Over Your Dead Body // Через Твой Труп

Чаще всего Гермиону можно было застать с ее сводным братом Томом. Они всегда были близки, всегда доверяли друг другу и были лучшими друзьями. Последние несколько недель же были совсем другими. В первый месяц лета Гермиона часто оставалась одна. Она знала, что Том уже старшеклассник и технически "круче" ее, но даже представить себе не могла, что он выбросит ее. Он избегал ее в течение дня, пока их родители были на работе. Во время ужинов его маска идеального сына, над созданием которой он трудился последние несколько лет, была непоколебима. Даже с ней — единственным человеком, с которым Том всегда был честен, — он был фальшивкой, использовал улыбку, которая не доходила до его холодных глаз. Как только ужин кончался, Том исчезал за закрытой дверью своей спальни и не выходил до следующего утра. Каждый день был, как предыдущий, — цикл избегания, от которого у Гермионы болело в груди. Она перебирала в памяти все их взаимодействия, отчаянно пытаясь понять, сделала ли она что-то не так. Они и раньше ссорились, но Том никогда не избегал ее так долго, никогда не игнорировал ее присутствие полностью. Гермионе было невыносимо находиться в доме. Именно по этой причине она выскользнула за парадную дверь семейного дома, который они делили десять лет, в слишком жаркий летний день. Ей нужно было отдохнуть от дома, от постоянно напряженной атмосферы, которая воцарялась, как только родители уезжали. Гермиона пошла по привычному маршруту, пытаясь найти хоть немного нормальности хоть в чем-нибудь. Грунтовые тропинки, которые она хорошо знала, вели ее вокруг их маленького городка и в лес, что находился за районом, в котором они жили. Лес был густой, и Гермионе приходилось придерживаться тропинки. Сбиться с пути было практически невозможно из-за густой зелени. Она росла и слушала истории о том, как дети уходили с тропинки и терялись. Ее всегда прельщала мысль пробраться сквозь кусты и деревья и посмотреть, что еще там можно найти. Том был единственным, кто обычно удерживал ее от таких вот блужданий. Она перестала думать об этом, когда внезапно почувствовала резкий запах. Ноздри раздулись, она закашлялась. Гермиона сделала глубокий вдох, пытаясь избавиться от запаха. Тот был почти сладким — как будто что-то сгнило. Это был удушающий запах, и Гермиона не чувствовала ничего, кроме тошнотворно-сладкого разложения. Она не успела ничего предпринять, как в голову пришла мысль, что нужно найти источник запаха. Гермиона пошла по тропинке вперед, пока не нашла место, где запах был сильнее всего, но так и не смогла обнаружить его источник. Глубоко вздохнув, она отправилась в подлесок в поисках источника отвратительного запаха. На это ушло несколько минут, но в конце концов она нашла его. Гермиона обнаружила большое, обмякшее собачье тело, лежащее на лесной подстилке. Оно было прикрыто листьями, но не очень хорошо спрятано. Гермиона схватила самую длинную палку, которую смогла найти поблизости, и стала тыкать ею в тело. Оно легко поддавалось палке. Из отверстий, которые когда-то были ртом, носом и глазами, высыпалось море жуков. Гермиона вскрикнула и отпрыгнула подальше, начав отдаляться от роя жуков, пятясь назад. Жуки жужжали и жужжали, не отходя от тела, которое теперь им было и домом, и ужином. Гермиона ожидала, что труп вызовет у нее отвращение, как это было в детстве, но не могла отвести взгляд. Шерсть была свалявшейся и местами отсутствовала, серая рыхлая плоть была открыта стихиям. Жуки замедлились, возвращаясь в свой дом. Ей было не по себе, когда она смотрела, как они передвигаются, заползают в голову, в которой когда-то были мыслящие мозги животного. Она изо всех сил старалась не искать причину смерти. Ей не хотелось увидеть что-то знакомое, увидеть то, что она видела восемь лет назад в жаркий летний день, так похожий на этот. Гермиона закрыла глаза и сделала глубокий, успокаивающий вдох, прежде чем снова посмотреть на труп. Медленно пробежав глазами по телу, Гермиона уставилась прямо на шею. Вот оно. Из-за степени разложения она не сразу заметила, но голова была повернута под невозможным углом. Вероятно, собака умерла от того, что ей свернули шею. Гермиона попыталась вспомнить хищников, которые могли бы сломать шею псу, но идей было мало. В животе у нее заныло, и она закусила нижнюю губу. Том не сдержал своего обещания.

--

Гермиона долго стояла перед дверью в спальню Тома. Она переминалась с ноги на ногу, поджав губы. Конечно, она была зла на Тома, но противостоять старшему брату никогда не было легко. Гермиона знала, что раньше занимала особое место в его сердце, но что, если теперь это не так? За последний месяц все изменилось. Он лгал ей, избегал ее. Том мог возненавидеть ее сейчас, мог совершенно не заботиться о том, что она скажет. Мысль о том, что она может прийти к нему в комнату и оказаться отвергнутой, приводила в ужас. Отвержение Тома стало бы самым худшим, что когда-либо случалось с ней. Медленно подняв руку, она трижды постучала в его дверь. Прошло какое-то время, но в конце концов Том ответил. Он стоял у дверного проема, держа дверь приоткрытой лишь настолько, чтобы просто было видно его. Гермиона почти ждала перемены в своих ощущениях после того, как увидела оставленный им труп, но Том оставался тем же человеком, что и всегда. Его скульптурные черты лица с каждым годом становились все более четкими, по мере того как он терял остатки детской припухлости. Серые глаза, расположенные прямо над идеальными скулами, были как всегда холодны. Ее брат был красив и смотрел прямо на нее с безупречным, пустым выражением лица. Он ждал, когда она заговорит. Но когда она так этого и не сделала, Том вздохнул. — Ты что-то хотела, — спросил он равнодушно, — или так и будешь стоять здесь и пялиться на меня весь день? Гермиона закрыла рот, почувствовав быстро накатившее разочарование. — Нам нужно поговорить, — сказала тихо. Она не знала, кто еще был дома. Том-старший обычно отсутствовал до обеда, но мама любила заходить к ним во время летних каникул, если могла. — Не помню, чтобы говорил такого, — просто ответил Том. Он со скукой посмотрел на свои аккуратные ногти. — Продолжай. — Том, — взмолилась Гермиона, — можно мне войти? Она не хотела делать ему больно, не хотела шантажировать, чтобы попасть в его комнату, но если он не уступит в ближайшее время — ей придется это сделать. Она смотрела на него своими теплыми, медового цвета глазами и надеялась, что брат опустит внешний фасад спокойствия. Обычно Гермиона считала, что то, что Том выше ее на целых полфута — это здорово. В эту же секунду, когда его серые глаза буравили ее, она возненавидела эту их разницу в росте. — Нет, нельзя, — его тон наполнился льдом, и Гермиона поняла, что у нее есть еще один шанс, прежде чем дверь спальни захлопнется перед ее носом. Гермиона наклонилась вперед, чтобы их лица оказались ближе. — Я нашла собаку, Том, ты гребаный лжец, — она говорила тихо, и слышно ее слова было лишь потому, что она стояла очень близко к нему. — А теперь впусти меня в свою комнату, чтобы мы могли поговорить об этом наедине, а не в коридоре. Гермиона почувствовала удовлетворение, когда безразличное выражение лица Тома на мгновение перекрылось вспышкой гнева. Это длилось всего секунду, но Гермиона знала, что победила. Он не ожидал, что она поймет, что к чему. Он убивал и из-за чувства вины прятался от нее. Гермиона не собиралась дать ему закрыться. На этот раз Тому не удалось спрятаться. — Теперь, может, впустишь? — повторила она с нажимом, ее глаза скопировали каменно-твердый взгляд, которому она научилась у своего старшего брата в слишком юном возрасте. Том замешкался и долго смотрел на нее, затем вздохнул и сделал шаг назад. Он освободил место, чтобы она могла войти, и Гермиона грациозно прошла мимо, внутренне гордясь собой. Она была похожа на него больше, чем ему этого хотелось бы. Комната Тома была безупречно чистой. Гермиона была уверена, что большинству взрослых здесь было бы неуютно, но для нее это был словно дом. Его книжная полка была заполнена книгами, расставленными в алфавитном порядке по авторам. Его кровать, в отличие от кроватей большинства подростков, была застелена темно-зелеными простынями. Стены были выкрашены в серо-зеленый цвет, а на них аккуратно развешаны несколько академических плакатов. Ему все это шло. Было ясно, что Том сидел за своим столом с открытым ноутбуком и работал над каким-то проектом. Он выдвинул стул и сел на него, предложив Гермионе занять место на кровати. Она устроилась поудобнее, сняв кроссовки и подтянув колени к груди. Она не могла сосчитать, сколько вечеров провела, делая домашние задания на его кровати, пока он работал за компьютером, сколько вечеров они провели вместе, часами читая. Гермиона никогда не думала, что ей придется снова завести этот разговор. — Том, — осторожно начала она. Гермиона не знала, каким тоном говорить, с какой стороны подойти к теме. К тому, что твой брат будет убивать животных, в этой жизни никто не готовит. — Ты обещал, что не будешь больше убивать. Это заявление повисло в воздухе. Не было ни вопроса, ни видимого вектора для разговора. Том ничего не ответил, и Гермиона продолжила: — Ты обещал, что не будешь, но я нашла в лесу собаку со свернутой шеей, как было с кошкой миссис Джонсон, когда мы были детьми, — Гермиона глубоко вздохнула. — Ты можешь сейчас быть со мной предельно честным? Это был ты, Том? — ее глаза молили о правде. — Пожалуйста, больше никакой лжи. Мы ведь не лжем друг другу. Это я — твоя сестра. Ты можешь рассказать мне все. Том долго ждал, прежде чем ответить. Гермиона наблюдала, как он обдумывает варианты. Как правило, брат сначала лгал, а потом задавал вопросы. Он был манипулятором с подвешенным языком, с легкостью забалтывал взрослых. Для него было естественно играть с людьми; ему потребовалась целая вечность, чтобы научиться не делать этого с ней. В конце концов она увидела, как Том медленно расслабил плечи. — Я это сделал, — защищаясь, ответил он. — Ну и что? Это всего лишь бродяжка, — Том высокомерно фыркнул. — Это не имеет значения. Гермиона почувствовала, что начинает расстраиваться. — Это имеет значение, — серьезно сказала она ему. — Имеет, потому что ты солгал мне. Ты сам говорил мне, что друг другу мы не лжем, — она сделала паузу и наблюдала за тем, как брат рассматривает свой книжный шкаф. — А что, если бы я солгала тебе, Том? Это бы тебя разозлило, верно? Как только вопрос сорвался с губ, она увидела, как изменилось выражение лица Тома. Гермиона увидела огонь в его глазах, увидела, как он борется с оскалом, который появлялся на его лице, когда он злился. — Я был бы в ярости, — быстро проговорил он. — Вот именно! — огрызнулась Гермиона. — Если я не могу врать, то и ты не можешь! — ее голос повысился, а руки сжались в кулаки. — Если ты не хочешь, чтобы я лгала тебе, скрывала от тебя что-то, значит, не можешь делать то же самое со мной. Вот так! Клянусь Богом, Том, в этом году я буду ходить на обед одна, заведу себе друзей и... — Ладно! Блядь, заткнись! Просто заткнись нахер! — резко выплюнул Том. Его серые глаза ожили, наполнились жизнью, и Гермиона так это любила. — Я сделал это. Я убил эту гребаную собаку и солгал тебе, ясно? Думаешь, я не чувствовал себя виноватым? Я избегал тебя три гребаных недели, Гермиона. Это достаточно долго для людей, которые живут через стену. Том поднялся на ноги и начал быстро ходить по комнате. Он не смотрел на сестру, а прямо перед собой, в какое-то абстрактное будущее, запустив пальцы в аккуратно причесанные волосы. — Я убил собаку своими руками, и мне это понравилось, — зарычал Том, глядя на нее потемневшими глазами. — Я... я держал ее жизнь в своих руках, — он с благоговением посмотрел на свои ладони. — Я держал ее в руках и лишил ее жизни, Гермиона. Я смотрел, как она умирает. Том вздрогнул, на его губах появилась угрожающая улыбка. Выражение его лица было почти чувственным. Том сжал ладони в кулаки, не отрывая от них взгляда. Это были его орудия смерти, два инструмента, которыми он убивал уже дважды. Насколько она знала. Он замолчал, потом продолжил: — Я не могу больше сдерживаться, Гермиона. Я пытался, долго держал наше обещание, но не могу продолжать это делать, — он смотрел прямо на нее, глаза были закрыты. Гермиона просила его искренности, и вот он обнажил перед ней душу. Том был открыт, уязвим. Для нее это было слишком тяжело. Она никогда не видела своего брата таким. Том выглядел полубезумным, как голодный человек, брошенный посреди продуктового магазина. Ее это нервировало. На него было больно смотреть. — Ты "не можешь"? — тихо повторила Гермиона. Она изо всех сил пыталась понять брата, но Том был где-то далеко. Она не понимала того, что он говорит. Гермиона понимала, какие слова слетают с его губ, но не могла связать их воедино, понять их суммарный смысл. Том, ее брат, не мог не убивать животных? Что она должна была с этим делать? Ей даже слышать этого не хотелось. — Я не могу, — повторил Том тем же тоном. Он подошел к ней и опустился перед ней на колени. Это позволило ему оказаться на уровне ее глаз, пока она неподвижно сидела на кровати. — Я не могу перестать убивать, Гермиона. Я знаю, что ты этого не понимаешь, но что-то во мне говорит, что я должен это делать. Я не жду от тебя понимания, но ты хотела знать правду, и я говорю ее тебе. Взгляд его глаз был одержимым — смесь отчаяния и разврата. В глазах Гермионы мелькнул образ одинокого мальчика, которого она видела в первый день их знакомства; мальчика, который заблудился где-то по пути. — Ты хочешь быть таким? — прошептала Гермиона, ее глаза отчаянно искали его. Она протянула руку и нежно положила ее на его щеку. Том закрыл глаза и прильнул к мягкому прикосновению. Ее касание было единственной физической лаской, которую он когда-либо принимал. — Тебе нравится убивать животных? — У меня нет выбора, — пробормотал он. Его тело расслабилось, и напряжение, вызванное их ссорой, рассеялось. — Я не знаю, хочу я быть таким или нет — я просто такой. И всегда был таким. Я не помню себя каким-то другим, даже до того, как появилась ты. Либо животные, либо люди. Это заставляет меня чувствовать себя живым, — Том сделал паузу и наконец открыл глаза. Они были темными, как горящий уголь. — Это делает меня счастливым, как и ты. От одного этого слова Гермиона почувствовала, как весь гнев испаряется из тела. У нее не было выбора, она не могла злиться на Тома. Не знала, как можно долго злиться на него, особенно когда она была единственным человеком, с которым он мог быть так близок. Гермиона верила ему и его словам. Теперь ей предстояла кое-какая работа. Она должна была выяснить, почему у Тома не было другого выбора, кроме как убивать, почему его разум с раннего детства нашептывал ему мрачные мысли. Должна быть причина, и, к счастью, исследования всегда были ее самой сильной стороной.