У них все сложно

Многоэтажка захватывает Никиту в свой мыльный пузырь легко и мягко, почти привычно (блять). Реальность остаётся там, за стеклянными дверьми, и внезапно это успокаивает. Тут Никита может позволить себе больше, чем где-либо ещё. Знакомая плитка, красные ковры, бронзовый номер квартиры на двери. «Будто в хостел пришел, бля. Богатеям чё в нормальных квартирах жить не комильфо?» Никита медленно выдыхает. Ему не страшно, нет. Но он все ещё не знает, что сказать. Сухой разговор по телефону и показное равнодушное «ок» на просьбу забрать скейт немного задели, хоть и справедливо. Никита понимал: терпение Макеева не железное, рано или поздно ебанет. Стучит сильно и громко, нельзя давать себе возможность передумать. Сердце предательски замирает где-то в горле. Дверь Даня открывает медленно, лениво, на Никиту даже не смотрит. Зато Никита ловит каждую деталь: спутанные, слегка влажные кудри, синеватые круги под глазами, сбитые костяшки. Ебать. Выглядит не так хуево, как у него пару раз бывало, но по чувству вины бьёт неслабо. Никита тут же одергивает себя: не все в Даниной жизни крутится вокруг него. Может с отцом разосрался, может с Максом что-то не поделили. — Скейт у кровати, сам воз. Данин взгляд соскальзывает на Никитины кроссовки и тут же летит вверх, к лицу. Никита ловит прямо, глаза в глаза. Вот оно. То, что каждый раз заставляет нейроны у него в мозгу искрить. Так, как смотрит на него Даня, не смотрела даже мать, даже в лучшие годы. Никиту погружает в чужие эмоции, прошибает. Немой вопрос, удивление, беспокойство, осознание, злость, страх. Даня тянется к нему, подаётся вперёд, но замирает. Поджимает губы, гасит порыв, отходит. Никите хочется поймать его за руку и притянуть назад, нет, ближе. Но… — Отец? Даня старался равнодушно, Никита это чувствует. Сердце пропускает удар, потому что у него нихуя не получается, выходит слишком рвано и хрипло для человека, которому насрать. — Да. Никита молчит секунду, скользит взглядом по Даниному лицу, кивком головы указывает на сбитые костяшки и зеркалит вопрос: — Отец? — Нет. Коротко и ясно. Никита ловит себя на мысли, что ему было бы даже приятно, если бы Даня так переживал из-за него. Эта мысль заставляет почувствовать трепет где-то в желудке и одновременно отвращение к себе. Каким нужно быть уебищем, чтобы радоваться, когда дорогому человеку хуево из-за тебя? Надо забирать скейт и валить. Дане лучше держаться от подобных Никите мудил подальше. Зря он приехал. Зря пришел на ту тусовку. Зря пизданул «поцелуй меня». Зря Никита вообще родился, только жизнь всем портит. Взгляд приклеивается к полу, они молча стоят по разные стороны двери. Они вообще всегда на разных сторонах. Никита сжимает зубы, приваливается к косяку и пытается стянуть кроссовки. Ткань стелек присохла к ступням от скопившейся крови вперемешку с сукровицей, приходится буквально отрывать ноги от кроссовок, морщась от боли. — Блять, ты как вообще сюда дошел? Даня оказывается рядом слишком внезапно, к чему Никита абсолютно не готов. Прижимается сзади, поддерживая, тихо матерится под нос, обдавая теплым дыханием левую щеку. И это приятно — быть так близко, согреваться теплом его рук. Это ощущается как безопасность. Никита чувствует себя последним говном, потому что несмотря на неделю игнора и всех этих непоняток, Даня рядом. Помогает. Терпение у Макеева не железное, но, сука, ангельское. — Давай, этот пиздец нужно обработать. Перекисью там залить. Даня берет его за руку и втаскивает в квартиру, закрывая за ними дверь. Свет выключен, и полумрак комнаты скрывает покрасневшие кончики ушей. Даня усаживает Никиту на дорогущий кожаный диван и скрывается в ванной, откуда секундой позже раздается его приглушённый голос. — Ты бля… У меня даже слов, нахуй, нет. Грязные кроссовки прям так напялил… Заражение крови для тебя шутка или что? Никита непроизвольно улыбается. Этот полувнятный пиздеж, интонация, тихий стук дверц шкафчиков в ванной: все кажется таким родным. Будто от того, чтобы это стало его рутиной, Никиту отделяет всего шаг. Даня выходит из ванной с коробкой в руках, но замирает, как только его взгляд фокусируется на Никите. — По голове тоже хорошо прилетело? Хули ты лыбишься? — Прости. Простое слово, но горло сжимается и получается хрипло. Это «прости» не за дурацкую лыбу, и по Дане видно, что он понимает. Отрывисто кивает и молча садится на диван рядом. — Ногу давай. Никита разворачивается полубоком, приваливаясь спиной к подлокотнику дивана и замирает. — Зачем ты это делаешь? Даня выгибает бровь, усмехается. — А ты зачем? Никита усмехается тоже. Подтягивает ногу выше и кладет Дане на колени. Обжигают холодные пальцы, только сейчас доходит, насколько воспалилась кожа и насколько она горячая. — Дань. — Подумай, прежде чем что-нибудь спизданешь, а то опять жалеть придется. Справедливо. Никита молча следит за немного неловкими движениями рук. Ему не больно: ни от перекиси, ни от того что Даня пытается стереть запекшуюся кровь. Ноги будто онемели. Мышцы расслабляются и Никита растекается по дивану, сползает вниз. Как же хочется положить хуй на все головняки, последствия и остаться здесь, с Даней. Усталась не накатывает внезапно, она с ним постоянно. Просто в жизни Никиты не так много моментов, когда он может почувствовать себя спокойно, безопасно. У него обычно нет времени на усталость, нужно быть в фокусе, в напряжении, быстро реагировать. Но сейчас она берет верх, неконтролируемо, хоть и медленно, глаза закрываются сами по себе. Похуй. Если из этого ничего не выйдет, разве жизнь Никиты может стать хуже? Может, конечно, но он подумает об этом, когда станет. — Ты заснул что ли? Никита моргает и сонно щурится. — Нет, просто устал. — Я обработал… Даня замолкает на полуслове, замирает, вглядываясь в его лицо. Никита в душах не ебет, что он там находит, но чувствует, видит каким-то блять третьим глазом, как гайки в Данином мозгу слетают с болтов. Поэтому совсем не удивляется, когда он медленно выдыхает и резко нависает над ним. — Ты за скейтом пришёл? Никита сдаётся: отрицательно машет головой. Это зелёный свет. Для них обоих. Даня вжимается в него всем телом, придавливая своим весом к дивану. Это неожиданно приятно — чувствовать эту тяжесть горячего тела на себе. Пальцы цепляются за чужие крепкие плечи рефлекторно, натягивая тонкую ткань футболки. Даня не выглядит уверенным, у него дрожат ресницы, но взгляд решительный и серьезный. Это, наверное, первое, что зацепило Никиту, ведь в отличии от него самого, Даня не сбегает, когда ему страшно. — Если ты после этого снова меня киданешь, я тебе врежу. Никита усмехается, сильнее комкает Данину футболку в руках и тянет его на себя, ближе. — Понял. Он произносит это одновременно с тем, как закрывает глаза. В слепой темноте чувствует горячее дыхание на губах, прежде чем Даня запускает язык ему в рот. «Ебать». Сердце моментально сбивается с ритма, заходится. В голове снова туман, и Никита знает, как тяжело будет из этого выплывать. Один раз ебальником об стол тут уже не поможет, но сейчас, в эту самую секунду, ему насрать. Становится тяжелее, ледяные руки пробираются под футболку, сжимают бока. От этого контраста: горячее тело — холодные руки, пробирает до самого нутра, волосы на затылке и руках встают дыбом. Никита шире открывает пасть, руками зарывается в мягкие волосы. Как в тот раз, и он не готов признаться себе, что фантомное ощущение этой мягкости преследовало его всю прошлую неделю. Даня вылизывает его рот остервенело и агрессивно, подминает под себя, вжимается всем телом. За этим чувствуется невысказанное: «я ждал тебя все это время, мудила». У Никиты немеют губы, сердце заходится так быстро, что даже не получается вдохнуть. Он упирается руками в твердые плечи, но Даня не поддается, только ледяные пальцы перемещаются на лицо, притягивая ближе. Приходится подтянуть ногу, упереться коленом в его грудак, чтобы он наконец отлип. Никита вдыхает резко, глаза распахиваются, выхватывая из полумрака Данино лицо. Зрачки у него огромные, будто он только что не вылизывал Никитин рот, а сожрал таблеток. Штук 10. Даня обдолбанно моргает, тянется назад, сжимая пальцы на Никитином колене. — Да стой блять! Дай отдышаться. Взгляд становится осознаннее, мягче, скользит по Никитиному лицу, и там где проходит — кожу начинает жечь, или Никита просто ебанулся. С его-то жизнью неудивительно. Даня аккуратно сдвигает его колено, ложится сверху, ведёт носом где-то над ключицей. Пиздец. Реально как наркоша, дорвавшаяся до дозы. Это слепое обожание, которое прослеживается в каждом движении, в каждом взгляде, заставляет печь под веками и щипать в носу. Никита этого не заслужил, но ему так отчаянно хочется чувствовать это постоянно. Наверное, он и правда полная мудила. — Дань. — Не надо, я прям слышу, блять, как у тебя шестерёнки в башке вертятся… Останови эту херню и просто поцелуй меня. Никита сжимает зубы, рвано выдыхает, цепляет Даню за подбородок, возвращая его лицо к своему и действительно целует.