Безымянные

      Лишь только на деревню опускается ночь и тухнет последний огонёк на улице, как северный ветер приносит к окошку свежую весточку. Одноглазая серая мышь просовывается сквозь щель — маленькие душные сени наполняются писком. Она словно петухи утром, но больше похожа на оживший кусочек луны.       Тони сонно потягивается, рукав рубахи спадает к плечу. Чёрная кошка спрыгивает с полки и гонит мышь прочь из дома, но уже поздно — хозяин проснулся.       Он вскакивает с лежанки, вспоминая об уговоре, и, наскоро натянув штаны с сапогами, толкает ставни, подтягивается к окну и прыгает. Ночь тёмная, безлунная. Тони ничего не боится и бежит туда, куда не сунется ни одна деревенская душенька. Лес давно его ждёт, шебурша зелёными кронами, и совы не кричат, и не стрекочут в траве кузнечики. Там, у опушки, три фигуры смотрят на него и молчат.       — Вот и он, — наконец говорит Грегори, доставая руку из кармана. Он стоит в центре, вертит в руке наручные часики с причудливыми стрелками.       Рудольф сердито молчит, не оборачиваясь и никак не реагируя на это заявление. Тони по очереди жмёт им руки, а затем целует Анне пальцы.       — Мы уж было подумали, ты не придёшь, — самым ласковым из всех своих голосков говорит вампирша. В её волосах вьётся маленькая серая мышь.       — Простите, я заставил вас ждать. Такого больше не повторится!       Грегори уводит их по знакомой тропе. Рудольф безразлично глядит прямо перед собой, иногда пиная встречные камни, Анна щебечет Тони что-то на ухо. Фонаря у них нет, да он и не нужен: повсюду мерцают жёлтые огоньки. Они парят в воздухе над травой и зарослями необыкновенных цветов, и как будто танцуют, но танец их медлителен — им некуда спешить.       Дорога приводит компанию к поляне, в середине которой стоит раскидистый клён.       — Ну, — говорит Грегори. — Отдохнём здесь пару минут…       — Какой отдых? — возмущается Анна. — Так всю ночь просидим! Нет, так не пойдёт. Начинай жеребьёвку.       Рудольф глядит на неё совершенно замученно.       — Уймись, бестия. Ты же быстро наиграешься.       Анна заливисто смеётся, и ветер откидывает её рыжие локоны назад. Она кружится на одной ноге, удерживая платье кулачками, и не останавливаясь, бросается обратно в чащу за стволы деревьев. Игнорируя её, братья ложатся на траве и утягивают с собой Тони.       — Как в деревне дела? — интересуется Грегори, срывая колосок. Потом он начинает его пожёвывать.       — Всё так же, — говорит Тони. — Всё ладится. Можно пережить.       В лесу не жарко и не холодно. Они лежат на земле, но насекомые не донимают, не жужжат под ухом, не ползают где им вздумается, не кусают. Свет у луны мягкий, как и трава, а трава мягче чем перина. Никакой рай с этим лесом не сравнится, но Грегори не даёт обмануть себя: он слышит, что Тони привирает.       — Что они сделали на этот раз?       Тони тяжело вздыхает и задумывается, ковыряя ранку на руке.       — С оврага столкнули меня.       И говорит он это так спокойно, будто всё мелочи. А Грегори засматривается на звёзды, затем поворачивает к нему голову, но не найдя нужных слов не прекращает молчания.       — Почему ты сдачи не дашь? Так и будешь терпеть? — спрашивает Рудольф. Грегори хватает палку и швыряет в брата.       — Половине деревни сразу сдачи дать? Спасибо, о мудрейший, а то сам не догадался!       — Всегда пожалуйста! Овраг хоть высокий был?       — Нет, как видно.       — Жаль. Значит, они не убить тебя хотят, просто издеваются.       — Неужели? Правда?       — Не поверишь. Да.       — Знаешь, Рудольф, ты почти самый одарённый человек из всех, что я видел. Но у тебя есть конкуренты. Вот я видел на днях мужика, который съел на ужин коровью лепёшку! Пожалуй, одарённее тебя лишь он один.       — Ой, ну что ты! Не стесняйся. Ну всем, всем известно, что с тобой я и рядом не стою. Я ведь не разговариваю с камнями. Не мню себя птицей, чтобы разговаривать с другими птицами!       Тут лицо у Тони от злости становится совсем как малина, обмен любезностями обрывается, потому что Грегори, не желая дальше слушать это, обоим отвешивает подзатыльники. Рудольф плюхается обратно на траву, а Тони так и продолжает сидеть.       — Как дети малые оба. Ты чего взъелся?       — Нашла! — раздаётся звонкий голос Анны. В руках у неё колокольчик.       Рудольф возмущается и переворачивается на бок, чтобы не смотреть на сестру. Анне всё равно: вытягивая руку, она требует вытянуть по веточке. Рудольф делает ей одолжение и тут же об этом жалеет.       — Короткая… — озвучивает он, и Анна вспыхивает от злобы.       — Что?! Нет! Голосуем заново!       — Но ты не можешь всегда таскать с собой Тони, — говорит Грегори. — Дай ему от себя отдохнуть.       — Голосуем. Заново, — злобно процеживает она, и кажется, что лес чувствует её недовольство и подражает ей. Но Грегори невозмутим.       — Отвернись и считай. Может быть, в следующий раз повезёт.       Услышав это, она наконец повинуется, хоть и принимает к сведению, что в следующий раз ей придётся смухлевать. Как и во все последующие. Грегори завязывает ей глаза и тут же уносит ноги. Тони бросает на Рудольфа быстрый взгляд, и ему сразу становится ясно, что бежать за ним нужно быстро, иначе больше его никто не увидит. Рудольф поворачивает к нему голову, но только для того, чтобы тот понял: им пора. В следующую секунду они срываются с места и мчатся через весь лес навстречу колючим кустам и низко опущенным веткам.       Проходит какое-то время прежде чем перед ними наконец-то открывается маленькая поляна. На поляне стоит дом, а вокруг дома кто-то разбил сад, только сад давно запущен. Редкие благородные цветы растут среди травы и сорняков, под сливами столько плодов, что невозможно их нечаянно не раздавить.       Рудольф подходит к крыльцу и отковыривает из-под гнилой половицы ключ, а затем открывает замок, за ним и входную дверь.       — Этот дом слишком старый. В нём безопасно? — спрашивает Тони, не решаясь ступить на порог.       Рудольф не отвечает ему, в его голове вертится другая мысль.       — Сначала она придёт за тобой. Поздно перебивать запах, она поймёт, что ты здесь, — говорит Рудольф, а сам всё равно ищет что-то. — Я быстро. Закрой глаза и дай руку.       Тони косится с недоверием. Но жалкая минута препираний, и Рудольф всё-таки берёт своё. Они заходят за дом и отступают от него насколько позволяет широта поляны. Затем он слышит звон железа, а уже в следующую секунду каждой частью тела чувствует ледяную воду.       — Ты белены объелся?! Теперь она увидит эту лужу, пойдёт по мокрому следу и точно найдёт меня!       Рудольф безразлично хватает охапку веток и листьев, чтобы спрятать место преступления, а затем толкает его к дому.       — У неё завязаны глаза. Ничего она не увидит, не выдумывай. Теперь и запах твой не учует.       — Кто же вы такие, если ваш нюх такой же острый как у волков? — на мгновение он умолкает. — Ну т-ты-то понятно, что пёс, но Анна…       Рудольфу совсем не интересно отвечать на глупые вопросы, а ещё больше ему не хочется волочить за собой этого назойливого человека.       — Ты х-хотя бы крещёный? — спрашивает Тони уже в доме. — Тут есть п-полотенце? Я заболею и умру…       — Поверь мне, это лучшее, что может случиться с тобой. Ты ещё спасибо мне скажешь.       Он откидывает ковёр и открывает погреб, но оттуда на удивление несёт не холодом и сыростью, а духотой. Лестницы не видно; внизу непроглядная темнота, и погреб из-за этого кажется бездонным.       — Прыгай, — командует Рудольф.       — Ещё чего!       Рудольф закатывает глаза и подходит ближе. В отблеске бледного лунного сияния Тони может только немного рассмотреть черты его лица, но с долей зависти ему приходится признать, что Рудольф хорош собой, и что лицом он удался больше, чем любой парень из его деревни. Тони застывает, сталкиваясь с ним взглядом, и так они стоят минуту, а кажется — час. Воображение даже рисует, что они могут отбросить все обиды и предрассудки, забыть колкие слова и стать друзьями. Какой смысл от беспочвенной вражды? Рудольф касается его плеча, но глаз не отводит. Эти тёмные глаза на бездну похожи, или на омут. И абсолютно точно можно сказать, что в них водятся черти всех мастей и страшные жестокие бесы. Тони затаивает дыхание. Хочется придумать тему для разговора из ниоткуда, лишь бы заговорить. В следующее мгновение он наконец-то смыкает веки всего на секунду — и тут его толкают в грудь, и не удержавшись, Тони падает прямо в темному, к собственному счастью обнаружив, что там не так уж и глубоко.       — Ах! Да ты больной!       — Будь здесь. Там безопасно и тепло. Здесь тебя найдут не скоро. А мне нужно стереть мокрый след.       Возмущению Тони нет придела, но сделать с ним он больше ничего не может, потому что дверца закрывается, а вместе с ней исчезает единственный источник света. Становится не по себе; полная тишина смешивается с непроглядной тьмой, духота и застоявшийся воздух — с мокрой одеждой. Он решает опустится на пол, потому что это даёт ему больше шансов остаться целым, но посидев так пару минут, поднимается, пробует нащупать что-нибудь руками, но и здесь не получает успеха, только ранит руки. В его голове одновременно умещается мысль, что единственный вариант, при котором он может остаться целым, предполагает, что двигаться нельзя совсем, и примешивается стойкое ощущение, сравнимое с тем, что испытывает олень, когда на него смотрит хищник. Он не видит, но знает: в погребе кто-то есть. Кто-то смотрит на него, изучает не отводя глаз ни на минуту, а он абсолютно никак не может защититься.       Кажется, будто всё вокруг алое, будто всё вокруг мечется, не находя себе места, будто стены сжимаются со всех сторон, а потолок падает, и пол совсем не надёжный и скоро рассыпется прахом прямо под ногами… Тишина медленно сводит с ума. Нельзя понять: в дальнем углу кто-то ковыляет, оперевшись об стену, или это шум в ушах? Жар погреба бьёт в голову, ещё чуть-чуть и она расколется на две половинки. Становится трудно дышать. Весь воздух спёртый, пахнет гнилью. То ли сливы так много, что она проваливается через щели, то ли смердит что-то совсем другое.       Он теряет счёт времени. Всё ещё стоит тишина, но кажется, что рядом что-то шуршит. Он даже не может вспомнить, когда его нашли и как вытащили. Когда Тони приходит в себя, Грегори и Рудольф уже стоят у Большого Дуба. Его за руку ведёт довольная Анна, одежда сухая, вокруг снова свежо и благоухают пышные пионы. Кошмар обрубился так же внезапно, как начался. Словно рефлекторно, он делает глубокий вдох.       

***

      Тони возвращается домой ближе к утру, ему удаётся отдохнуть всего пару часов. Спозаранку дверь из сеней ударяется об стену — продрав глаза, он успевает заметить только что к нему стремительно приближается наказание и поскорее вскакивает, полусадясь на лежанке. Тётка останавливается рядом и упирает в бока толстые мозолистые руки. Глаза её недовольны — впрочем, как и всегда, — лицо покраснело от гнева, хлопковый бурый сарафан туго перевязан фартуком с пятнами от масла.       — Ишь, разлёгся! — говорит она и плюётся от злости. — Тама сыночки мои вовсю трудются, а этот ноги к верху и пошли вы все!       Тони ей не дерзит. Знает ведь, что бесполезно. Он пытается схватить свои вещи и прошмыгнуть мимо в дом, но тётка замечает грязь на сапогах и распаляется ещё сильнее. Её плотное телосложение позволяет заслонить собой дверной проём, не пропуская племянника дальше.       — Ах ты бестолочь непутёвая! Это опять шлялся по лесу всю ночь? Долго дурью маяться будешь?       Тони на неё не смотрит, только разглядывает половицы, надеясь выглядеть достаточно виноватым, чтобы получить немного снисхождения, только это, кажется, и сведёт его однажды в могилу. Тётка хватает его за волосы, заставляет смотреть в глаза.       — Я тебе покажу, малосольный, будешь ты у меня из дома по ночам убегать. Ты зачем меня позоришь, а?       Она отталкивает его — он ударяется затылком об стену, к счастью, не сильно.       — Как мне людям в глаза смотреть? Что про нас теперь думают из-за тебя? Я бельё в реке постирать не могу, на меня смотрют со всех сторон и смеются. Это ты меня дурой выставляешь, ты понимаешь или нет? Они надо мной смеются из-за тебя, гадость ты тупоголовая! Ты меня дурой считаешь? Считаешь меня дурой, спрашиваю?       Тони больше на эту удочку не клюнет — отвечать ей всё равно что закапывать себя ещё сильнее. Он пробирается на кухню, хватает со стола корку хлеба. Дядя не обращает на него никакого внимания, пьёт парное молоко и глядит в стену.       — Я кому говорю?! Экая ты тварь неблагодарная!       Дальше Тони не слушает и закрывает за собой дверь. Он думает только про зелёный лужок и овец — больше ничего не закрадывается в его мысли. Все деревенские и правда начали работать: кто в поле собирается, кто в кузнице куёт железо… Только в овчарне блеяние овец стоит. Вывев их под дубовую тень, он садится у корней и вскоре забывается — сон забирает его.

***

      Поверхность воды на озере колышется. Сквозь круги проступает размытый силуэт, вода то растягивает, то сужает его черты. Но вот волны успокаиваются, и тогда в отражении появляется уродливое тощее лицо, больше похожее на крысиную мордочку, а на нём ярко красная полоса. Она трясёт головой и воет, и тогда её редкие волосы тоже пачкаются в крови. Она бьёт рукой по воде, чтобы больше не видеть себя, а затем умывается резкими, нервными движениями.       Камень падает в воду рядом и она оборачивается.       — Бей суку!       Смех раздаётся со всех сторон.       «Надо мной. Они смеются надо мной!»       Кто-то хватает её за волосы и наматывает на кулак до самых корней, потом тянет вверх и водит ею по сторонам, желая услышать скулёж и плач, а получив желаемое, толкает лицом в прибрежный песок, держит, не давая вдохнуть воздуха, затем толкает ещё и ещё, доводя жертву до истерики. Всё вокруг в крови. Кажется, всё озеро кровью пропитано, небо поалело, и красное солнце вонзается в глаза, норовя их выколоть.       — Тварь! Жалкая тварь! — кричит над ухом. Крики становятся монотонными, сливаются в один.       Когда издевательство подходит к концу, она, сутулясь, убегает подальше от озера, а в спину ей летят смешки и камни. И трава под ногами алеет. И деревья тянут ветки, и окрашиваются бордовым их листья, и краснеют цветы вокруг неё, и только бледнеет кожа.       Мир меняется. Снова повсюду звенит мерзкий смех, и дети стоят в кругу. В центре — забитое сгорбленное нечно в рваном платье. Оно боязливо посматривает на них сквозь волосы или щели между пальцев, а они всё глумятся, всё нет им покоя. Оно мычит, воет и трясётся, словно осиновый лист, и эта тряска всё больше и больше напоминает судороги.       «Ну и уродина», — доносятся по сторонам голоса. «Экая тварь!»       — Бей суку! — кричат слева, и она чувствует, что первый удар ногой приходится в голову.       Но затем и это видение исчезает. Сменяется водная гладь лесного озера украдким взором. На него из темноты, не мигая, пялятся два красных глаза. Сквозь сон Тони чувствует стекающий по лбу пот и резко просыпается, с облегчением понимая, что это всего лишь кошмар.