Over Your Dead Body // Через Твой Труп

— Ну, не так уж хорошо мы все и продумали, — хмыкнула Гермиона. Она сидела на полу заброшенной хижины, на сухом участке пластика, и смотрела, как Том своим охотничьим ножом кромсает запястье мертвой Лаванды. — Не продумали, — пробурчал он, бросил на нее неприятный взгляд, и Гермиона подняла руки в жесте невиновности. — Эй, мы оба виноваты, — признала она. Ни один из них не подумал о том, сколько сил потребуется, чтобы отделить кисти Лаванды от ее мертвого тела, не говоря уже о том, чтобы сделать это два раза подряд. У них с собой был только один нож, а значит, Гермиона не могла взяться за второе запястье, пока Том занимался первым. Ей казалось, что она зря тратит время, просто вот так сидя и наблюдая за ним. — Нужно мне было это изучить. Должен быть более простой способ перерезать запястья — да что там, вообще что угодно перерезать. Сама того не желая, Гермиона наклонилась вперед и стала изучать Тома, пока он работал над запястьем. Получалось неаккуратно. Порез был неровным, обнажал кость в тех местах, по которым Том бил, сдвигая мясо в сторону. Ему нужно было найти правильный угол, точно резануть по сухожилиям и пройти через щель между несколькими маленькими косточками, соединяющими кисть и запястье. Кожа Лаванды была разорвана в клочья, точно неудачная работа мясника. Им еще многому предстояло научиться. — Нам нужен второй нож, — заявил Том. — Мы слишком много времени теряем из-за этой ерунды. Наконец, слегка наклонив нож, он надавил на него, и тот все-таки нашел последний правильный поворот, правильную траекторию. Лезвие прорезало сухожилия Лаванды, и Том быстро расправился с оставшейся частью. Когда нож был извлечен, он бросил кисть рядом со второй и тяжело вздохнул. — Блядь. Гермиона встала и протянула ему руку, которую он принял, и их окровавленные ладони сцепились. Они уставились вниз, на сцену под ними — на их преступление. Это было ужасно — смотреть на тело того, кого она когда-то знала. Карие глаза Лаванды были открыты и безжизненны, они смотрели прямо вверх в абсолютном ужасе. Клейкую ленту с ее рта они сняли и положили в пакетик с зип-локом, который Гермиона отложила в сторону. Вместо скотча на них теперь смотрел открытый рот Лаванды, в котором почти не было зубов. Гермиона выбила их рукоятью ножа и собрала в тот же пакет, в который засунули скотч, и тот лежал рядом с кистями. Они смотрели на темный беззубый рот Лаванды, застывший в крике ужаса, и на ее глаза, полностью соответствующие этому крику. — О боже, — пробормотала Гермиона, прикрывая рот рукой. — Кажется, меня сейчас стошнит. Она начала отступать назад. Том дал ей пространство, наблюдая за тем, как она отступает — сначала медленно, потом быстро — и выбегает из хижины. Гермиона нашла ближайшие кусты и согнулась пополам, извергая туда все содержимое своего желудка. Раз, другой ее вырвало, пока не остались лишь сухие позывы и извергать было больше нечего. Она медленно встала, прислонившись к ближайшему дереву, вытерла рот краем майки. Повернувшись, Гермиона увидела Тома, выходящего из заброшенного здания с батончиком и бутылкой воды в руках. Он всегда знал, что ей нужно. — Вот, — он протянул батончик и бутылку, его глаза были полны беспокойства. — Я знаю, что последнее, о чем ты сейчас думаешь, — это еда, но ты быстро ослабнешь, если организм ничем не поддерживать. Постарайся съесть хотя бы половину и попей воды, — он продолжил говорить после того, как она взяла воду и батончик. Гермиона начала медленно есть гранолу, запивая ее водой. — Я добавил несколько пунктов в список того, что нам нужно достать. С тем, что у нас есть сейчас, мы не сможем расчленить ее тело целиком. Я оттащу тело к яме, которую вырыл, и закопаю там. С тобой все будет в порядке? Том отказывался сдвигаться с места, пока Гермиона не кивнула. Как только она показала, что с ней все в порядке, брат развернулся и пошел обратно в дом. Через минуту он снова был на улице, волоча тело Лаванды за лодыжки по лесной подстилке. Гермиона боролась с желанием отругать его, сказать, что ему нужно было завернуть ее в полиэтилен, но не стала этого делать. Брат взял на себя тяжелую работу, чтобы она могла отдохнуть; он делал это для нее. Она проглотила свои придирки вместе с остатками батончика и отвернулась от пустого взгляда Лаванды, которую волочили по земле. Брат, конечно, оказался прав. Руки перестали трястись, как только пустой желудок наполнился едой. Она прополоскала рот водой и выплюнула ее в кусты. Привкус рвоты все еще ощущался, но был уже не таким неприятным, как несколько минут назад. К тому времени, когда Гермиона уже была готова твердо стоять на ногах, из-за деревьев появился Том. На лбу у него выступили капельки пота, а ботинки были заляпаны грязью. — Ее нет. Гермиона кивнула и последовала за ним в хижину.

--

Дорога до свинофермы и обратно заняла много времени. Они решили сходить вместе. Гермиона не была уверена, кто именно принял такое решение, но, похоже, ни один не хотел, чтобы другой уходил один. Избавившись от рук и зубов, они отнесли пластик к ближайшей реке и промыли его в воде. Было жутковато наблюдать, как кровь соскальзывает с пластика и исчезает. Это было так просто, так легко — смыть визуальное свидетельство их преступлений. Это почти принесло Гермионе умиротворение. Сложнее всего было отмыть самих себя. Они встали на колени у берега реки, смыли с рук кровь и грязь. Гермиона почувствовала себя легче, когда руки стали чистыми. Она позволила воде стечь по пальцам, наблюдая за ее течением, прислушиваясь к шепоту реки в ночи. — Нам нужно полностью протереться, — напомнил ей Том, выводя ее из транса. Она посмотрела в сторону, на брата. Его руки теперь тоже были чистыми, но Гермиона поняла, что он имел в виду. Брызги крови виднелись на его лице, шее и выше кистей. Она сама и близко не была так запачкана, но в разных местах ощущалась запекшаяся кровь. Не задумываясь, она проследила за движениями поднимающегося на ноги Тома. Он повернулся к ней лицом, и она повторила за ним, между ними осталось лишь чуть-чуть пространства. Его глаза пробежались по ней, и Гермиона поняла, что он видел ее в крови. Она тяжело и нервно вдохнула. В его глазах читалась мания — это тот самый взгляд, которым он смотрел на нее чуть раньше. Эта мания ошеломляла, была слишком велика, чтобы уместиться в одном человеке, но все же. Никогда прежде Гермиона не видела Тома таким неприкрытым, совсем не тем парнем, которого она знала. При взгляде на него становилось трудно дышать. Один брошенный взор на брата сказал ей все, что нужно было знать. Хищные взгляды, которые она ловила на себе, — взгляды, наполненные тоской, голодом и желанием, — были настоящими. Гермиона не выдумала их. Все полученные сигналы истолковала правильно. Это не было ошибочное вожделение, вызванное кровопролитием. Нет, она точно знала, чего хотел брат. Гермиона выдержала горящий взгляд Тома, потянулась вниз и задрала нижнюю часть майки. Медленно потянула ее вверх: по животу, груди и через голову. Наблюдала за тем, как расширяются зрачки Тома — то был признак влечения, с которым он не смог бы бороться, даже если бы захотел. У него перехватило дыхание, когда она опустила руки, держа майку в одной руке. Гермиона стояла в одном лишь черном бюстгальтере, открыв кожу прохладному ночному воздуху. Она опустилась на колени у воды и скомкала майку в руке, окунув ту в реку. Осторожно, словно даже одно резкое движение могло спугнуть брата, она встала перед ним, а между ними едва оставался хотя бы фут. — Давай я помогу тебе, — ее предложение должно было прозвучать мягко и нежно, но в голосе звучала тоска, которой она раньше не слышала. Гермиона выждала мгновение, держа в руках влажную ткань — дала ему шанс отступить. Дала возможность отречься от всего, что видела в его глазах, остановить то, что должно было произойти, сказать, что братья и сестры не должны смотреть друг на друга так, как смотрели они. Вместо того, чтобы разорвать зрительный контакт или отказать ей, Том быстро стянул через голову свою рубашку, позволив той упасть на землю. Гермиона быстро вдохнула через нос. Она и раньше видела его без верха, но не так, как сейчас, не под лунным светом, ласкающим его кожу. Щеки обдало румянцем. Гермиона поднесла влажную ткань сначала к щеке Тома. Большая часть крови окропляла лицо и шею. Она аккуратно очищала его кожу от крови, грязи и пота. Это было так сокровенно. Она стояла близко, откинув голову назад, чтобы лучше видеть его лицо в темноте. Том был создан для жизни в темноте, решила она. Очищение его кожи давало ей время лучше узнать его, оценить по достоинству. В лунном свете брат выглядел как ангел, дар человечеству, с такой линией челюсти, словно та была выточена из мрамора. Том будто принадлежал другой эпохе, другому времени, когда к красоте относились с подозрением. Его четко очерченные скулы могли бы быть предостережением, а не инструментом для заманивания и упокоения душ нынешних людей. Очистив его лицо, она перешла к шее, тяжело сглотнув. Его шея. Ключицы и мягкая кожа — и с каких пор она испытывала такую жажду к чужой плоти? Ей хотелось сожрать его живьем. Если бы Гермиона сфокусировала взгляд, то смогла бы увидеть, как часть его шеи слегка шевелится, двигаясь в ритм с поддерживающей в нем жизнь кровью. Гермиона убрала руку и посмотрела на его свежевымытую кожу. — Чисто, — тихо сказала она ему, снова поднимаясь к его глазам. Ей удавалось избегать их все то время, что она омывала его шею, но беспокойство разъедало ее уверенность в себе. За пятнадцать лет жизни у Гермионы почти не было опыта общения с мальчиками. В большинстве случаев она сталкивалась с домогательствами, издевательствами или просто тосковала по глупому Рону. По Тому так тосковать не вышло бы. Он был не из тех парней, чье имя она могла бы обвести сердечком в своем личном дневнике. Не был из тех парней, которые сводили бы ее на школьную вечеринку или выпускной бал. Он был Томом Риддлом — парнем, что слишком много знал о ножах, смерти и о том, как избавляться от тел. Нет, по нему Гермиона тосковать не могла никак. Если бы она продолжила в том же духе, то просто продала бы душу Дьяволу. Но разве она уже не продала? — Твоя очередь, — прошептал Том. Он забрал из ее рук влажную майку, позволив своим тонким пальцам скользнуть по ее собственным. Встав на колени у реки, Том прополоскал ткань от крови и снова выжал ее. А когда снова поднялся, между ними уже не осталось пространства. Гермиона думала, что своей близостью к Тому раздвинула их границы, но он стоял так плотно к ней, что она автоматически сделала шаг назад. Ее спина наткнулась на ствол дерева, не дав ей увеличить дистанцию. Брат сделал еще один шаг, оказавшись так близко, что при дыхании их грудные клетки соприкасались. От этого по всему ее телу пронеслись искры, до самой глубины души, о существовании которой она и не догадывалась. Жестом, который мог быть предназначен лишь сестре, Том осторожно начал счищать кровь, которую сам же и размазал по ее щеке. Гермиона инстинктивно прильнула к нему, и с губ сорвался тихий вздох. Всего несколько часов назад она была свидетелем того, как ее брат совершил убийство, но все еще чувствовала себя в безопасности рядом с ним. — Ты была умницей сегодня, — тихо похвалил он ее. Гермиона встретила горящий взгляд Тома и сглотнула. — Спасибо, — это прозвучало тихо, едва ли не шепотом. Получить похвалу от Тома было большой редкостью, и это вызывало у нее огромную гордость. Даже в холодную ночь Гермиона чувствовала, как нагревается под его прикосновениями, под его взглядом. Теми же руками, что перерезали горло Лаванде, Том тщательно очищал ее щеки, шею и руки. Это тоже был ее Том. Он весь был ее Томом. — Том? — тихо позвала Гермиона. Он опустил руку — на коже крови больше не было, — но в ответ она подняла свою. Осмелев, Гермиона провела ладонью по его темным волосам. Когда ему было совсем плохо, она играла с его волосами, чтобы успокоить его. А теперь... теперь же ей хотелось только одного — прикоснуться к нему. Наконец она позволила взгляду остановиться на его губах. Том облизнул их, и в голову полезли нечестивые мысли, которые Гермиона никогда раньше не связывала с братом. — Да, сестра? — она слышала желание в его голосе: наконец-то хоть какая-то эмоция, которую брат не смог от нее скрыть. Он наклонился вперед, упираясь рукой в ствол дерева над ее головой. Опустив голову, Том наблюдал, как она нервно переводит взгляд с его губ на глаза и обратно. Ей хотелось, чтобы он просто прекратил ее страдания, чтобы поцеловал ее и положил конец всем бурлящим в ее груди эмоциям. С ее губ сорвалось лишь тихое "пожалуйста", но оно сделало свое дело. Прежде чем она успела усомниться в своей просьбе, его губы захватили ее губы. Том целовал ее пылко, тщательно, с такой страстью, о которой Гермиона и не подозревала. Обе ее руки скользнули в его волосы, запутались в них, слегка подергивая. Видимо, она делала что-то правильно, потому что из горла Тома вырвалось рычание, тихое и низкое. Он крепко прижался к ней всем телом, зажав ее между собой и деревом. Одна из его ладоней нашла ее бедро и крепко сжала плоть. Гермиона была уверена, что к утру у нее останутся синяки в форме его пальцев, и вздрогнула от его теплых голодных губ. Она смело прикусила его нижнюю губу и провела по ней языком. На вкус брат был острым и горячим, как разврат, грех и все, чего она когда-либо хотела. Этот жест что-то сломал в нем. Внезапно свободная рука Тома обвилась вокруг ее обнаженного горла, длинные тонкие пальцы слегка сжали его. Гермиона знала, что должна испытывать страх; страх был рациональной реакцией на то, что чья-то рука хватает ее за горло. Изо рта вырвался тихий стон, быстро поглощенный Томом. Между ног разлилось тепло, и она начала ерзать. Терла бедра друг о друга, отчаянно желая, чтобы между ними что-то было. Что же он с ней делает? Хватка на горле слегка ослабла, и Том оторвался от ее губ. Он оставался рядом, все еще соприкасаясь с ней носами. Первую минуту они только и делали, что пытались перевести дыхание, а Гермиона смотрела на него, ища в его глазах ответ на вопрос — почему он остановился? Ей хотелось большего, и она хотела этого сейчас. — Можешь перестать смотреть на меня щенячьими глазками, — когда Том наконец заговорил, голос его был хриплым. Он прочистил горло, пытаясь собрать себя по кусочкам. Опасная улыбка появилась на его губах, когда он медленно поцеловал ее в линию челюсти и перешел к уху. Губы коснулись мочки, а зубы прижались к коже так нежно, что по позвоночнику пробежали мурашки. — Единственная причина, по которой я не трахаю тебя прямо сейчас, — прошептал он ей, — это потому, что если мы сейчас же не свернемся и не отправимся домой, то нас поймает мой отец. Гермиона схватилась за его грудь, чтобы успокоиться, потому что слова брата встряхнули весь ее мир. Он хотел трахнуть ее? Ее собственный брат, мальчик, с которым она выросла? Мальчик, с которым она только что лобзалась, мальчик, которому она позволила придушить себя у дерева посреди уединенного леса, мальчик, ради которого она убила. Она позволила этому факту устояться, позволила мыслям о Томе, стоящим меж ее бедер, разгореться еще сильнее. Гермиона переместила ладони с его груди на спину и стала выводить там узоры, покупая себе минуту покоя. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня как можно скорее, если не сегодня, — шепнула она в ответ и подняла глаза к звездам, к небу, где не было Бога, свидетельствующего их грехам. Нет, Бога не существовало. Если они могли заводить девочек в лес и играючи убивать их, чтобы потом целовать собственных брата или сестру под луной, то Бога никак не могло существовать. Богами были Том и она сама. Каждый день они просыпались и решали, кому жить, а кому умереть. Решали, что им делать, невзирая на общественные ожидания. На небесах Бога не было, ведь они ходили по Земле.