Over Your Dead Body // Через Твой Труп

Было больно. Было больно, когда член Тома медленно входил в нее. Гермиона вспомнила, как Лаванда говорила какую-то ерунду о том, что в первый раз всегда больно, но она-то просто подумала, что это Рон был никудышным в сексе. Она скривилась от боли, отчего Том только раздул ноздри. Его глаза стали черными угольками, все его тело излучало жар, такой жар, что Гермиона испугалась, не останется ли на ней ожогов. Гермиона подумала, что это немного странно, что ей нравится боль. Три осторожных толчка, и она издала низкий, горловой стон, услышать который и сама не ожидала. Глаза Тома переместились с ее груди выше и заглянули прямо ей в душу. Затем он ухмыльнулся, глядя на нее. Как она могла чувствовать себя такой беззащитной, когда он уже владел всей ее душой? — О, — поддразнил он, неторопливо трахая ее, — кое-кто наслаждается капелькой боли. Том ухмыльнулся, на секунду сверкнув зубами меж розовых губ. Он двигался в ней настолько плавно, насколько мог, но Гермиона делала вид, что не замечает, как уже подрагивает его член. Он не продержится долго. Он осторожно переместил ее ноги. Обхватил ее под коленями и приподнял поближе к груди, широко разводя их. У Гермионы закатились глаза, когда он толкнулся еще раз, а его член ударился по прекрасному местечку в ее нутре. Она издала еще один стон, но на этот раз громче. Она не стеснялась издавать горловые звуки, устраивать шоу для перепуганного мальчишки, которого они все еще держали привязанным к стулу. Кормак наблюдал за тем, как трахаются его сверстники (если их можно было так назвать), наблюдал за тем, как ускоряются их движения. Влажный звук столкновения их тел эхом отдавался в пустой хижине, и он, казалось, слегка позеленел. Гермиона видела, как на его лице боролись отвращение и похоть, пока он пытался смириться с тем, что происходило на его глазах. Гермиона от этого намокла еще больше. Том продолжал трахать ее, ее ногти впивались в его бедра, а он хмурился. Пот стекал по его лбу, пока он изо всех сил старался сохранить равномерный темп движений. Гермиона видела, как он старается не кончить, как борется с волной эйфории, которая хочет захватить его прежде, чем у нее самой появится шанс кончить. Она стонала и выгибалась под братом, но еще не кончила. Гермиона пыталась двигаться вместе с ним, покачивая бедрами, но это лишь заставило его резко зашипеть. Боже, Гермиона знала, что уже близка: она напряглась, согнула пальцы на ногах, ее тело было так напряжено, что конечности дрожали и... Том кончил. Кончил с сердитым стоном, резко и решительно толкнувшись три последних раза. Он кончил в нее, и внутри Гермионы разлилось тепло, от которого стенки влагалища запульсировали еще сильнее. Она не могла сдержать недовольный стон, сорвавшийся с губ, не могла остановить движения собственных бедер, пытающихся выжать его до конца, пока он сам наблюдал за ней темным взглядом. Гермиона не могла понять, доволен он или разгневан; выражение его лица было совершенно нейтральным. Гермиона была в растерянности. По большому счету, ей было все равно, что она не испытала оргазм. Конечно, она была расстроена, но не собиралась из-за этого обижаться на юношу, которому вручила собственную душу. Ну а что она могла сделать? Начать утешать его в присутствии Кормака? А Кормак вообще понял, что произошло? Вот уж последнее, что им было нужно — это чтобы Том опозорился прямо на его глазах. Тишина, воцарившаяся в хижине, длилась всего мгновение. Гермионе показалось, что прошла целая вечность — этого достаточно, чтобы обдумать все возможные варианты развития событий, — но эта секунда все-таки закончилась. Из тела Кормака вырвался раскатистый, мальчишеский смех, наполнивший комнату. Это явно контрастировало с произошедшим только что откровением, свидетелем которому он стал, явно высмеивая то, что они сделали, и как серьезно сами себя представляли. Переплетаясь друг с другом в тусклом свете отцовских походных фонарей, брат и сестра действительно казались двумя возомнившими себя непонятно кем детьми. Все ее представления о бессмертии исчезли, улетев куда-то в сторону, когда она медленно подняла глаза на этого подлого футболистишку, который издевался над ними даже находясь одной ногой в гробу. — Не могу… — Кормак подавился собственными словами сквозь смех. — Пиздец! Ты даже не можешь... ты даже... ты даже собственную сестру нормально трахнуть не можешь! — хохот стал еще громче, сотрясая его тело. Даже стул, казалось, насмехался над ними, скрипя ножками, пока ерзал по полу из-за движений МакЛаггена. Смех, визг, отчаянные попытки отдышаться между жестокими смешками и взглядами, слишком долго задерживающимися на ее обнаженном теле. Это было слишком, слишком громко, и всего этого было достаточно, чтобы… Гермиона раньше никогда по-настоящему не толкала Тома, но сделала это сейчас. Она отпихнула брата в сторону, и он, весь разъяренный, аж застыл от смущения, с которым ему еще никогда не приходилось сталкиваться. Смесь смазки и спермы медленно стекала по внутренней стороне ее левой ноги, теплая и приятная. Гермиона не была дурой. Они оба не были дураками. Как и ее брат несколькими минутами ранее, Гермиона двинулась к Кормаку. Он был слишком занят, хохоча, его глаза наполнились слезами, пока он глумился над их неопытностью. Она остановилась и схватила металлическую биту одной рукой. Повертев ее в ладони и ощутив ее вес, Гермиона вновь сосредоточилась на насмешках Кормака. — Т-ты ебешь собственную сестру, и при этом не можешь продержаться и пяти блядских… Бам! Истерический смех Кормака резко оборвался только тогда, когда по его правому колену прилетело металлической битой. Хруст раздался в хижине словно гром и отдался импульсом Гермионе в ладони. Вслед за этим раздался крик. Она смотрела пустыми глазами, как боль и шок заливают его лицо, стирая весь смех. Судя по всему, его коленная чашечка была если не раздроблена, то, по крайней мере, сломана. Она была деформирована, и теперь в том месте, куда попала бита, стекала кровь. Тягучее, приятное ощущение между ног исчезло, и на смену ему пришел гневный, яростный огонь внутри. В ее сознании запечатлелась та доля секунды, когда в глазах Тома промелькнуло разочарование. Их первый раз должен был быть прекрасен. Он должен был быть жарким, полным любви и страсти, а этот ублюдок заставил Тома почувствовать себя неумехой. Гермиона в жизни не видела, чтоб кто-то ставил брата в такое положение. Она разъебет Кормака к хуям собачьим за это. Не раздумывая, Гермиона отвела биту назад и снова замахнулась. Хруст! — словно послание божье — стал скорее ощущением, чем звуком. Все ее тело гудело, пока она ломала Кормаку предплечье. Заведенное назад, за спинку стула, оно было под как раз нужным углом, чтобы можно было сломать кость. Кость выгнулась и уперлась в мясо, будто пытаясь порвать его и вырваться из-под кожи. Гнев в ее нутре перешел в безумную форму возбуждения, а из ее красных, распухших губ вырвался смех. — Я бы посоветовала тебе никогда больше не говорить о моем брате... — Гермиона взмахнула битой, специально поддразнивая этого сопляка, что возомнил ее своей игрушкой, — но в этом нет никакого смысла, потому что живым ты отсюда не выйдешь. Его крики продолжались, казалось, целую вечность. С каждым взмахом раздавался новый хруст, пока их не заглушили хлюпанья от крови. Сломанные кости проступали сквозь мышцы и кожу, на полу их хижины снова скапливалась кровь. Та струилась по конечностям Кормака и стекала на пол с деревянных ножек стула. Даже после того, как его крики прекратились, хижину продолжали наполнять глухие стуки от соприкосновения биты с плотью. Удар за ударом Гермиона била по безжизненному телу, лежащему перед ней. Она продолжала бить еще долго, пока ладони не заболели и плечи не заныли. Она продолжала замахиваться, не выпуская из рук уже помятую биту, пока твердые ладони не накрыли ее покрытые кровью запястья. Руки Тома обхватили ее собственные и медленно вытащили биту из ее хватки. Гермиона позволила ему взять забрать ее, и ее плечи, наконец, опустились. — Он мертв. Он сказал очевидную вещь, но именно его тон позволил ей остановиться. Дал хоть какую-то передышку, поддержку, в которой Гермиона нуждалась. Убийство Лаванды не повлияло на нее так фатально. Убийство Лаванды далось ей легко, если не считать физических усилий, но не разодрало ее так сильно в эмоциональном плане. Гермиона чувствовала себя так, будто поучаствовала в каком-то моральном триатлоне, а ведь им еще столько всего предстояло сделать. Обняв Тома за плечи, Гермиона посмотрела на тело, привязанное к стулу перед ними. Ей не верилось, что это она сделала. У Корамака было месиво вместо тела, ни одна конечность не была целой. Да даже если бы его переехал шестнадцатиколесный грузовик, такая смерть и то была бы менее мучительной. — Это я сделала. — Да, ты, — Том повернул Гермиону к себе лицом. Вместо нейтрального выражения, которого она ожидала, она встретилась со жгучей страстью. В груди мгновенно разлилось тепло. — Ты убила его ради меня. Никто и никогда не делал ничего подобного... — Я бы сделала это снова, — тихо сказала она, не давая ему возможности подобрать слова, чтобы объяснить эмоции, с которыми он едва справлялся. — Даже не думая. — Я знаю, — он вытер след от крови с ее щеки. — Сегодня ты доказала свою силу, — Том сделал паузу, оглядывая ее, обнаженную и покрытую кровью. — Если бы у нас не было столько дел, я бы снова трахнул тебя прямо здесь. Гермиона застонала. — Ну зачем ты это говоришь, если не собираешься этого делать? Том ухмыльнулся, глядя на сестру. — Мне нравится предвкушать, — он заправил спутанную кудряшку ей за ухо. — Мы должны начать. Окинув комнату быстрым взглядом, Гермиона оценила степень беспорядка. Они предусмотрели все заранее и купили комбинезоны, но она убила Кормака голой. На ней была его ДНК. Она была по всей хижине. Осталось только расчленить его огромное тело и забрать машину. — Самая отстойная часть, — пробормотала Гермиона. Том хмыкнул в знак согласия, подходя к телу. Он сунул прямо в разорванные шорты Кормака и вытащил оттуда связку ключей. Помахав ими в воздухе, Том повернулся, чтобы найти свои собственные штаны. — Я схожу за машиной и все такое. Ты тут справишься? — он бросил на нее любопытствующий взгляд, натягивая на себя чистые, ранее откинутые в сторону джинсы. — Да, — Гермиона посмотрела на труп и поморщилась. — Я избавлюсь от опознавательных знаков. Когда ослепляющая ярость покинула ее тело, смотреть в лицо смерти стало намного сложнее. Она не заметила, как Том закончил одеваться, уже освобождая мертвое тело от веревок. Через несколько мгновений после того, как дверь хижины снова закрылась, тело соскользнуло со стула и тяжело ударилось о пол. Что может быть лучше, чем оставаться наедине с трупом мальчика, который чуть не изнасиловал тебя в лесу. Гермиона выругалась про себя, взвешивая в руке братский нож. Она была уже подготовлена к предстоящему. Гермиона села на колени рядом с Кормаком, отводя его левую руку от туловища. Какое-то время Гермиона просто смотрела на его запястье. Оно было теплым, но кожа уже начала тускнеть. Из тела все еще текла кровь, смешиваясь с грязью на полу. Гермиона решительно провела зазубренным кончиком ножа по гладкой коже. Он резал как по маслу, проникая сквозь верхние слои кожи и пуская кровь. В воздухе и так стоял тяжелый металлический запах, но чем глубже она проводила лезвием, тем сильнее становился запах. Она ввела нож глубже, сквозь сухожилия и меж пястных костей. Резала все еще неровно и неумело, но это было уже лучше, чем у Тома в предыдущий раз. Нет, Гермиона потратила времени вдвое меньше, чтоб прорезать последние слои плоти. Она оторвала полностью отрубленную руку, кровь все еще капала на холодный пол. Сглотнув поднимающуюся в горле желчь, Гермиона принялась за следующее запястье. Когда оба кисти были отрублены, она использовала рукоять ножа, чтобы выбить зубы. Гермиона не видела, как Том делал это в первый раз, поэтому ей оставалось только пробовать самой. Она ударила рукоятью ножа раз, два, три раза по передней части рта Кормака. Осколки зубов сыпались в рот и горло — влажное и жуткое место, куда Гермионе не хотелось совать руку. Она воспользовалась сквозной дырой в его щеке, чтобы выбить еще несколько зубов. А чтобы избавиться от их осколков, она перевернула труп на бок и начала трясти безвольную голову Кормака, пока белые кусочки не посыпались на землю. На это ушло больше сил, чем Гермиона предполагала, и она расстроилась почти до слез. Она зачесала грязные волосы назад, туго стягивая их в хвост, и, черпая последние силы, начала уборку. Прежде чем отнести останки на ферму, Гермиона отправилась к реке одна. Она вымылась так тщательно, как только могла. Кровь была в волосах, налипла повсюду, попала в каждую щель, какую только можно себе представить. Ей потребовалась целая вечность, чтобы отмыться в холодной, черной воде. Когда она вернулась в хижину, чтобы собрать руки и зубы, Тома все еще не было. И не было его даже тогда, когда она вернулась со старой фермы. Ее встретило лишь неподвижное, беззубое тело Кормака. Его пустые глаза смотрели прямо на нее, когда она снова вошла в хижину, теперь уже с пустыми руками. Свиньи наслаждались полуночной закуской, и Кормака будет гораздо труднее опознать, если его найдут. В соответствии с их планом, Гермиона взяла лопату и принялась за работу в лесу. Место для могилы они выбрали за два дня до этого, но Гермиона и представить себе не могла, что ее оставят копать одну. Если она все правильно рассчитала, Том должен был вернуться к этому времени. Она не знала точно, сколько сейчас времени — это Том всегда ходил с часами. Гермиона и не думала, что у них возникнут какие-то проблемы. Это означало, что она осталась копать неглубокую могилу в темном лесу в полном одиночестве. Она взяла с собой один из фонарей, но включила его на самый слабый режим, чтобы оставаться незаметной. Даже несмотря на холодящий ее влажные волосы ночной воздух, по ее лбу катился пот, пока она разгребала кучи сосновых веток и грязи. Все тело болело, но она двигалась дальше. Каждый звук в деревьях, скрытых во тьме, она в надежде принимала за Тома. С каждым вот таким звуком она поднимала взгляд туда, откуда, ей казалось, он доносился, но натыкалась на пустоту. Гермиона все еще была одна, пока тащила тяжелое тело Кормака в лес. Ей пришлось закинуть его на брезент и перекинуть через плечо, чтобы перенести его самостоятельно. Мальчишка был худой, но мускулистый, и Гермионе не хватало сил, чтобы нести его одной. Да она и не должна была. Она потащила его к неглубокой могиле. Несколькими пинками Гермиона скатила его в яму. Главное было не накрывать его слишком плотно, чтобы падальщики как можно быстрее ускорили процесс разложения. Чем дольше лицо будет целым, тем легче будет опознать труп. Взяв брезент, Гермиона вернулась в пустую хижину. Брезент и оружие она помыла в одиночку, превозмогая боль убрала хижину настолько, насколько это было возможно. Как только в утренней темноте вокруг начали просыпаться дикие животные, Гермиона взяла себя в руки и направилась домой. Она шла по лесу одна, постоянно надеясь услышать Тома, идущего к ней. Выйдя из леса, Гермиона так же в одиночестве пересекла пустое футбольное поле, покрытое мраком.