Антиквар

Господин Ци Мин был дома. Камера, накануне установленная Ибо, показывала, что и он никуда не выходил и к нему никто не приходил. Сяо Чжань, ощущая неприятный холодок в пояснице, поднялся на нужный этаж и позвонил в дверь. Внутри была тишина, он ждал. Спустя пару минут дверь открылась. Господин Ци Мин выглядел плохо. Бледный, с ввалившимися щеками, запачканными седой щетиной, он не очень напоминал человека, с которым не так давно беседовал Сяо Чжань. — Вы? — в замешательстве промолвил старик, давая Сяо Чжаню пройти внутрь. Его немного покачивало, походка была вымученной. Дойдя до комнаты, он запнулся и мог бы упасть, но Сяо Чжань подхватил и усадил его на старое кресло. — Господин, вам плохо? Как я могу вам помочь? — Сяо Чжань присел перед ним на корточки, пытаясь прослушать пульс. Он замер, держа сухое холодное запястье старика — пульс был слабый. Из каких-то глубин памяти всплыло, что такое бывает, если человек голодает. Ци Мин лишь смотрел на него блеклыми, слезящимися глазами. — Дедушка, вы когда ели? — испуганно спросил Сяо Чжань. — Не помню, — вздохнул тот. Было видно, что он мёрзнет. Сяо Чжань поднялся, сдернул с дивана старое вязанное покрывало и укрыл им старика, наклонил голову к микрофону: — Ибо! — Все вижу. Пять минут. Сяо Чжань заметил на тумбочке термос. Открыл, надеясь пока дать деду хотя бы горячей воды — но вода давно остыла. — Дедушка! Как же так? — сокрушенно спросил Сяо Чжань. — Ведь вы недавно приходили ко мне, все же было нормально. Я ничего тогда не заметил, — он осматривался, надеясь увидеть коробочки с таблетками или еще что-нибудь медицинское, чтобы попытаться как-то помочь человеку. — Сынок. Ты… хорошо, что сам пришел. Я умираю, — Ци Мин выглядел плохо. Сяо Чжаня начало потряхивать. — Не говорите так. Сейчас придет мой… любимый. Принесет вам поесть. Все будет хорошо, — Сяо Чжань утешал, но дед как-то плохо реагировал. — Дедушка, где таблетки? Хоть что-то? — В пальто. Я не доставал, — с трудом произнес тот. Сяо Чжань метнулся в прихожую, пальто деда висело рядом с пальто Сяо Чжаня, которое он пристроил, войдя в квартиру. Охлопав пальто деда, он наткнулся на круглый предмет. Не позволяя мозгу даже запнуться на мысли, что там лежит, он продолжал искать таблетки. Маленький незаметный блистер лежал во внутреннем скрытом кармане. Сяо Чжань бегом вернулся в комнату, выдавил таблетку, сунул деду в рот. Тот сглотнул, прикрыв глаза. — Дедушка! — взмолился Сяо Чжань. — Только не засыпайте. Сейчас… — он не договорил. Наконец-то раздался спасительный стук в дверь. В руках Ибо держал пакет с едой. Он не выпуская его из рук, бросил: — Поставь чайник, найди одеяло, и иди помогай. Сяо Чжань бросился внутрь квартиры, мысленно вознося хвалу небу, что есть Ибо. Что он придет, и молча поправит все. Ци Мину после таблетки стало немного лучше. Он хотя бы мог сидеть с открытыми глазами. — Ты? Тебя тоже видел, — произнес он еле слышно. — Ты муж его? — Ибо слегка кивнул, но все же решил не врать: — Пока нет. Но обязательно им стану. Вам надо срочно поесть. Я принес, — Ибо достал пластиковый лоток — район был настолько бедняцким, что тут в кафе не было привычной доставки еды в экологичных бумажных коробочках. Когда Ибо попросил: срочно, горячего с собой — ему дали обжигающий, чуть не плавящийся пластиковый контейнер, наполненный чем-то похожим на суп с рисовой лапшой. Но Ибо, благодарный за скорость, дал щедрые чаевые. Он сел на корточки и начал кормить деда неудобной пластиковой ложечкой. Тот благодарно глотал горячий бульон, пачкая щетинистый подбородок. — Чайник поставил, тут только газ. Одеяло вот. — Укрой ему ноги. Это гипотония, но скорее всего не только она, — Ибо вздохнул, продолжая кормить деда. Тот, съев полпорции, пришел в себя. Когда Сяо Чжань принес кружку с горячей водой, тот мог даже самостоятельно ее пить — держал сидящий на пыльном полу Ибо, забиравший кружку каждый раз как дед делал глоток. Когда состояние Ци Мина пришло в относительную норму, Ибо поднялся, нашел раковину и тщательно вымыл руки. После этого вернулся в комнату. Сяо Чжань сидел на краешке дивана, и держал старика за руку. Ибо сел рядом, тяжело вздохнул, понимая, что разговора с дедом упускать нельзя — тот просто может не дожить до следующей встречи. Сяо Чжань повернулся к Ибо и положив руку на основание коленки слегка сжал. — Я сам, — сказал он тихо. Ибо кивнул. — Господин Ци, — начал Сяо Чжань мягко. — Мы можем поговорить? Старик кивнул, взял кружку, сделал глоток воды, от которого закашлялся и долго восстанавливал дыхание. — Зачем Вы следили за мной, — спокойно спросил Сяо Чжань, когда тот смог остановить приступ кашля. — Мне надо было узнать, кто ты такой? Не мошенник ли ты? По какой причине Лю Хуань назначил наследником тебя? — Узнали? — Сяо Чжань внимательно смотрел на старика, тот, задумавшись молчал. — Я действительно умираю, — начал он наконец. — Приехал умирать на родину, все равно у меня нигде никого нет. Прожив жизнь, я понял, что был бесполезным человеком. Я — как то старое кривое дерево с горы Шан. Помните, у Чжуан-цзы, — старик горько усмехнулся, — которое избежало топора дровосека благодаря своей «бесполезности» и дожило до тысячи лет, когда другие деревья были давно срублены, потому что их древесина была хороша и пригодилась людям. А кривой ствол старого дерева не годился даже на то, чтобы сколотить из него гроб. Вот также и я. Но я должен вернуть одну вещь. Должен вернуть, хотя бы то, что у меня осталось, — Ци Ми посмотрел блеклыми глазами на Сяо Чжаня и углубился в воспоминания. — Шел 1966 год. Уже шесть лет как закончился Большой скачок, обернувшийся для страны катастрофой: погибли миллионы. Искоренение крестьянства и кампания по уничтожению воробьев привели к страшному голоду. Одновременно пришло наводнение из-за разлива реки Янцзы, от которого погибло два миллиона человек. Все эти беды показались кому-то недостаточными — в стране началась «Культурная революция». Культ Мао достиг своей вершины. Красные стражи бродили по стране, уничтожая культуру, обычаи, привычки. Уничтожались люди. Была поставлена задача избавиться от идеологии буржуазии, а кто являлся носителем этой идеологии — им было понятно. Наука, культура, искусство — все люди, так или иначе задействованные в этих сферах жизни, являлись, по их мнению, буржуазными авторитетами и должны были быть уничтожены. Тогда мы работали в университете. Я преподавал философию, мой друг Лю Хуань — филологию, его жена — Лю Минь, хоть еще и не получила профессорского звания, но усердно работала над этим. Она была ученицей и ассистентом нашего старейшего профессора-искусствоведа Мэндэ Ли. Как раз за него-то взялись в первую очередь. Мэнде Ли истязали на глазах у разъяренной дикой толпы. Мы всему этому были свидетелями. Ворота Диюя разверзлись, выпустив из своих подземных лабиринтов голодных эгуев. Лю Минь, вырвавшись из рук удерживающего ее мужа, бросилась на защиту старика. Но даже не успев добежать до клетки, в которой сжавшись сидел окровавленный профессор, в которого тыкали ржавыми палками арматуры, она, той же самой окровавленной железной пикой получила шквал ударов, один из которых распорол шею. Хлынула кровь. Мы с Лю Хуанем смогли вытащить ее из лап беснующейся толпы, большая часть которой были нашими же студентами. Выбравшись из ставшего вдруг кровавым храма науки, мы принесли Лю Минь в их квартиру. На Лю Хуаня было больно смотреть, он был весь в крови жены, — Ци Мин говорил и говорил. Его голос то затихал до чуть слышного шепота, то прерывался слезами, которые он не пытался сдерживать. Ибо взял Сяо Чжаня за руку — она была влажная от пота и одновременно с тем, холодная как лед. Посмотрел в глаза — слезы стекали по щекам, уголки глаз покраснели. Губы вздрагивали, Сяо Чжань в попытке остановить это неприятное дрожание с силой закусил губу и тут же почувствовал на языке вкус крови. — У них жила девчонка-служанка. Совсем молоденькая, лет двадцати. Ее из какой-то дикой деревни привезла Лю Минь, когда ездила по провинции с экспедицией. Девчонка, помогала им с ребенком, готовила — не знаю. И вот когда мы принесли раненую Лю Минь, она залилась слезами. Помню, Лю Хуань велел ей заняться ребенком, и не мешать. Я бегал по городу, в надежде найти врача. Но ночью перепуганные жители никого не пускали в свои дома, да и врачей-то хороших не осталось. Когда я вернулся ни с чем, увидел трясущегося на полу Лю Хуаня. Зареванная девчонка ходила вокруг кровати и жгла какие-то пахучие травы. В кухне захлебывался криком ребенок, а мать, Лю Минь, доживала последние часы. На рассвете ее на стало, — было видно, что старик говорит это все с большим трудом, но в то же время говорит охотно, словно желая, чтобы его выслушали. — Я знал, из какой семьи происходил род Лю. Знал, что он владеет коллекцией древностей. Но он никогда мне ничего не показывал, да и жили они хоть и не бедно, но довольно скромно. После похорон жены он будто сошел с ума: сидел и смотрел несколько дней в одну точку, без воды, еды и сна. Куда-то пропали девчонка и маленький сын Лю Хуаня. Ему надо было возвращаться в университет. Мы все тогда боялись, за каждого из нас могли взяться в любой момент. Через неделю после похорон Лю Хуань позвал меня. Тогда он открылся, что владеет коллекцией шаров дракона и феникса. Их было восемь штук. Все необычайно редкие и дорогие. И двумя нефритовыми печатями чиновников последней правящей династии Цин — их ценность тоже не надо объяснять, — тихо и как-то задушенно произнес Ци Мин. — И Лю Хуань оставил эти реликвии Вам, — закончил за него Сяо Чжань. — Да. Он сказал, что так не может. Что должен бежать. Что у него появился какой-то план, или шанс. Но с коллекцией ему далеко было не уйти. Он боялся, что ее просто уничтожат, а его убьют. Он говорил, что самым главным считает сберечь коллекцию. Говорил, что меня не прессуют и я спокойно работаю, поэтому у меня есть возможность ее сохранить. — Не прессовали? — вдруг низко спросил Ибо. Ци Мин посмотрел на него, во взгляде старика невозможно было прочитать одолевавшие его мысли — он просто ничего не выражал. — Хотели… я оказался слаб и сдался без боя — ответил тот. — Мне не стыдно за это. Я никогда не был героем. Ибо утвердительно кивнул головой, Сяо Чжань бросил на него укоризненный взгляд и шепнул: «Не надо». — Господин Ци. Говорите же, что было дальше, — придвинулся к старику Сяо Чжань и сжал в своих руках холодную сухую ладонь. — Я взял коллекцию и спрятал. А Лю Хуань пропал.