Исповедь любви

…и словно зависимый слушал биение ее сердца.       Время позднее. Луна слегка освещает комнату, проходя сквозь неплотно закрытые шторы. Колокольчики, что работают в качестве сигнализации, мирно покачиваются от легкого ветерка. В этом городе слишком большая преступность. Нужно быть начеку.       В комнате застыл человек. В его голове проносятся мысли. Темные глаза прикрыты, веки подрагивают. Он растерян. Резкий кивок головы и от былой растерянности ничего не осталось. Он снова стал собой, а эта секунда слабости забудется с первыми лучами хмурого солнца, которое продолжает освещать город, даже в момент его падения. Падения? Маленький никому не нужный городишко давно затерялся среди мегаполисов, а потому качество жизни с каждым новым годом становилось все хуже и хуже. Людям пришлось научиться выживать. Было сложно, а потому город стал свалкой.       Послышался тяжелый выдох. Он хочет уехать. Бросить город, который тянет его на дно. Но город ли? Теперь послышался смешок в тишине комнаты. Мужчина мотнул головой, устремляя темные глаза на документы, билеты… Все готово. Через несколько часов вылет. Скорее всего последний, ведь совсем недавно по новостям передали, что самолеты больше не вернутся из-за плохого состояния аэропорта. Это был его последний шанс. А билетов было два. Рядом лежал револьвер. Красивый, позолоченный и очень дорогой, а на рукояти виднелась гравировка «Помни меня». И он помнил. Хотя и старался забыть. Как оказалось, хорошая память может приносить и вред и теперь… он потерян. Все идет не так как он хочет. А как он хочет? Он думал над этим, но ответить так и не смог. Что он хочет? Ее. Но разве это не лживые мысли? Почему тогда он не скажет об этом вслух? Потому что он не любит врать. Ладони подрагивали, потому мужчина сжал их до хруста костей, облизнул пересохшие губы и постарался наладить дыхание. Лучше не стало. Кажется, мужчина заблудился в лабиринте, что построил в своей голове. Стены были слишком высокими.       — Черт! — резкий взмах и ненужные бумаги полетели со стола. Послышался хлопок. Мужчина поставил руки на столешницу, перевел на них вес и низко склонил голову. Несколько прядок темных волос выбились из основной копны, они задрожали от медленного дыхания. Казалось, что воздух вот-вот закончится, а он все продолжал блуждать по лабиринту, в котором одни лишь тупики. Голова склонилась ниже, глаза сами собой закрылись, а из ног будто вынули кости. Тело ослабло в один момент, когда в уставшем разуме показался очередной тупик. Когда-нибудь он найдет выход. Он всегда находил выход. Правда, она, обычно, заколачивала его досками.       Колокольчики. Как только нежный, игривый звук дошел до ушей, мужчина резко выпрямился, беззвучно взял револьвер, спрятал за спиной, повернувшись к двери. Никого. Колокольчики вновь затрепетали. Может это ветер? Нет… он настроил все идеально и ошибок быть не могло. Взгляд все еще прожигал хлипенькую дверь, которая уже давно не запиралась на замок. Почти каждая квартира в городе стала общественным местом. Приходилось изощряться, желая не пускать в дом незваных гостей. Все деньги ушли на покупку билетов.       Послышался далекий шорох. Мужчина сжал револьвер. «Помни меня» — внезапно пронеслось в голове, когда большим пальцем он случайно провел по гравировке.       Теперь до ушей дошел странный стук, после — скрип. Человек даже не пытался скрыть свое присутствие, нарочно ли? Шум стал ближе, почти около двери. Мужчина выставил револьвер перед собой. Он выстрелит, если лицо ему неизвестно, он выстрелит, как только незваный гость покажется в проеме. Он… выстрелит? Но он ведь помнит. Помнит ведь? Помнит все их поцелуи, прикосновения, взгляды. Помнит ссоры, разногласия, из-за которых лабиринт стал непроходимым.       Раф давно понял, кто стоит за дверью. Револьвер не опустил.       Легкий скрип двери, легкое дыхание… Лицо незваного гостя, наконец, осветилось лунным светом и серые глаза улыбнулись, поблескивая странным огоньком. Таким до дрожи знакомым. Она тоже помнила и была тенью легкой, невесомой, тревожной. Сверлила хитрым взглядом мужчину, что направил на нее оружие и даже не планировал его опускать. Девушка нырнула в комнату, закрыла дверь, на этот раз беззвучно. Легонько прошла вперед, навстречу Рафу. Она не боялась, прекрасно знала, что он не нажмет на курок, прекрасно знала, что он никогда не выстрелит в нее. Девушка остановилась напротив, не подходила ближе, но и не отошла, только чтобы не чувствовать револьвер направленный прямиком в сердце. Она была в нескольких метрах от Рафа. Такая робкая, невинная, милая, совсем не забытая. И в груди билось сердце. Тук-тук-тук… Будто тиканье часов. Тук-тук-тук — в гробовой тишине можно было услышать даже кровь, текущую по венам. Они смотрели друг на друга, будто в глазах виднелось их прошлое. Может так и было. У одного из них так точно. У кого? Того, кто помнит. А помнит…       Раф совершил ошибку. Сейчас. В это самое мгновение.       Он не убил ее.       Но ведь на столе два билета.       Раф вглядывался в ее лицо так, будто хотел, чтобы оно поменялось, чтобы девушка стала совсем другим человеком. Чтобы он нажал на этот чертов курок. Такие знакомые и родные черты лица… Он помнил все: от одной единственной светлой пряди в ее черных густых волосах, до одинокой родинки на спине. И оба молчали, будто слова могли убить их, словно самый сильный яд. И сердца забились в унисон. Тук-тук-тук… Ей так нравился его изучающий, такой обреченный взгляд. Ему нравился ее аромат — василек и кофе. Кофе он никогда не любил. Когда девушке наскучили гляделки, она подошла ближе. Дуло револьвера было в паре сантиметрах от ее груди. На лице растекалась хищная улыбка. Она знала про него все. И билеты давно заметила. А Раф не знал о ней ничего, но помнил все. Странно? Она читала его темные глаза, будто книгу, когда он лишь любовался ее лунной радужкой. Он и не думал, что может быть так глуп.       Он влюбился. Он запомнил.       Тепло и совсем обыденно, будто нет никакого упадка, будто смерть не захлестнула город; будто это вечерние милые посиделки в кругу приятного человека; будто они не расставались на несколько месяцев; будто не было никакой клятвы. Клятвы?       «Помни меня».       Она хотела быть единственной. Она стала ею, когда взглянула на него впервые, задолго до разрухи. А после ее забрали в военные ряды, как медсестру, по наставлению отца, заправляющего армией. Военные ряды?.. Помимо всего прочего, большие шишки желают стереть город с лица земли, чтобы не мешался. Будто люди в нем муравьи, которые построили свой муравейник не там. Для важных людей так и было. Она никогда не хотела быть медсестрой. Да и кровь на дух не переносила. Отец надавил.       Она научилась этому у него.        Их первая встреча состоялась в полицейском участке. Ее ограбили, а он устраивался на работу. Его не приняли, ее — не выслушали. Но случайные взгляды и скромные улыбки запомнились.       С ее стороны ничего не поменялось.       Она улыбалась, глядя на него, он — держал в руках револьвер. Ее выгнали с поста медсестры за некомпетентность, его уволили с работы.       А на столе покоились билеты.       — Рада видеть тебя, Раф, — прошептала она и тишина умерла.       Девушка подошла ближе. Холодный металл коснулся теплой кожи. Она вздрогнула, но не перевела взгляд. Секунды перестали идти. Сердца замерли. Лишь блик в ее глазах дрожал. И… неужели в его голове расцвел выход из лабиринта?       Револьвер выскользнул из дрожащих рук, полетел на пол. Грохот стал пыткой для ушей, привыкшим к тишине. Раф прильнул к ней, истошно прижимая к себе, будто еще немного и та вовсе растворится в ночной тьме. Его руки легли на тонкие плечи, те были невероятно холодными. Ее дыхание обжигало его шею… Она так идеально вписывалась в изгибы его тела, будто два кусочка пазла. Положив голову на его грудь, девушка тихонько усмехнулась, понимая, что он не нарушил клятву. Он не посмел ее нарушить. И улыбка превратилась в победный оскал.       Почему Раф все еще в лабиринте? Выход завалило камнями.       — Ты не должна быть тут, — он выдавил из себя эти слова, чувствуя как слабеет рядом с ней.       — Но я тут, верно? — шутливо произнесла она, чуть отстраняясь от него. — Я очень скучала, Раффи и… я очень запуталась. — приторно добавила.       Раф нахмурился, а ладони сами собой поглаживали ее тело.       — Как и ты, по всей видимости, — эти слова вырвались у нее со странно печальным смешком.       Раф вяло покачал головой, устремляя глаза вниз. Так много мыслей… Почти пчелиный рой, который жалит больно и сильно. Просто выстрелить, просто нажать на курок и проблемы не будет, не будет любви, которая тянет ко дну, не будет сожалений, не будет… на столе было два билета. Раф прошипел:       — Ты должна уйти, Энн. — Раф больше не намерен совершить ошибку. Ту же самую ошибку, наступать на те же грабли, вновь и вновь давать ей клятвы. Но вот же черт… в голове возникли новые тупики.       — Я не собираюсь уходить, после того как проникла сюда, — Энн продолжала улыбаться, продолжала касаться его груди, легко, совсем незаметно. — Я пришла, чтобы поговорить, чтобы воссоединиться с тобой! Я не намерена помогать людям, которые абсолютно безразличны мне, я не готова пачкать руки их кровью… Я хочу быть с тобой и только с тобой, мой милый Раффи, — шептала она. — Когда город поднимется с колен, а он обязательно поднимется…       — Меня тут уже не будет, — прервал он ее. Его лицо не выражало ничего, а может он старательно делал вид, что ничего.       Энн вымученно хихикнула. Она надеялась, что он изменил свое решение, как только увидел ее.       — Конечно… — взгляд неосознанно упал на билеты. Она видеть их не могла. Не была готова просто уехать, как это хотел сделать Раф. — Бросишь меня в этом притоне совсем одну?! — рявкнула Энн. — Мы ведь должны быть вместе! Рядом!       Ответа не последовало.       — Я ведь люблю тебя, милый… — ее губы были слишком близко… — Раффи…        Раф отпрянул от Энн, словно от огня. Дыхание сбилось. Он подобрал револьвер, покрутил его в руках и пальцы вновь проскользили по гравировке. «Помни меня». Кажется эти слова прожгли ему сердце. Почему он не избавился от револьвера? Он дал клятву. Раф медленно отвернулся от девушки, провел рукой по столешнице, задевая кончиками пальцев билеты. Одернул руку, будто те сделали ему больно. Одной рукой приобняв себя за плечи, Раф сильно сжал револьвер другой. Он был так зол, был так счастлив… а в лабиринте остались одни лишь тупики.       — Раф! Не молчи! — прошипела девушка, начиная чувствовать свою беспомощность. Она не любила это. — Раф! — кричала Энн ему в спину. Тот даже не вздрогнул. — Ты обещал! Обещал, что несмотря ни на что мы будем вместе! Клялся, что не забудешь, клялся, что этот город не сломит нас! Ты говорил, что всегда!.. Всегда будешь рядом и никогда не бросишь! — Энн резко подошла к нему, заведенная, схватила за плечо и развернула к себе.       И в грудь снова уперся револьвер с гравировкой. Как там?.. «Помни меня?» Ничего не меняется.       — Почему ты не хочешь уехать со мной? — сухо спросил он, зная ответ.       — Уже кучу раз повторяла! — огрызнулась она, совершенно не боясь револьвера, холодящего ее кожу.       — Повтори еще раз.       Энн нервно дышала.       — Ты потеряешь власть, дарованную отцом, — ответил Раф вместо нее. — Власть стоит выше нашей любви?.. — спросил и вновь ответил сам: — Конечно. Ведь моя любовь удобна тебе. Я понимаю это, но почему-то не могу… забыть тебя.       И виновата совсем не клятва. Клятва — лишь пустые слова. Он любит ее, пока она режет его сердце. Она не дает ему двигаться вперед, боясь, что потеряет власть над ним.       — Ты несешь бред! — она вскинула руками, разгневанная.        — Тебе нужно уйти, — руки крепче сжали револьвер, палец вздрогнул, накрывая курок. Что будет, если нажать?       — Раф! Ты не можешь оставить меня!       — Уходи.       — Стреляй!       И он выстрелил.       В воздух.       Всего в нескольких сантиметрах от нее. Из дула показался сероватый горячий дымок. Энн напряглась каждой частичкой тела. Этот выстрел был слишком неожиданным для нее. В стене теперь красовалась дыра. А холодный темный взгляд смотрел только в ее серые испуганные глаза. Он не убирал револьвер, лишь положил запястья на ее плечи, как бы обнимая. Металл касался ее спины. Раф был так близко… Холодный взгляд сменился жаждущим.       — Ты… — задыхаясь от возмущения, хотела начать Энн, но Раф тут же прервал ее:       — Ты боишься меня?       — Что с тобой происходит?! — рявкнула она, игнорируя вопрос. Она хотела отойти от него, но тогда потеряла бы мнимые остатки власти. Но даже крупицы слишком сильно действовали на мужчину. Словно пес, Раф готов был идти за ней. А на шее болтался ошейник с шипами внутрь. — Раф!.. Прошу… Не улетай… — так привычно и быстро меняется ее настроение, что Раф уже не замечал этого. Только что она была готова убить его, а сейчас схватила за грудки, прижимаясь к нему, хныкая в грудь. Разве можно бросить человека, который плачет рядом с тобой? Разве легко избавиться от зависимости? И Раф грубо отбросил револьвер на стол.       Он поцеловал ее. Жадно, резко, глубоко, мокро… Целовал так, будто больше никогда не сможет коснуться ее. Быть может так и было? Но сейчас это не важно. Раф сжимал ее бедра, прижал к себе — совсем не похоже на то, как он обнимал ее пару минут назад. Вдыхал ее аромат, целовал то быстро, будто пробуя, то больно, не давая пошевелиться. А Энн отвечала ему, понимая, что победила, что контроль все еще в ее руках.       А он, получается, проиграл. Раф всегда проигрывал. Поддавался? Нет. Проигрывал.       Через два часа вылет. На столе леж…       Раф схватил девушку, усадил на стол, надавил на грудь, заставляя Энн лечь. Их сердца трепетали. И он целовал, целовал, целовал, будто не коснувшись ее кожи — он умрет. А в ответ послышался игривый смех и она выгнулась навстречу его поцелуям. Раф перевел глаза на ее плечи, утонувшие в густых волосах, коснулся кожи, провел по ней совсем невесомо. Секунда и он уже осыпал плечи поцелуями, вдыхая запах волос, улавливая короткие стоны девушки, чувствуя ее руки на своем затылке. Раф стянул с нее кожаный топ, провел по центру спины, ниже… коснулся родинки.       Разве он не должен был выстрелить в нее? Пуля застряла в стене. Могла бы в сердце.       А сумрак укутал в свои прохладные объятия, заставляя покрыться мурашками. А поцелуи становились слишком интимными. В комнате давно уже нельзя было разглядеть тишину. Стон, протяжный выдох, крик. И опять… стон, выдох, крик. Его руки нежные, но кожу сдавливали сильно. Ей нравилось. Ее черные ноготки острые, царапали спину. Царапины можно считать за гравировку на коже? Да. «Помни…» Раф тряхнул головой, кусая ее шею.       Стон, выдох, крик.       Стол неуверенно скрипел, а револьвер постукивал.       — Со мной ведь тебе хорошо… не улетай… — прошептала Энн, целуя его за ухом.       Ответа не последовало, но Энн не обратила на это внимание. Раф занес ее руки над головой, прижал к столу. Лопатки впились в столешницу. Она хрипнула, обнажая зубы в широкой улыбке. Каждое действие, каждый поцелуй… все его действия в один миг приобрели безразличие. Он теперь не думал о том, что делает, он теперь вообще ни о чем не думал, а руки двигались на автомате. Поцелуй, толчок, стон. Еще раз.       Толчок, стон, выдох. Еще раз…       Одно и тоже.       Еще раз.       — Раф…       Еще раз.       Нужно было выстрелить.       И Раф отпрянул, когда достиг пика. И Энн выгнулась, когда тело свело приятной дрожью. И мир затих, когда оба бешено задышали. И взгляд лишь на секунду упал на билеты, а после впился в ее голое тело. Изящное, элегантное, нежное, аккуратное… Она улыбалась, глядя в потолок, осторожно плавая тонкими пальцами по телу. Раф застегнул штаны, рубашку, продолжая разглядывать девушку. Будто куколка. А комната пропахла кофе и васильком. Кофе он… не любил? Энн приподнялась, накидывая на плечи его пиджак, спрыгнула со стола и оставила мимолетный поцелуй на его губах. Быстро и неловко, будто виделись они впервые в жизни. И он приобнял ее за плечи неуверенно и осторожно, будто они друзья. Послышался женский смешок и мужская ладонь погладила спину. Темные глаза разглядывали револьвер, задерживаясь на гравировке. Раф был так близко… Энн прижалась к нему. Было слышно биение сердца. Тук… Тук…       Раф взял револьвер свободной рукой. Пальцы так и не смогли нащупать гравировку.       Он отстранился, легко оттолкнул ее. Пара секунд… Ее лицо стало незнакомым.       До вылета осталось полтора часа.       Металлический звук револьвера слишком поздно дошел до слуха Энн. Она врезалась в край стола, метнула взгляд на мужчину и…       Он выстрелил.       В воздух?       Нет.       На столе лежал револьвер и один билет.