Безымянные

      Несколько долгих ночей проходят как одна: когда Анна приглашает поиграть, Тони становится членом её команды и этому очень радуется. Иногда после этого он уходит в глубь леса вдвоём с Грегори. А потом вся четвёрка валяется в траве, наблюдая за жирными разноцветными мотылями, которые летают у сияющих в темноте цветов, или идёт к ручью напиться и потыкать в него палками. Каждую ночь восходит молчаливая луна и каждую ночь случается что-нибудь, что толкает Рудольфа к издевательствам. Тони привык, что окружающие измываются над ним, и даже не ябедничал Анне и Грегори на своего обидчика. Сначала.       Стоит туман в лесу и луну заслоняют облака. Анне и Грегори пришлось отлучиться на какое-то время, но они пообещали поскорее вернуться. Как только их фигуры скрываются за листвой, Рудольф хватает Тони за рукав рубахи и ведёт за собой глубже в чащу.       — Пусти, я не хочу с тобой никуда идти.       Рудольф молчит, сильнее хватаясь за рукав. Постепенно с глаз исчезают пёстрые цветы, пропадают бабочки. Эта часть леса будто чем-то сожжена, напоминает пепелище. В золе стоят сотни костлявых, обугленных стволов. Рудольф толкает Тони в спину и тот падает, приземляясь на ладони.       — Ты такой жалкий, — Рудольф смотрит на него сверху вниз. — Неужели совсем не уважаешь себя?       Тони молчит, глядя в пол, и пытается отряхнуться.       — Не удивительно, что твоя мамаша тебя бросила.       — Моя мама умерла, — отрезал Тони и взглядом вонзился ему в глаза. — И тебе, ублюдок, лучше закрыть свой поганый рот.       Рудольф заткнулся, будто пожалел о том, что сказал, но продолжил нависать над ним. Тони отвернулся, но встать не захотел. Они так и прождали чего-то целую минуту.       — Жуткое место, — наконец заметил Тони. — Что сегодня сделаешь со мной?       — Ты как будто сам хочешь, чтобы что-то сделал.       — Хочу. Хочу, чтобы ты от меня отвязался. Грёбаный ты мудень.       Рудольф обошёл его. Оперившись об обгоревший ствол, он вздохнул и достал из кармана нож. Тони всё понял, ему хватило мельком увидеть блеск металла, чтобы почувствовать холод на коже. Что-то тревожное одолело его сердце, но он не подал виду и вновь опустил голову. Он уже давно с этим смирился. Наверное, ещё когда тётя впервые отвесила ему подзатыльник, после того как его уже поселили в нежилой части избы. «Терпи», — сказала тётка. «Думаешь, легко мне тянуть на себе три голодных рта? Ты, ах ты неблагодарный… Больше никогда не строй из себя бабу. Не хнычь, ясно? Не ябедничай! Тьфу ты… За что такой непутёвый, да на мою голову свалился?»       — Я от тебя отстану только при одном условии: не возвращайся в этот лес.       — Нет, — отрезал Тони.       — Я так и думал.       — Потому что ты уже это говорил. Почему ты так сильно хочешь выгнать меня? Что я тебе сделал?       — А почему ты так сильно хочешь остаться? Что тебя тут держит?       — На вопрос отвечай!       — Забыл кто тут командует? Повторяю ещё раз: что тебя здесь держит?       — Тебе не понять…       — Как же!       — Ты когда-нибудь чувствовал себя одиноко? Тебя, может быть, ненавидел весь белый свет? А у меня кроме Анны и Грегори никого нет. Все смотрят на меня как юродивого.       Рудольф внимательно смотрит ему в глаза, даже с ножом больше не играет. У него всё тело напряжено, и невозможно по лицу прочесть о чём он думает. Но вдруг его глаза становятся грустнее, даже кажется, что сострадание ему не чуждо. Но то мимолётное наваждение.       — Какой же ты всё-таки наивный. У тебя никого нет. Никого.       Тони проглатывает эти слова и наконец-то встаёт, но Рудольф не позволяет ему сбежать и снова хватает за руку.       — А ты такой благородный, что сообщаешь мне об этом? Или нарочно говоришь, чтобы точно ничего не держало?       — Как хочешь, так и считай.       — Зачем ты говоришь мне всё это? Зачем издеваешься?       Но Рудольф только упрямо молчит и тянет за собой. В этой бесконечной угольной серости мелькает что-то — но отнюдь не трава, не молодые ростки. Толстые красные полупрозрачные трубы: они растут из земли, и показываясь на поверхности дугой, в ней же и остаются. Они словно живые и им будто всё равно, что всё вокруг мёртвое. Что-то тёмное и густое лениво течёт по ним.       — О господи! Что здесь произошло? Что это?       Рудольф вдруг останавливается и проводит сапогом по почве, пытаясь смести слой пепла.       — Нравится? Это я сделал. Пытался.       Вместо земли под ногами оказывается что-то твёрдое, угольное. Рудольф пытается отломать кусок угля, и когда у него получается, Тони смотрит, как в чём-то тёмно-фиолетовом копошатся трупные черви. От увиденного его стало мутить, и он прикрывает рот ладонью, отшатывается.       — …Но у меня не получилось.       Они вновь молчат.       — Ты… Ты ненормальный. Ты чокнутый!        Он разворачивается и быстрым шагом идёт обратно по тропинке к большому дубу. Вот он, нормальный лес! Слава богу. Стрекочут кузнечики, кроны шумят от ветра, который несёт свежий сосновый запах. Где-то ухает сова. Под ногами снова трава зелёная, на примятую тропинку со стороны свалилась ветка ежевики. Всё снова хорошо, и этого душевно больного нет рядом. Он обязательно придумает, как отвадить Рудольфа и всех ему подобных доставать его. Он начнёт вставать раньше, до петухов, чтобы отломить корку хлеба и поскорее уйти из дома овец пасти. И возможно, когда-нибудь заслужит тётину любовь, может быть, она полюбит его как собственного сына… Всё будет чудесно. Он верит в это. Но почему так гадко на душе?       Тони выныривает из фантазий. Он у дуба, но не у того самого дуба. Кругом ни души, только шумит ветер.       — Анна! Грегори… Кто-нибудь!       Но никто не отзывается. Только смотрит на него с неба бледная луна. Только маленький пожелтевший листок падает на поляну. Он садится у корней и вздыхает. «Никого у тебя нет» — что это значит? Для чего они зовут меня с собой, если я им не нужен?» Он много думает, перед тем как решает покинуть лес. Дорога домой находится, хоть и не без усилий.

***

      Следующая ночь холодна. Не видать на небе луны, лишь ветер дует в спину. Он встаёт даже раньше положенного и на встречу приходит вовремя. Анна и Грегори переглядываются, лица их встревожены. Анна перебирает пальцами складки платья, не отрываясь наблюдая за Тони. Грегори упрямо молчит, он сер как туча.       — Доброй ночи! — радостно приветствует их Тони. — Как вы? Как дела?       Рудольф стоит чуть поодаль и не вмешивается. Пытается сделать вид, что он не с ними. Тони напряжённой паузы не замечает и продолжает улыбаться, рассказывать что-то и смеяться над своими собственными шутками. Под глазами у него тёмные круги, волосы спутаны и к ним прилип засохший листок сена. В какой-то момент Анна перестаёт моргать.       — Тони, — перебивает она. — Что случилось вчера? Почему ты убежал?       Он умолкает, и тень пробегает по его лицу, мрачная, полная боли, но он тут же улыбается вновь и оправдывается. Оправдание дурацкое.       — У тебя всё хорошо? — спрашивает Грегори.       — А что может быть плохо? Простите меня. Я больше не убегу вот так.       Все решают об этом больше не говорить и идут к дубу.       — Ну-с, — Анна протягивает палочки разной длины. — Давайте. Кто из нас сегодня будет водить?       — Похоже, я, — говорит Грегори.       — Отлично! Тони, идём!       — Прости, сегодня я хочу пойти с Рудольфом. Можно?       Рудольф пялится на него как обычно, но прежде, чем Анна успеет возразить, отвечает:       — Пошли.       И все расходятся. Тони с Рудольфом покидают поляну через самую неудобную тропинку, узкую, местами заросшую. Тропинка ведёт к верёвочному мосту. Пахнет сыростью. Трава длинная, каждая травинка толстая и влажная, будто только что прошёл дождь. Но комаров нет. Тони подумал, а когда он вообще видел комаров в этом лесу? Они везде его достанут, и только здесь нет этих кровопийц. А туман глотает ступеньки, чтобы не расшибиться, нужно в оба глядеть. Рудольф до предела насторожен. Он всегда был ловким, только ловкость не поможет, если верёвка не выдержит или треснет гнилая дощечка. Они добираются до середины моста, когда Тони решает заговорить.       — Я сегодня целый день думал о твоих словах. О том, что меня здесь держит.       Рудольфу интересно услышать ответ, но он делает вид, что ему всё равно. Его тон так же снисходителен как раньше, только движения резче обычного. Он продолжает идти, не останавливается, Тони следует за ним.       — И?       — Ты. Меня к тебе необъяснимо тянет, и я не знаю почему.       Рудольф замирает, на него не смотрит. Верёвка сжимается в его руке, была бы она чем-то помягче — давно бы лопнула. «Придурок!» — думает Рудольф. «Придурок, придурок, придурок!»       — Чего?       — Я чувствую к тебе что-то, но сам не понимаю что это.       Рудольф поворачивается, пытаясь уловить смысл этих слов. Он глядит ему в глаза не отрываясь, потом всё-таки отстраняется. Лицо у него такое, будто его дом только что сгорел. Умом он понимает, что это сказано только для того, чтобы ввести его в ступор, но почему-то хочется кричать.       — Что я должен был сделать? Что мне нужно сделать, чтобы…       — Рудольф, — продолжает Тони, и улыбка расплывается по его лицу словно трещина на тарелке.       — Что? — тихо спрашивает Рудольф. «Бить надо было лучше», думает он.       — Счастливого пути, — отвечает тот, выхватывая нож из его кармана, и прежде, чем Рудольф успевает опомниться, толкает его в грудь с моста. Секунда — и слышится глухой удар, потом слабый стон. Потом всё смолкает. — Какой же ты наивный…       Он осторожно возвращается на берег, пачкает руки и одежду, затем тормошит волосы. С разбегу падает в колючий куст, поворачивается в нём дважды. Он много думает о Рудольфе, о его выражении лица, о словах перед тем, как он его столкнул, но врёт себе, что это не очень-то интересно. Он быстро возвращается к дубу и там его находит Грегори.       — Тони? Эй, что с тобой случилось? Где Рудольф?       Тони поднимает голову и грустно улыбается.       — Всё в порядке… Не волнуйся за меня.       — Тони! — зовёт его Анна. — Ты чего? Ты ранен? Рудольф!       — Нет-нет, не волнуйтесь за меня. Рудольф… ушёл куда-то. Я упал. Просто упал. С моста.       Анна хватает его за руку и осматривает с ног до головы. Тони нарочно засучил рукав рубахи, чтобы как бы невзначай показать им, чем они с Рудольфом занимались до этого.       — Да это же след от ножа!       — Откуда ты упал? С моста? Это Рудольф столкнул тебя?       — Грегори! Это всё мы виноваты. Я давно подозреваю что-то неладное.       Тони вытирает глаза рукавом, делая вид, что смахивает слёзы. Анна охает, прижимает его к себе и просит прощения. Грегори оборачивается.       — Смотрите кто пришёл! — говорит он. — Мы ждём объяснений.       Рудольф останавливается, смотрит прямо перед собой и держится за голову. Вид у него ужасен: лоб в крови, волосы взъерошены, в них веточки и листья, одежда грязная и порвана в нескольких местах. Он стоит не прямо, а прислонив одну руку к пояснице. Затем взгляд его вонзается в Тони. Тони смотрит в ответ. Наконец Рудольф улыбается: выходит криво, но это всё, что он может. Он убирает руку с поясницы, чтобы вытащить ветку из волос, и отвечает:       — Я виноват. Прости меня.       И сказав это, падает лицом вниз прямо перед Тони.