейроны в его голове каждый раз загораются, как в первый, пуская электричество по позвоночнику. Никита не хочет тонуть в этом блядском болоте из собственных чувств, но брыкаться уже поздно. Он не утонул только лишь потому, что это болото заполнило его изнутри, подменило собой каждую клетку его тела. Оно уже стало его частью, которую теперь не вытравить ничем. Под веками начинает печь, и Никита сжимается в кровати, подтягивая колени к груди. Последний раз он такое чувствовал ещё в детском саду, когда девчонка растоптала цветок, который он ей подарил. Тогда он точно также пытался сдержать слезы, свернувшись на кровати. В тот раз пришла мама, она долго гладила его по рыжим волосам и говорила, что это пройдет. Никита очень хочет, чтобы она пришла и в этот, но сейчас она больше похожа на бледную тень самой себя, такую же потерянную, как и сам Никита. Поэтому он стирает тонкие дорожки слез со щек, встаёт с кровати и делает полную хуйню. Вылетает на кухню и сам набрасывается на отца. Со стола летят бутылки, разлетаясь крошевом по затертому линолеуму, вскрикивает мать, но Никите плевать. Вот оно. В голове проясняется, будто на нее все это время был натянут пакет и Никита наконец смог его сорвать. Отец бьёт сильно, с чувством. Во рту уже металлический привкус от расквашенной губы. Он даже не стесняется приложить Никиту многострадальной головой об стол, за что Никита бы его даже поблагодарил, если бы смог сейчас связать звуки в слова. Отец что-то орет, но смысл до него не доходит. Никита замахивается для удара, но поскальзывается на собственной крови: стекольное крошево изрезало ему все ноги. Его вытаскивают в подъезд практически за шкирник и орут, что у него теперь нет дома. Плевать, несмотря на весь пиздец, что только что произошел, Никита аномально спокоен. В голове пусто, чувств нет никаких. Наконец-то блять. Адреналин немного отпускает и Никита проваливается к стене. Ноги жжет и стоять действительно больно, поэтому он садится прямо на бетонные ступени, сплевывает мешанину из крови и слюны и осматривает ступни. Мелкое крошево получается просто стряхнуть, осколки покрупнее нужно вытаскивать, но руки дрожат. За спиной совсем тихо открывается дверь. Мать садится рядом, в руках у нее Никитины кроссовки и джинсовка. Кривая ухмылка наползает на лицо. — Он остынет, но сегодня переночуй у друга, пожалуйста. Голос у нее дрожит, глаза красные, воспалённые от слез. Никита запоздало осознает, что подставил ее. Нужно забирать шмотки и уходить, пока он не заметил. Иначе влетит и матери. — Прости, мам. Голос срывается на шепот. Она поджимает губы и помогает вытащить осколки стекла из ступней. Обувается он прямо так, кровь смыть нечем. Когда Никита уходит, мать на него не смотрит. На улице он хлопает по карманам, телефон был в штанах, сигареты и зажигалка тоже, а значит жить можно. Никита ковыляет до детской площадки неподалеку и устало валится на лавку. Чё теперь делать он без понятия. Сейчас ещё вечер, не так поздно. Можно кому-нибудь написать, попросить перекантоваться. Никита закуривает и морщится, когда едкий дым попадает в рану на губе. Не то чтобы у него много вариантов. Палец скользит по разбитому экрану телефона в поисках контакта Яны, но замирает на букве «с», а точнее на контакте «симпотный)». Никита в недоумении палит на эту строчку, а потом его сгибает пополам от тихого смеха вперемешку с кашлем. Сука, когда он успел? Мог давно, пароля на Никитином телефоне нет, а когда он последний раз звонил Дане вспомнить даже не получается. Вот же блять. Никита скучает. Без всей этой слащавой хуйни. Просто хочется его увидеть. Палец нерешительно замирает над контактом. Нужно забрать скейт. Придется с ним говорить. Никите хочется с ним поговорить. Он точно предложит остаться. Никите хочется у него остаться. Ему нельзя доверять. Никите хочется ему доверять. Для него это все шутка. Никита не знает этого наверняка. Тлеющая сигарета обжигает руку, палец дёргается и дороги назад нет. Идёт вызов.