Тот июнь был теплым

      Они подошли к старому киоску, покрашенному синей краской, словно это могло скрыть поржавевшие куски метала. Это был один из тех маленьких магазинчиков, у которых останавливались и стучали в окошечко, дожидаясь ответа по несколько минут, а потом оказывались обруганными с ног до головы.       Сегодняшний день для кассирши, которая там сидела, ничем не отличался от обычного, как и парни от всех прохожих до этого, поэтому на стук вечно спокойного Минхо она ответила не сразу. Они услышали громкий грохот стакана об столик и недовольное ворчание. За всем этим, наконец, послышался щелчок замка на окошечке.       — Чего вам? — тучная женщина высунулась наружу и смотрела на парней так, словно они оторвали её от самого важного дела в её жизни.       — И Вам доброго вечера, — спокойно ответил Минхо, совершенно не обращая внимание на недовольное закатывание глаз продавщицы. — Нам бы чупа-чупс. Какого вкуса? — на этом вопросе он повернулся к Хёнджину.       Тот же не мог ничего ответить, его смущало такое внимание с чужой стороны, а когда оно исходило от этого парня, оно ещё и раздражало. Как бы Хван не старался выглядеть невозмутимым, он был уверен, что полностью покраснел от ушей до самой шеи. А когда это чудик ещё и так особенно снисходительно улыбнулся, то окончательно перестал в этом сомневаться. В итоге юноша так ничего и не ответил.       Хёнджина никогда не смущало покупать леденцы, кто бы не говорил насколько это по-детски. Но именно сейчас он не мог даже слова из себя выдавить. Минхо видимо решил, что добиваться от него хоть чего-то было уже бессмысленно, поэтому вернулся к продавщице.       — Получается, что с любым вкусом.       — Вы дети, что ли?       — Не знал, что леденцы только для детей, — задумчиво произнёс он, растягивая слова так мелодично, что Хвану даже захотелось поинтересоваться, не певец ли он.       Женщина только внимательно посмотрела на фотографа и принялась искать нужную коробку с леденцами. В это же время Минхо принялся рассматривать всё, что находилось за пыльным стеклом. Хёнджин же наблюдал за ним.       Всё же было удивительно, как этот чудик умел убеждать. Один взгляд его спокойных тёмных глаз, и никто уже не мог сказать ни слова против. И самое главное не понятно, что в них такого особенного. Вроде бы глаза как глаза, но посмотрев в них один раз, выбраться из под их влияния было уже невозможно. Они были словно трансформаторная будка в детстве — манили, но зайдя туда больше не выйдешь.       — А у вас здесь и колечки какие-то есть, не покажите? — неожиданно произнёс Минхо, указывая на какую-то цветастую коробочку на витрине, которую Хёнджин просто не мог разглядеть из-за чужой фигуры.       — Вы серьёзно дети? — только сказала женщина, но положила чупа-чупс на тарелочку для денег и вытащила ту коробку.       — Для вас будем кем угодно, — усмехнулся этот чудик, начиная внимательно рассматривать пластиковые кольца разных цветов и с совершенно разнообразным декором, начиная с цветочков и заканчивая разными насекомыми.       Хёнджин хотел его остановить, пристыдить за глупость его действий, сказать, что взрослые люди такое не покупают, только если не какому-то ребёнку, но не смог. Он уже так устал от всех этих продиктованных кем-то правил. От их несоблюдения никто бы не пострадал, но за это стыдили намного больше, чем за нарушение закона. Их соблюдать было глупо, а идти против — страшно, по крайней мере, так считал Хван. Для Минхо же, этого чудаковатого фотографа, не существовало подобных правил, он был свободен от предрассудков. Он словно всегда был выше Хёнджина, хоть и не ростом. И так раздражал только больше.       Хван непроизвольно сжал кулаки и совершенно не понимал, на кого на самом деле злился. Тело подсказывало, что на Минхо, но разум-то знал, что на себя. За то, что он сам запер себя в клетку, которая явно была ему не по размеру.       В это же время Ли неожиданно повернулся к нему, снова цепляясь своим внимательным взглядом за каждую черту внешности парня. Когда Хван уже хотел спросить, делая голос грубее: «чего тебе» — он уже отвернулся.       — Это синее колечко идеально подойдёт, — сказал он, и, кажется, в его голосе слышалась явная забава.       Женщина из киоска явно не оценила весёлое настроение Минхо, но молча рассчитала его. Он сам за всё заплатил, не давая Хёнджину даже шанса предложить свои деньги, которых у того даже не было. Хотя он бы всё равно попытался, пусть даже в долг.       Как только Ли всё забрал, он снова ухватился за руку Хёнджина и повёл того к выходу из гаражного кооператива. У парня была удивительно лёгкая походка и голос, который заставлял у большинства людей теплеть на сердце, но при этом руки у него были ужасно холодным. К тому же они мелко дрожали.       «Видимо от того, что он курит много», — подумал Хёнджин, смотря на чужую спину и даже не пытаясь выдернуть руку.       Тело у юноши до сих пор болело, а от каждого шага хотелось сморщиться и сложится в позу эмбриона на этой же пыльной дороге. Но он так и продолжал послушно идти следом.       До выхода они дошли довольно скоро, и ровно в эту же секунду рука Минхо исчезла с запястья Хвана. Они остановились, ожидая, кто первым пойдёт в свою сторону, но никто не торопился уходить. Фотограф продолжал спокойно смотреть на парня, а потом неожиданно сделал жест, будто что-то вспомнил, и полез по карманам. Первым делом он вытащил пачку сигарет с зажигалкой, это явно было не то, но Минхо всё равно открыл её, засматриваясь внутрь. Складывалось впечатление, что он решал какой-то моральный конфликт, который в итоге проиграл и засунул одну между губ, пока не поджигая. Потом же он достал кучу автобусных билетиков, которые сразу же разлетелись по ветру, и материться на них было бессмысленно. В третий же раз его руки, наконец, подхватили леденец и кольцо. Минхо улыбнулся шире обычного, что явно значило, что ему повезло. Хёнджин же всё это время просто молча ждал, что этот парень хочет сделать. Ему было отчасти интересно, а отчасти — что ещё ему делать? Идти домой и показываться родителям в таком виде? Нет, они сразу погонят в больницу и полицию, а потом и его грешки всплывут. Идти к друзьям, которые его бросили? Здесь уже и вопрос на всё ответил, сама такая возможность изначально глупая. Да и что он там получит, кроме конфликта. Так и выходит, что ему в любом случае нужно будет походить где-то на улице, чтобы ночью пролизнуть домой незамеченным.       — Держи, — Минхо протянул ему и чупа-чупс, и кольцо.       — А кольцо мне на что? — Хёнджин взял оба предмета, но подозрительно прищурился, наблюдая за фотографом, который уже успел зажечь сигарету.       — На память.       — О чём?       — Да пусть даже обо мне, — он всегда говорил подобные фразы как-то особенно грустно, и Хвана порой это тревожило.       Отвечать юноша ничего не стал, только угукнул и убрал вещи по карманам. И даже после этого никто не сдвинулся с места. Они стояли в шаге друг от друга и чего-то ждали.       — Ты куда сейчас? — неожиданно спросил Минхо, когда выкурил сигарету до середины.       — Не знаю.       — Не домой?       — Точно нет, — Хёнджин поморщился от этого вопроса.       Он не любил объяснять, почему не хотел иногда возвращаться домой и надеялся, что у фотографа хватит мозгов не задавать ненужные вопросы.       — Тогда ко мне пойдёшь?       Такого он вообще не ожидал. По сути, он только сегодня узнал имя этого Минхо, а тот уже домой зовёт. Причин соглашаться или отказываться у Хёнджина не было, поэтому он переспросил.       — Чего?       — Говорю, пойдёшь ко мне домой? — посмеялся Минхо, выкидывая окурок.       — Пошли, — ведь отказываться у Хвана причин тоже не было.

***

      Неприятные ярко-зелёные стены подъезда были исписаны различными надписями, на которые все жильцы явно уже закрыли глаза и даже перестали пытаться закрашивать. Среди всех «пацанских» цитат, оскорблений и номеров особенно выделялись рисунки цветными маркерами. Это были заметные коты из мемов, какие-то прям произведения искусства и уже известные всем «boom» с короной и, конечно же, «Цой жив» на каждом лестничном пролёте. Хёнджин уже привык ко всему этому, но не мог не обращать внимание. Рассмотреть свидетельство чей-то юности было бессмысленно, но интересно. Было что-то особенное в каждой из этих надписей.       Во время их случайных встреч Хёнджин заметил, что фотограф был ещё тем модником, ведь каждый раз был одет по-разному. Сегодня, например, на нём были немного рванные джинсы и чёрная футболка с совсем маленьким принтом кота, показывающего фак. После таких выборов парня уж точно было сложно воспринимать полностью всерьёз.       Минхо поднимался первым и шёл чуть быстрее Хвана. Он останавливался на каждой площадке и делал это так естественно, будто ему и правда нужны были эти остановки. Вот Хёнджину они были необходимы как воздух, ведь каждый шаг и по прямой поверхности юноше давался сейчас с трудом, а подъём без перерывов был невыполнимой задачей. И Хвана бесило, насколько точно Минхо это понимал. Он не говорил ни слова, но данную подачку юноша видел невооружённым глазом и пока был согласен её принимать.       Они преодолевали один пролёт за другим, и в какой-то момент Хёнджин стал сомневаться, что они находятся в пятиэтажке. Но вот, наконец, они поднялись до практически самой последней лестницы, которая вела к трём дверям и выходу на крышу. Как раз перед ней они снова остановились возле окна, подоконник которого был завален окурками и исписан надписями чёрного маркера с подозрительно похожим почерком.       «Я перестал надеяться на вечность, я перестал надеяться вообще», — строчки в углу когда-то белого пластика отчего-то особенно привлекли Хёнджина. Они были написаны аккуратно, но всё ещё будто ребёнком, который вечно спешит и не может долго задерживаться на одном месте. Иначе как по другому можно было объяснить то, как стройные буквы так резко и рвано соединялись.       — Ты один живешь? — парни всю дорогу молчали, и Хвану это уже надоело.       — Нет, — спокойно ответил Минхо, но на удивление не стал что-то ещё говорить. От этого юноше становилось немного тревожно.       — А твои родители не будут против?       — Нет, не волнуйся, — усмехнулся Минхо, и он, наконец, за весь этот путь развернулся к Хёнджину и внимательно посмотрел в его глаза, будто зная, что юноша не сможет долго терпеть его взгляд, но это был вызовов, и Хёнджин не отвернулся. — Я здесь только с мамой живу, а её сейчас нет дома. Пойдём дальше? Или тебе больше нравится сидеть в подъезде?       — Нет, пошли уже.       Минхо был довольно скрытным, и Хёнджин его не осуждал за это, но это ведь и не значило, что он перестанет когда-нибудь спрашивать. Фотограф всё ещё был загадкой, которую он не хотел разгадывать, но старался это сделать, даже не понимая этого. Юноша запомнил для себя, что к теме семьи этого чудика стоит вернуться, но пока им нужно было дойти до нужной квартиры.       После подъёма им не нужно было никуда поворачивать или ещё идти, ведь нужная дверь находилась прямо перед ними. Ключи Минхо приготовил ещё на первом этаже, всю дорогу просто перекручивал их в руке, издавая раздражающий звон. Теперь же он, наконец, ими воспользовался, повернув дважды в замочной скважине.       — Гости вперёд, — фотограф распахнул дверь полностью, отходя немного, чтобы Хван мог пройти.       Того же не нужно было долго уговаривать. Какое бы равнодушное выражение лица Хёнджин на себя не напускал, ему было ужасно интересно. Минхо для него был молчаливым философом. И не то, чтобы юноша о нём сильно много думал, но когда это происходило, то он представлял жилище фотографа как какой-то чердак с кучей снимков, и в котором обязательно есть засохшая роза в бутылке из-под вина. В реальности эти ожидания не оправдались, но Хёнджин в целом и не расстроился.       Первым делом, когда юноша вошёл в квартиру, он почувствовал сильный запах лекарств. Складывалось впечатление, что он вошёл в какую-то больницу, а не в жилой дом. Но при этом в остальном всё выглядело весьма нормально, кроме запаха ничего не напоминало те года постоянных осмотров и проверок.       Встречал парней длинный коридор со стандартными светло-жёлтыми обоими, которые местами начинали отклеиваться. Рядом же с небольшой тумбочкой, у которой не закрывалась до конца одна дверца, оставаясь неизменно распахнутой на пару сантиметр, стояла обувь. А точнее чёрные берцы, когда-то белые кроссовки и домашние тапочки, которые выглядели и вовсе не тронутыми.       — Можешь пойти в зал или на кухню, выбирай, — произнёс Минхо, запирая дверь. — А ещё можешь не разуваться, не помню, когда в последний раз убирался. Даже стыдно немного перед гостем.       Говорил он это всё со своей привычной улыбкой, в которой будто и не было эмоций совсем. Это пугало Хвана, ведь он даже на секунду не мог догадаться, что в голове у этого парня. Теперь юноше вспомнилась документалка про американского маньяка, который заманивал к себе молодых парней предложением пофотографировать. Его, конечно, никто не обещал фотографировать, но ситуация складывалась похожей.       — Ты ведь сейчас не подумал ни о чём странном? — сказал Минхо, обходя юношу и направляясь по ещё одному узкому коридору на кухню, одна часть которой неплохо просматривалась со стороны входа.       — О чём это? — решил немного пройти за фотографом Хван.       — Не знаю. Это ведь твои мысли, — фотограф окончательно скрылся за поворотом, и теперь Хвану ничего не мешало увидеть небольшой столик, накрытый вязанной салфеткой, с двумя стульями рядом и пустую оконную раму.       Мыслей было много, но они все были глупыми, а от этого и наиболее пугающими. А в такие моменты Хёнджину оставалось лишь одно — храбриться. Он ещё называл это «наглостью», но это зависит от ситуации. Сейчас не было какого-либо конкретного источника опасности, на которого можно было бы направить свою смелость. Сейчас было лишь множество глупых опасений, навеянных поп-культурой.       — На кухню идти не стоит, — громко произнёс Минхо, а потом добавил чуть тише, явно, чтобы Хёнджин не услышал, но тот не хотел случайно пропустить план своего убийства. — Быстро я точно не уберусь.       — А почему не идти?       — Что? — высунулся из-за угла фотограф, а потом, не дожидаясь, пока Хван закончит закатывать глаза и повторит вопрос, начал отвечать. — Я думал, что ты откажешься, и немного забыл, что здесь не убрано.       — Ты, что ли, где-то работаешь, что не успеваешь даже убираться?       — Прекрати, пожалуйста, задавать вопросы, от которых мне становится стыдно, — Минхо смеялся, но делал это как-то слишком уставши.       В его выражении лица и внешнем спокойствии ничего не изменилось, но настроение было совсем другое, будто что-то было очень сильно не так, но что конкретно — неизвестно. Сейчас у Хёнджина даже мысли не возникало о маньяческих намерениях фотографа, но это пока.       — Будешь газировку? — продолжил Минхо.       — Обычно предлагают чай или что-то в этом роде, — и вот снова Хвану вспомнилась какая-то ужасно похожая сцена из той документалки.       — У меня нет чая, — закатил глаза фотограф, выходя из-за угла полностью, и предстал перед гостем в своих ярко-жёлтых резиновых перчатках.       Сдержать улыбку Хёнджин просто не мог, да и смех в целом тоже. Юноша отвернулся, но улыбка и усмешка так сами и вырисовывались на его лице, и даже прикрыть рукой не удавалось.       — Ладно, я понял, ты пить не будешь, — немного раздражённо произнёс Минхо, надламывая свой идеально спокойный образ. — Пошли уже в зал.       Два быстрых движения, и перчатки были отправлены в стремительный, но не долгий полёт до раковины. Там они ожидаемо повредили собой шаткую конструкцию из немытой посуды, которая с треском упала в раковину. И на этот раз Хёнджин уже не мог не рассмеяться в голос, забывая про все предположения о маньяческой натуре фотографа.       — А после таких шумов у тебя соседи полицию не вызовут?       — А у меня нет соседей, — в голос Минхо снова вернулось спокойствие, когда он проходил мимо юноши дальше по коридору.       После этой фразы Хёнджину стало не смешно, и он пожалел о каждом просмотренном ролике про маньяков и просто убийц. Но фотограф то решил на этом не останавливаться.       — Вроде последняя бабушка полгода назад умерла, и больше никто не въезжал сюда, — рассказывал он это весьма спокойно, пока раскрывал старые скрипучие дверцы с фигурными стёклами, за которыми и начинался зал. — Да и кому нужен старый город, старый район и старый дом, который уже гниёт изнутри?       Хёнджин был согласен с каждым словом, но подобное равнодушие человека, который каждый раз приходил и молча поддерживал его, избитого и оставленного, было неожиданным. Он уже сформировал определённое мнение о Минхо, как бы не отрицал, что задумывался о нём и на секунду, Хван размышлял о нём постоянно. Он ненавидел себя за подобную слабость, ненавидел, что из раза в раз придумывал себе человека заместо того, что был перед ним. Ненавидел за то, что он не мог просто посмотреть в глаза Минхо без страха, что станет ещё слабее.       — Подписываюсь под каждым словом, — ответил Хван, рассматривая старую заламинированную дверь, которая находилась прямо напротив таких же «раритетных» шкафов, как и та тумбочка на входе. — А что здесь? — задавая вопрос, юноша дёрнул за ручку, но помещение оказалось запертым.       — А это моя старая комната. Мама ключ ещё очень давно потеряла, а открывать сейчас я и не хочу, — Хёнджин заметил, что все разговоры о семье делали всё новые надломы на маске этого парня. Возможно, Минхо уже начал жалеть, что позвал.       — Почему?       — Причин нет. Просто прошлое должно оставаться в прошлом, — пожал плечами фотограф так, словно ему было плевать, и скрылся в гостиной.       Хёнджину же оставалось только последовать за ним. Когда они вошли в гостиную, справа оказалась ещё одна запертая комната. Хёнджин предполагал, что на вопрос о ней Минхо снова что-то придумает, поэтому и спрашивать не было смысла. Юноша даже посчитал, что так интереснее самостоятельно разгадывать загадку, ответ на которую лежит на поверхности. Хотя информация о том, что парень живет с матерью, позволяла сделать вывод, что эта комната ей и принадлежит. Правда, это не остановит Хвана от мыслей, что там фотограф и проявляет свои снимки ровно настолько же, как и факт цифрового фотоаппарата.       Сама гостиная была довольно большая и умещала в себе огромный диван, который явно сейчас использовался в качестве кровати, журнальный столик, что по своей новизне выглядел здесь инородно, и большую гарнитуру под телевизор, которая сейчас пустовала. Но на этом чудесные вместительные свойство комнаты не закончились. Ведь в дальней её части разместился стол со стулом и ещё один шкаф. Именно туда и направился первым делом Минхо, а Хёнджин всё продолжал рассматривать гостиную, будто это его единственный шанс, за который он должен ухватится обеими руками. Обои в комнате были точно такими же, как и коридоре. Вот только за диваном они прерывались на ковер. Он был ярким, узорчатым.       «Я думал, их уже никто на стены не вешает…», — он сделал несколько шагов к дивану и случайно врезался в журнальный столик.       Он был небольшим и аккуратным, выкрашенный белым, с минималистичным дизайном и немного дешевым пластиком заместо стекла. Весь этот столик был заставлен кружками со следами предположительно кофе, а между ними валялись листочки, исписанные неразборчивым почерком. Пластиковые же вилки из заварной лапши стали интересным дополнением.       «А я думал, что он очень аккуратный человек и с каким-то изящным подчерком. Так даже интереснее», — подумал Хёнджин, начиная попытки вчитаться в написанное. — «"Апоитод"…Это ещё что такое? Ещё и цифры с миллиграммами… Интересно».       Продолжить разнюхивать у Хёнджина не получилось. Сбоку от себя он уже услышал этот спокойный мурлыкающий голос.       — Не стесняйся, садись. Или так читать неудобно? — усмехнулся Минхо, убирая весь свой мусор.       А ведь Хван и не знал, что хоть кто-то может за один раз унести столько и не уронить ни одну кружку или даже листик по дороге. Сегодняшний день для юноши стал днём открытий. Минхо же вышел из гостиной, и через какое-то время послышался громкий звук, как все эти вещи выставляются где-то на кухне. Следом же в тишине квартиры прозвучали довольно забавные «пам-пам-пум» и Хёнджин просто не мог не улыбнуться. Фотограф казался ему раньше сплошной загадкой. Он был словно вырезан из драгоценного метала каким-то секретным мастером, которого разыскивало полмира. Он был словно человек без недостатков. Он представлялся тем, кто всегда знал, как лучше и как правильно, хоть ни в чём из этого Хван бы с ним никогда не согласился. Он был тем, кто держал всё под контролем. Но Хёнджину и реальность вполне нравилась. Юноша был даже больше рад, что Минхо оказался немного рассеянным дурачком, который забывает о делах и простых обязанностях. Как бы громко это не было сказано со стороны парня, который даже свою комнату не мог держать в чистоте.       — Ты что, думал всё это время, что я маньяк? — таким стал первый вопрос Минхо, когда он вернулся в гостиную.       — Нет, — очевидная ложь от ничего не ожидавшего Хвана.       — Врёшь, — рассмеялся фотограф. — Ох уж, мой милый «Дориан», ты так наивен. Обычно, чувствуя опасность с таким количеством звоночков, люди хотя бы хотят убежать.       — Хватит уже, — закатил глаза Хёнджин, откидываясь на скрипучий диван. Всё-таки он был стар ровно настолько же, как и всё в этом доме, пятиэтажке, городе.       — У меня просто аптечки с собой не было, — улыбнулся Минхо, отходя к шкафу возле письменного стола. — Можно было тебя домой послать, но ты ведь опять ничего не обработаешь. Ты так всегда делаешь, — говорил фотограф, стоя к нему спиной и доставая какую-то коробку внушительных размеров с полки.       Он был прав, но Хёнджин признавать этого не хотел. Раньше такое попустительское отношение к своему здоровью его не особо волновало. Возможно, всё было потому, что все вокруг не думали об этом, как о чём-то серьёзном. А теперь от услышанного ему стало немного стыдно. Раньше про его раны никто не говорил в таком тоне, разве что родители, которых он слушал вполуха.       — Почему тебя это вообще волнует? — наглость была его основная маска, без неё он бы давно погиб.       — От этого умирают, — спокойно произнёс Минхо, садясь рядом с юношей.       И почему-то Хёнджина эта простота так поразила, что он уже и не мог сказать что-то против. У человека нет никаких причин о нём так заботится, помимо того, что он может умереть, и в этом была очередная загадка Ли Минхо. Складывалось впечатление, что у него вообще нет причин для какого-либо действия, но при этом и такого будет достаточно, чтобы что-то сделать. И всё это просто не складывалось в голове Хвана и при этом отдавалось какой-то неизвестной и странной болью под ребрами, так похожую на тревогу перед тем, как зайти в тот большой и страшный гараж.       Хёнджин не мог ничего сказать, только все синяки и ссадины на его теле начали неожиданно болеть сильнее, чем раньше. Как будто кто-то нажал на невидимую кнопку и заставил тысячу камушков проехаться по юноше. Чувство это было не самое приятное, но он спокойно продолжал сидеть, наблюдая за фотографом. Минхо же раскрыл аптечку, что была заполнена до краев различными препараты, назначение которых в большинстве своём Хёнджин и не знал.       — Вы что, здесь все ипохондрики? — решил разрядить обстановку Хван, когда Минхо уже измазывал перекисью ватку.       — Здесь нет не нужных лекарств, — произнёс фотограф и приложил ватку к разбитой губе юноши.       Хёнджин сразу же зашипел. Получать в драке было больно и неприятно, но боль на этом никогда не заканчивалась, а продолжалась до самого выздоровления. Обработка ран же являлась лишь одной из её вспышек, и не провоцировать её было ещё одним трусливым решением Хвана.       Со ссадинами Минхо закончил довольно быстро. По крайней мере, на лице. Теперь он готовился перейти к синякам и для этого уже достал мазь от ушибов. И промолчать Хёнджин просто не мог.       — Не знал, что этим кто-то реально пользуется.       — Не знал, что это что-то странное, — его спокойный голос заставлял отвлечься от всего на свете и не замечать ничего странного. Хёнджин же и без того смотрел на свои колени, только чтобы не встречаться с этой хитрой парой глаз, и просто не мог не заметить, как чужая ладонь уложилась на них. — Где-то ещё болит?       Этот вопрос явно не предполагал ответа, ведь в следующую секунду фотограф сильнее сжал ладонь, заставляя юношу почти вскрикнуть. Хван прекрасно знал, что его коленка была в убитом состоянии, и по количеству раз, сколько он проехался ею по асфальту, там творилось полнейшее «мясо». Но снимать штаны перед этим парнем он не собирался. Это было слишком смущающе, а о другом способе он и не подумал.       — Полапай меня, ещё и узнаешь, — огрызнулся Хёнджин, пытаясь скрыть всё смущение.       — Стоит ли? — Минхо снов сжал его коленку, и на этот раз реакция была ярче, даже гордость не уберегла Хвана от того, чтобы ухватить фотографа за запястье, пытаясь остановить.       Тот же ничего не сказал, только тяжело выдохнул и стал поднимать штанину спортивок, аккуратно, стараясь лишний раз не задевать и так ноющую рану. Коленка оказалась и правда в не лучшем состоянии и больше походила на кровавое месиво, но Хёнджин уже привык к такому и не удивлялся тому, что в этих местах у него уже начинают оставаться шрамы. Минхо же, наоборот, растерял всё своё спокойствие и нахмурился, а потом встал и вышел из гостиной. Хван только с непониманием наблюдал за действиями фотографа и ждал. Совсем скоро он вернулся с полотенцем и бутылкой воды. Заметив непонимание в глазах Хвана, парень объяснил:       — Нужно сначала промыть раны.       Хёнджину эта идея не нравилась, но протестовать он не стал. Минхо обернул ногу юноши полотенцем с другой стороны и принялся лить воду на рану. Реакция себя долго ждать не заставила. Огромную ссадину сразу же будто огнём опалило. Хёнджину далось большими усилиями, чтобы не дернуться или даже не взвыть, а ведь это была всего лишь вода.       — Больно? — фотограф немного даже пытался успокаивать Хвана, поглаживая того полотенцем по колену. А может быть, он просто убирал лишнюю влагу.       Хёнджин же на это лишь кивнул, и вместе с этим на губах Минхо заиграла лукавая улыбка.       — Давай поцелую тогда.       — Да пошёл ты, — под смех фотографа юноша только не сильно оттолкнул того в плечо, но ногу не убирал.       — Не дуйся только, — до сих пор тихо хихикая, говорил Минхо.       Дальше он снова вооружился ваткой и перекисью. Щипало ужасно, но Хёнджин героически терпел, сжимая рукава своей ветровки. Как бы неприятно не было, юноша не издавал ни звука, и за это его подбадривали лёгким потиранием голени, от которого он покрылся мурашками до самой макушки.       В завершении Минхо достал из аптечки пачку пластырей с подписью «для детей». От этого замечания Хёнджину оставалось только закатить глаза и ждать, пока парень, пригнувшийся к его ногам, не закончит.       Ситуация казалась Хвану ужасно странной. Он продолжал убеждать себя, что ненавидит этого человека, но приходилось с таким трудом останавливать себя от мягкого прикосновения к макушке. Чтобы избавиться от этого чувства, Хёнджин мог только отвернуться и начать буравить взглядом стену. Она была пустой, но ощущалась так, словно там должно бы что-то быть или когда-то было. Этот дом был похож на своих жильцов — хранил слишком уж много тайн.       Минхо же выбирал этот несчастный пластырь слишком тщательно. Хёнджин даже начинал торопить парня. Тот же только злобно предупреждал, что ещё и на «мордашку» ему что-то подберёт тогда. В итоги на коленке Хёнджина оказался светло-розовый пластырь с пятнистыми котами.       — Пока так оставим. А теперь все синяки обрабатывать будем. Готовься, — усмехнулся Минхо и взялся за мазь, выдавливая её на ватную палочку.       Фотограф и до этого сидел слишком уж близко к юноше, но теперь между ними было самое минимальное расстояние. Они сидели практически вплотную, и Минхо усугублял всё тем, что ухватил его за подбородок, придвигая ещё ближе лицо Хвана. Тот хотел бы отвернуться, только бы не видеть настолько близко чужое лицо. Только бы непроизвольно не рассматривать это самое лицо, прямой нос, приоткрытые губы, которые были покусанными, но выглядели всё равно мягкими, прямые брови, скулы, что при каждой улыбки виднелись всё лучше. Но всё это нельзя было предотвратить, ведь чужая рука, холодная, но нежная, держала крепко. Всё было ради удобства, но сердце Хёнджина билось слишком быстро.       — Бу, — выдохнул Минхо и провёл ватной палочкой с мазью.       Хван вздрогнул и не совсем понимал — это от странного действия парня или от холодка мази.       — Ты дурак, — на это фотограф только усмехнулся и продолжил растирать препарат по его щеке.       Сейчас его пальцы казались немного сухими и не такими уж ледяными, они скорее охлаждали кожу, распалённую чужими ударами. Это были пальцы, к которым хотелось ластиться и прочувствовать каждое их прикосновение, но Хёнджин не мог себе в этом признаться. Его раздражала даже сама мысль об этом. Хотя всё чаще он хотел бы заменить это слово на «пугало».       Он много чего боялся. Боялся высоты. Боялся пауков, которые постоянно выпрыгивали на юношу из самого тёмного угла. Боялся, что его оставят. Боялся, что не найдётся в этом мире хотя бы одного человека, который бы его принял. Боялся остаться совсем одним. И при этом в ещё больший страх его бросало от возможности к кому-то привязаться. Любить кого-то намного больше, чем ему могли дать этих чувств. Но на ряду с этим он боялся потерять и эти нежные прикосновения к его кожи.       Минхо покончил с щекой довольно быстро, и на лице оставался всего один синяк возле виска. Он был не таким большим, но уже значительно потемнел и болел ровно также, подпитываясь каждым мимическим движением, расползаясь волнами по всему телу.       Фотограф нахмурился, как только убрал челку юноши, и лучше рассмотрел раны.       — У кого только рука поднимается тебя бить, — тихо сказал Минхо, а его дыхание небольшой дрожью оседало на коже Хёнджина.       Ли вооружился ватной палочкой и принялся точечно наносить мазь. Каждое новое движение заставляло Хвана хмуриться от боли. Оказалось, что этот синяк больнее прошлого в несколько раз уж точно и сдерживать ойканье, уханье и подобные звуки, провоцировавшиеся неприятными ощущениями, стало сложнее. Минхо не спешил останавливаться и только старался как-то поддержать юношу, перемещая вторую руку на щеку того, поглаживая. Помогало это слабо, но заставляло краснеть знатно. Хёнджин хотел бы думать, что это всё от злости и негодования, но уже понимал, что дело в чем-то совершенно другом.       — Вот и готово, — сказал Минхо и немного отодвинулся, продолжая прикасаться кончиками пальцев к лицу парня.       Хёнджин подумал, что это значит конец «пыток» и в тот же момент максимально отодвинулся от фотографа. В этот же момент он начал искать что-то более интересное в интерьере комнаты, чем лицо напротив.       — Спасибо тебе, — буркнул Хёнджин, но ответа на это не последовало, поэтому Минхо не оставлял ему выбора, кроме как посмотреть на него.       Как только юноша повернул к нему голову, то встретился с парой внимательных глаз, и это слишком напоминало их первую встречу. Даже горло сжалось, будто бы перед новым приступом, которые постоянно обострялись после курения. Но сейчас Хёнджин просто не мог дышать, а только хлопал ресницами без возможности и желания отвернуться.       — Расстёгивать свою куртку не собираешься?       Этот вопрос ставил в ступор, и Хвана нахмурился.       — Зачем?       Он прекрасно понимал и без объяснений, к чему это было. Рёбра юноши были расцелованы луной, её холодными и болезненными поцелуями, которые так и стремились добраться до сердца, разбивая кости вдребезги.       Синяки были ужасны, он прекрасно это знал, даже не смотря на них, а увидеть их было почти ещё одной фобией. Это словно встретиться с ещё одной неприятной реальностью, в которой Хван никогда не был самым крутым, сильным и любимым. Реальностью, в которой его и не существовало вовсе. Он не хотел, чтобы кто-то ещё это видел. Особенно тот, кто сидел сейчас напротив.       — Тебе нравится, когда я сам всё делаю? — усмехнулся Минхо, совершенно не обращая внимание на беспокойство чужого лица или просто делая вид, что он ничего не видит.       Ли ничего не делал, но чувство опасности чужих прикосновений, особенно его, уже застряло где-то в голове Хвана. Просить дважды его не стоило, и он расстегнул олимпийку, пододвигаясь ещё немного дальше от парня. Снимать ветровку или футболку под ней Хёнджин не планировал, а Минхо и не торопил. Он только смотрел, ужасно внимательно и практически не моргая.       Всё его время, силы и чувства были направлены к одному человеку. Он, казалось, хотел запечатлить его всего и без фотоаппарата. Только на краях своего сознания оставить след, будто он был музыкой, которую записали на пластинку. И имя этому человеку было лишь одно — Хван Хёнджин. Вот о чём юноше говорил взгляд, которым на него сейчас смотрели эти глаза напротив.       Они молчали ещё с минуту, продолжая свою игру в гляделки, а потом Минхо начал двигаться. Он снова придвигается настолько близко, что Хёнджин мог услышать, как он дышит. А вот сам Хван уже и не мог дышать полной грудью. Он совершенно не привык находиться к кому-то настолько близко и не в пылу драки, а Минхо-то уже поднимал его футболку. Делал он это ужасно аккуратно, чтобы не задеть даже самый маленький кусочек синюшной от ударов кожи.       Минхо был удивительно нежным и аккуратным в своих действиях, а Хёнджин уже вдавливал живот в позвоночник, предвкушая касания шершавых холодных пальцев. И они происходили. Короткие, бережные. Это был просто осмотр на гематомы, бутоны которых распускались на теле юноши своим сине-фиолетовым с примесями желтизны цветом.       Минхо молча рассматривал чужие раны, и чем дольше он смотрел, тем больше съезжались его брови. Ему явно не нравилось, что он видел, но для Хёнджина он надел свою самую спокойную маску и улыбнулся, будто ничего и не было. Будто его кожа была идеально чистой и без единого шрама, следа уличных драк.       — Ты прекрасен, — Минхо читал Хёнджина, как открытую книгу, он видел все его переживания и самые потаённые мысли, будто они транслировались у юноши на лбу. И этим он пугал, раздражал и заставлял верить.       Минхо легонечко толкнул Хвана в плечо, укладывая на подушку, спрятанную у подлокотника. Тот же совершенно не сопротивлялся, он просто не мог прекратить смотреть в эти глаза напротив, такие тёмные и глубокие, будто ущелья, в которые он сорвался и неумолимо падал на дно.       — Я буду осторожен, — тихо произнёс Минхо и принялся обрабатывать синяки Хёнджина.       Каждое прикосновение отдавалось для юноши болью, которая сразу же смешивалась с нежностью, исходящей от этих рук. К ним хотелось тянуться. Их хотелось оставить навсегда прижатыми к рёбрам, чтобы никогда больше не было так больно, чтобы его никто не трогал, чтобы Хван просто почувствовал себя в безопасности.       Хёнджин не мог долго смотреть в глаза Минхо просто потому, что не мог контролировать жар своих щёк. Именно поэтому он прикрыл свои веки рукой так, чтобы не было видно и большую половину лицо. Для фотографа был открыт лишь плоский живот, на котором местами проглядывался пресс.       — Я бы заснял тебя всего, — неожиданно послышался шепот прямо у его ухо, от которого с губ Хёнджина сорвался резкий выдох.       — Ты уже закончил? — голос предательски дрогнул, и юноша совершенно не понимал, отчего и в какой момент он растерял всю свою ненависть.       — Да, закончил, — Минхо слегка дёрнул руку Хвана, чтобы тот, наконец, убрал её с лица, но тот не спешил, — осталось только лёд приложить.       Хёнджин одним движением поднялся и отсел на дальнюю часть дивана, натягивая футболку обратно и застегивая олимпийку под самое горло. Он делал вид, будто не смущён, будто его сердце не бешено стучало, а дыхание совсем не спирало, как при его приступах.       — А ты вообще найдешь этот лёд в своём бардаке?       — Теперь ты решил меня постебать, — Минхо смеялся, почесывая макушку и расправляя длинную челку. — А если не найду? Что сделаешь? Поможешь убраться?       — Почему бы и нет?       Фотограф явно впал в ступор от такого серьёзного и честного заявления Хёнджина, но вида старался не подавать. Он долго смотрел на юношу, а потом улыбнулся, смущенно, с неловкой усмешкой. До этого Хван не видел его такой реакции и поэтому отвернуться просто не мог. Он хотел запомнить каждую черту лица напротив, каждую его новую эмоцию, ведь Минхо был загадкой-пазлами, которые постепенно проявляются.       — Хорошо, оставим уборку на другой раз.       «А другой раз будет?» — Хёнджин и сам не понимал, в чём были его сомнения. Возможно, он не был уверен в том, что этот чудик снова потащит юношу в свой дом, а в том, что его собственные страхи помешают принять такое приглашение.       А потом стало очень тихо. Говорить им было не о чем, и обычно в такие моменты они и не пытались искать новые темы, а просто сидели рядом, слушая шелест ветра или лепет дворовых ребят. Сейчас в квартире не было никаких отвлекающих звуков, только чужое ровное дыхание и стук собственного сердца Хёнджина. Он не знал, почему так переживал и в какой момент это началось, но юноша хотел, чтобы это скорее закончилось.       Хван стал бегать глазами по гостиной, пытаясь уцепиться за хотя бы какую-то другую деталь, чтобы о ней заговорить. Он снова осмотрел пустые жёлтые стены, стеллаж, заставленный хрустальной посудой и дешёвыми статуэтками из ближайшего магазина «для дома». Хотя иногда мелькали и какие-то экзотические фигурки и открытки из различных стран, приставленными к стенке, как смертники. Но ничего из этого не подходило для настоящего разговора. Гостиная дома Хвана выглядела практически также, за исключением меньшего количества пыли и того, что каждый уголок был заставлен семейными фотографиями и подарками воспитанников матери. Она у него работала в детском саду и поэтому часто приносила что-то от «своих детей». Она всегда была очень доброй, только вот среди всех этих поделок, всему, что было сделано Хёнджином, места не находилось. Впрочем, он никогда и не мог сделать что-то достаточно красиво.       Хвану показалось, что встав, он сможет увидеть больше, поэтому он это и сделал. Юноша по привычке засунул руки в карманы и в этот же момент нащупал там то самое маленькое синее колечко и чупа-чупс. Он достал только кольцо и начал разглядывать, будто вообще в жизни не видел подобного.       Хёнджину не часто что-то дарили, но такие странные подарки он уж точно не получал. Эта было обычное пластиковое колечко, в котором не было ничего особенно, но отчего-то выбросить его не хотелось. И это тоже пугало Хёнджина.       — Ты так часто дерёшься, но постоянно избит. Ты хоть когда-то выигрываешь? — эта фраза Минхо звучала как насмешка, но его голос слишком уж разил беспокойством.       А ведь Хёнджин и не заметил, как парень встал. И не заметил бы, если бы эти пальцы, которые уже перестали быть такими холодные, не забрали это колечко из рук юноши. Тот же не особо и сопротивлялся, смотря на спокойное лицо Минхо.       — А какой смысл победы, если она будет такой же болезненной? — эта была мысль, которая стала самой собой разумеющейся для Хвана, и он даже не знал, когда она появилась.       — А с чего ты это взял?       Юноша никогда не поддавал сомнению слова старшаков или родителей, поэтому и сейчас даже мысль об этом являлась странной. Хёнджин ничего не ответил, только смотрел на Минхо глазами, полными непонимания.       — Понятно всё с тобой, — усмехнулся фотограф и взял чужую ладонь. — Смотри, это кольцо будет твоим обещанием, что с этого момента ты будешь либо убегать, либо защищать себя до конца.       Хёнджин наблюдал за тем, как Минхо одевал на его безымянный палец это колечко и почти не дышал. Он даже ещё не до конца понимал, что происходит и что это всё значит для него.       — Хорошо? — не услышав ответа, спросил этот чудик.       — Хорошо, — у Хвана и не было иного варианта ответа, ведь снять кольцо он уже не хотел.

***

      После этого всё шло вроде бы как обычно, но при этом поменялось всё. Хёнджин теперь большую часть времени находился либо дома, либо с Минхо. С уже бывшими друзьями он связаться не пытался, хоть возможность такая и была. Вся ситуация была ясна как день, и дополнительно убеждаться в том, что они просто бросили его, Хван не хотел. Впрочем, они сами тоже не горели желанием поддерживать контакт с юношей. Во время некоторых прогулок с Минхо Хван замечал эту парочку где-то вдалеке, внимательно наблюдающими за ним. Даже с внушительного расстояния он мог прекрасно понять, какого мнения они о его новом друге. Но волновало их мнение сейчас Хёнджина в самой меньшей степени.       И всё это было странно, ведь совсем недавно основным критерием поведения для него было одобрение окружающих, то есть друзей и таких же гопников. Совсем недавно Хёнджин был готов полностью сломать себя, только бы подделать себя под их стандарты, только чтобы быть принятым. Это ведь очевидное желание каждого человека, и в нём не было ничего плохого, даже когда юношу размазывали по стенке, а на полу оставались внушительные капли крови из разбитого носа. Тогда он просто считал, что другого пути у него и не было, а теперь оказалось, что его может принять человек, олицетворяющий собой спокойствие и уют. В этом человеке не было агрессии, раздражения, злобы, в нём было только безмерное искусство. Хёнджина это привлекало и пугало одновременно. Этот путь был ему незнаком, а оттого и страшен.       Проводя время вместе с Минхо и слушая его рассказы про фотографию, ракурсы, цветокоррекцию и всё в этом роде, Хван вспоминал годы в театральной школе. Тогда он любил сцену, любил выступления, любил преображаться всё в новые и новые образы, и каждый был испытанием, на которое юноша шёл с радостью. Но это время уже в прошлом, как бы Хёнджин его не любил. А воспоминания о нём были лишь очередной глупостью.       Сегодняшний день был обычным. Хван не смог долго оставаться в квартире, выходной у отца вызывал лишь новые ссоры, которые неизменно закончатся обидами и не озвученными извинениями. Именно поэтому он и гулял. У него не было цели, он просто шёл, а в голове была лишь мысль об одном определённом человеке. Возможно, он уже и стал целью Хёнджина. Но он предпочитал врать даже себе на этот счёт.       Юноша бродил по давно знакомым улицам, которые сейчас открывались ему по новому, будто всё время до этого он спал. И, пожалуй, Хвану нравилось это чувство. Вот только найти Минхо ему так и не удалось. Этот чудик обладал удивительной способностью пропадать так, что найти его нельзя было до того, как он сам не приходил. Хёнджина это удивляло, восхищало и ужасно раздражало.       Сейчас он находился недалеко от гаражного кооператива, и без жалости на эти старые ржавые коробки взглянуть было невозможно. Теперь Хван и не понимал, как мог всю жизнь бояться таких развалюх.       — Эй, — за спиной раздался знакомый и раздражающий голос. За столько дней Хёнджин и забыл, как пискляво говорит этот коротышка.       Делать целью своих блужданий эту парочку юноша не хотел, от того и останавливаться не собирался. Вот только чужая крупная рука уже вцепилась в его локоть.       — Хёнджин, нужно поговорить, — этот большой парень звучал спокойно, но это было совсем не как у Минхо. Это не было настоящим спокойствием, а скорее безразличием к будущему. Наверное, тогда и голос самого Хвана звучал также.       — Зачем? Я уже всё давно понял.       — Ты понял всё неправильно! — снова влез коротышка.       — То есть ты не крал зажигалку у того упыря и не обвинял меня в этом?       Парень сразу же стушевался. И это было естественно, ведь клептоманом он был знатным, а вот для вранья мозгов у него не хватало. Да и отрицать ему смысла не было, ведь всё было и так ясно, как день.       — Я думал, ты меня поймёшь. Я хотел поговорить с тобой, — он был удивительно жалостливый, а значит, что-то хотел получить.       — Ты хочешь извиниться? — прервал его Хёнджин. Он и так знал, что парень не хочет этого делать, но смотреть, как недоумение на его лице превращается в надежду, было для юноши даже забавно.       — Да, — коротышка сделал паузу, а его молчаливый друг лишь стоял за спиной того, как оберегающая стенка. — Прости меня, друг.       — Хорошо. Я тебя не прощаю, и извинения твои мне не нужны, — Хёнджин просто закатил глаза и смотрел на него сверху вниз во всех смыслах. — Понятия не имею, что тебе от меня нужно, но до этого мне уж точно нет дела. Прощай, «друг».       Хёнджин уже собирался уходить, но снова этот коротышка его не отпускал. На этот раз это было совсем не жалкое предложение примирения, а открытый толчок в плечо, а точнее — куда-то ниже, до куда он достать мог.       — Это всё из-за этого фотографа?! Как познакомился с ним, ты изменился! Что, пристрастился к голубой романтике?!       — При чем здесь вообще Минхо, — усмехнулся Хёнджин, отталкивая чужую руку. — Просто решил начать говорить, что думаю. И знаешь, я даже понятия не имею, как тебя зовут, несчастный воришка. А знаешь почему? Потому что мне плевать всегда на это было.       Хван не был хорошим человек, которым хотел всегда казаться. Он просто хотел быть с теми, кто его признавал, но это ведь не значило, что он должен был для них делать тоже самое? Он был эгоистом, но и эти ребята ничем от него и не отличались. На самом деле Хван не злился уже на них и вообще не испытывал бы ничего по этому поводу, если бы они так и продолжили держаться на расстоянии. Теперь же все, что он держал внутри, просто вырывалось наружу сплошным мерзким гнилым потоком.       Хёнджин уже начал уходить, когда в его скулу влетел кулак. Это было вполне ожидаемо после подобных слов. Вот только он совсем не ожидал увидеть перед собой того человека с жуткой улыбкой.       — Давно тебя не видел, — произнёс он это так, словно на лице Хвана по его вине сейчас вовсе не темнел очередной синяк.       — Прости уж, надоела ваша игра в крутых бандитов, которые ради забавы избивают каких-то школьников, — Хёнджин расправил плечи, на его руке тяжелело кольцо, из-за которого он не мог снова стать просто жертвой, удобнее группируюсь под ударами. — Что ты от меня хочешь вообще?       — Смелым ты стал, — усмехнулся мужчина. — Ничего мне от тебя не нужно, просто нравится красивые лица делать не такими уж красивыми. Особенно приятно это делать, когда этот человек не сопротивляется.       И теперь всё точно встало на свои места. Хёнджин боялся, что от сопротивления будет хуже, но как раз бездействие и губило его в итоге. Злило это осознание ужасно, вот только своя собственная глупость раздражала его ещё больше. Теперь он не смотрел на этого человек с жуткой улыбкой, ведь он никогда не был самым сильным, как хотел казаться, а просто выбирал слабых, значит и взгляда он больше и не был достоин. А вот тот спокойный парень, от острого хладнокровия которого можно было и порезаться, казался сильнее, и как раз это и проявлялось в его безразличии.       — Вот оно как, — Хёнджин улыбнулся и со всей силы проехался по лицу мужчины.       Он испытал эйфорию от этого, будто старые и тяжелые оковы начинали наконец падать с его рук. Ответ, конечно, не заставил себя долго ждать, но он больше не испытывал тот страх, как раньше, он не цепенел от каждого движения этого человека. Теперь он чувствовал, что мог противостоять тому, что было его кошмаром долгие годы.       Хёнджин старался бить как можно больше по коленям и ногам, ведь кто первым упадёт, тот и продержится меньше всего. Упал — умер, всё просто, чужие ноги никогда не бывают добрыми. Хван знал это лучше всех и совсем не понаслышке. Мужчина, конечно, не бездействовал, но юноша будто и не чувствовал эти бесчисленные удары по корпусу, адреналин от этой ситуации притуплял боль. Потом он будет очень страдать, но сейчас юноша улыбался. Его бунт придавал ему сил.       Только сейчас он понял, что никогда и не бунтовал по-настоящему. Всё, что было раньше, — это лишь чьи-то чужие мысли и идеи, которые вбивались ему в голову, теперь-то он мог делать то, что хотел.       Мужчина сдался. Мужчина упал. Для Хёнджина это не стало стопом даже в тот момент, когда на его и без того красных кедах осталась чужая кровь. Он никогда не считал себя благородным по настоящему, возможно очень бы хотел, но в момент отмщения останавливаться он не хотел, как никто и не хотел, когда он сам был на этом месте. Возможно позже он в себе разочаруется, но это случится только позже.       Остановили его чужие руки на корпусе. И спокойный голос где-то над макушкой, который так походил на Минхо, но при этом и схожести не было совсем. Этот голос звучал спокойно, но при этом ужасно холодно, человеку, которому он принадлежал, было совершенно плевать.       — Успокойся. В тюрьму же ты не хочешь.       Хёнджин удивительно быстро успокоился, только дыхание всё не мог привести в порядок, продолжая жадно заглатывать воздух, будто рыба, которую выкинули на берег. Парень же, заметив, что Хван успокоился, склонился над мужчиной, проверяя того на быструю руку.       Хёнджин решил оглядеться, пока переводил дух. И с ожидаемой усмешкой заметил, что этой парочки друзей уже и след простыл.       «И всё же крысы бегут первыми с корабля», — Хвану хотелось смеяться от этого, но делать это было больно, лёгкие расширялись и сжимались до удивительных размеров. Он и не понимал, как ещё дышит.       В это же время парень помог подняться и опереться на себе мужчине уже не с такой жуткой улыбкой. Он почти собирался уходить, но вдруг повернулся к Хёнджину, и, кажется, на один миг его голос ощущался не таким уж безразличным.       — Передай Минхо мои пожелания здоровья его матушке.       Хван и не сразу осознал, что его попросили сделать, точнее, он слышал слова, понимал, но странность всей ситуации будто не до конца до него доходила. Именно поэтому он отвечал скорее на автомате.       — А от кого передать?       — Скажи, что от старого друга, — парень улыбнулся, и улыбка его была почти как у Минхо, что вводило в странный ступор.       — Ладно.       — Удачи тебе, — последнее, что сказал парень и больше не останавливался, тем более не оглядывался.

***

      Хёнджин и сам не понял, как оказался у того самого подъезда, где впервые встретил Минхо. Было странно, что он так часто приходил к этому месту, даже когда ждать здесь было некого. Хван уже начинал верить в судьбу и в то, что всё было не просто так. А ведь раньше он совсем не думал, что является фаталистом. Хотел бы он, конечно, верить, что его жизнь в его руках, но до этого дня он считал, что она скорее во всеобщих объятиях людей вокруг. Но теперь он думал, что и сам мог что-то изменить.       Лавочку давно не красили, и, как правило, на ней сидели разве что алкаши да птицы с бродячими котами. Первых Хёнджин замечал крайне редко, а вот второго соседства он был в целом и не против. К тому же птицы слишком боялись людей, чтобы бороться за эту ничтожную территорию. Разве что насрать могли в отместку за отнятое место или просто от страха.       Хёнджин занял своё уже привычное место под подъездом. Солнце светило прямо в глаза, но это не доставляло особого неудобства, ведь позволяло отвлечься от боли, которая растекалась по телу от ран, синеющих под одеждой. Юноша просто закрыл глаза и развалился на лавочке. Тихий прохладный ветер раздувал блондинистую челку, и теперь он чувствовал себя хорошо. Хёнджин думал, что теперь-то он выиграл билет в «счастливое будущее», хоть ещё и совсем не знал, как оно должно будет выглядеть. Разве что от мыслей об этом в голове сразу собирался образ Минхо.       «А кто мы вообще друг для друга?» — эта мысль не была похожа на истерику или то, чтобы спрашивали с криками и слезами, а скорее походила на интерес, когда находишь странный шрам на своём отражении. — «Точно не знаю, но уж точно не друзья».       Удивительно, но от этой мысли ему не было страшно, тревожно, и она вовсе не раздражала. От этого было просто спокойно, он будто, наконец, сложил свой собственный невидимый пазл. Минхо, конечно, всё ещё продолжал быть сплошной загадкой, но теперь Хёнджин был полностью уверен, что это всего лишь вопрос времени.       Хван не знал, что он точно испытывал к этому фотографу, но он точно знал, что рядом с ним мог пойти куда угодно и чувствовать себя собой. Он думал, что теперь уж точно нашёл того, кто его поймёт.       Мысли о том парне, который явно знал Минхо, были тёмными и накрывали голову юноши, как мазутные пятна море, но пока он довольно неплохо мог их игнорировать. Конечно же, так продолжится и до того момента, как он не передаст его слова. Но а пока ему было о чем задуматься. И в его памяти возникли эти тёмные кошачьи глаза, которые постоянно были направлены на Хёнджина, которые в каждый из этих разов прям светились от какой-то явно яркой эмоции. И каждый раз, когда Хван заглядывал в них, у него в голове появлялась лишь одна мысль, и это была любовь.       Вдруг Хёнджин почувствовал, будто что-то закрыло солнце, и поэтому открыл один глаз. Над ним стоял Минхо, зажав уже тлеющую сигарету в губах и держа над лицом юноши ладони. Они смотрели друг на друга долго и молча. Фотограф улыбался, хоть это улыбка и была практически незаметна, только уголками губ. Он не выглядел так, словно ждёт начала разговора со стороны Хвана. Хёнджин же и не хотел что-то говорить или слушать, ему вполне достаточно было просто смотреть на этого модника в гавайской рубашке.       — Снова подрался? — Минхо стал улыбаться ещё шире, но руки убирать не планировал.       — А если скажу, что нет? — Хёнджин тоже улыбался, а ведь он и не заметил, в какой момент начал так часто показывать себя таким радостным.       А ведь раньше он и не подозревал, что всего лишь один человек мог так сильно изменить его жизнь и былые привычки. Раньше он думал, что и забыл, что такое улыбка.       — То я очень удивлюсь, — усмехнулся Минхо.       Весь этот диалог был лишь одним большим дежавю. Вот только позитива в нём было намного больше, чем раньше. И Хван был вполне доволен.       Они снова молчали, всматриваясь в глаза друг друга. Сейчас они будто достигли того момента, когда молчание было не таким уж и страшным моментом, будто они могли говорить и без единого слова. По крайней мере, Хёнджин ощущал все такие моменты именно так.       И вот чужая сигарета дотлела до фильтра, а значит, пришло время и пропажи небольшой тени. Минхо вытащил сигарету и выдохнул дым над головой юноши, но это не помешала ему раскашляться во всю. Лёгкие накрыло неприятным зудом, а рёбра от прошлых ударов болели, а возможно, в этом всём был виноват этот кашель, который никогда не заканчивался. А с долгим безответственным поведением Хвана в сторону здоровья он снова становился сильнее.       Минхо выбросил сигарету и снова навис над Хёнджином. Он не отводил взгляд никогда, даже когда юноша специально хмурился, проверяя что-то. Минхо был готов смотреть в эти глаза хоть ближайшую вечность, не отходя и на миллиметр от этой лавки.       — Я выиграл, — наконец произнёс Хван.       — Молодец, — пожал плечами Минхо.       — И это всё?       Фотограф рассмеялся, а потом потрепал юношу по голове. Он сел рядом с Хёнджином, доставая свою «скорую помощь» из сумки. Кажется, за время знакомства с Хваном он научился обрабатывать раны намного быстрее и аккуратнее. Но вряд ли он с этой целью знакомился с юношей. Он-то, в свою очередь, уже успел привыкнуть к поразительному количеству милых пластырей у Минхо, один из которых уже оказался на его скуле.       — Прогуляемся? — спросил этот чудик, когда сложил аптечку обратно в сумку и, не делая вид о возможности выбора, уже поднялся с лавочки.       Они пошли дальше от небольших пятиэтажных домов. Чем дальше уходили от так называемого «центра», тем разнообразнее по высоте становился пейзаж. Только в этих местах природа выигрывала своими размерами, ведь дома в этой части города были высотой в парочку этажей, а иногда проскакивали и вовсе крохи. Одноэтажные деревянные домики — отголоски деревни, которой когда-то был этот городишка. Деревья же заменяли здесь небоскребы, в которых жили не людишки, а какая-то живность. Что, впрочем, не сильно и отличалась от них. Они тоже вечно спешили, бежали куда-то и неизменно быстро умирали.       Так парни и пришли к аллее, завершением которой был площадь, где собиралась большая часть молодёжи. Это место было наиболее чистым, даже мусорные баки вывозились вовремя, а лавочки были наглухо приварены, чтобы никто не смог их унести. Но при этом зелени здесь было больше, чем где-либо ещё в городе. Здесь бурлила жизнь со всех сторон.       — Знаешь, а ведь я никогда и не думал, что смогу пойти против этих людей, — Хёнджину очень хотелось выразить все свои мысли словами, он так устал молчать. — Я правда был уверен, что моё безмерное принятие делает мне лучше. Я ошибался. Когда хорошенько врезал этой блядине, стало легче даже дышать, — посмеялся юноша с собственной иронии.       — Так и знал, что ты не полностью используешь свой протестный потенциал, — заявил Минхо, выслушав пламенную речь Хвана.       — И что это вообще значит? — усмехнулся он, чтобы подменить своё искреннее непонимание на шутку.       — Я считаю, что ты тот, кто может пойти против всех, только если захочешь, что ты намного большее, чем глупый гопник, — терпеливо объяснил Минхо, двигаясь рядом и продолжая снимать природу вокруг, частью которой частенько оказывался и сам Хван. — Не понимаю, что ты в них нашёл.       — Мне казалось, что они знают, что для меня лучше, — усмешка, которая слетела с губ Хвана, была скорее грустная.       — Запомни, — Минхо повернулся к юноше, стараясь поймать чужой взгляд, но Хвану совершенно не хотелось смотреть в эти внимательные глаза, ведь они будто видели его насквозь, — никто, кроме тебя самого, не знает, что для тебя лучше. В конце концов, каждый чего-то хочет.       — Я ничего не хочу, — равнодушно пожал плечами Хёнджин, и фотографа этот ответ вовсе не устроил, ведь тот нахмурился.       — Вероятно, ты просто пока не понял, чего хочешь, но желания уже есть.       — Не знаю, — на выдохе произнёс юноша, ведь ему не особо нравилась эта тема. — Я до сих пор не знаю, кем хочу стать, когда вырасту, а ведь я уже вырос. Сейчас я продолжаю учиться на историческом факультете, а знаешь, что самое интересное?       — Что?       — Я терпеть не могу читать все эти исторические документы, — устало посмеялся Хван.       — Тяжелый случай, — пожал плечами Минхо и снова навел на того фотоаппарат, но следующий вопрос заставил вновь отпустить камеру.       — Вот, например, почему ты решил стать фотографом?       — У меня всё просто, — улыбнулся он и принялся за рассказ. — Мой отец художник, и мне всегда нравились картины, которые он писал, но, к сожалению или к счастью, отношения с красками у меня не заладились с самого начала. Представляешь, сколько бы раз я не брал кисть в руки, ничего не выходило, а процесс только бесил. Тогда я пошёл в фотографию, и это стало только моим искусством. Это стало тем, ради чего я дышал и просыпался по утрам. Это до сих пор остаётся смыслом моей жизни, кажется, и всего моего существования.       Эта речь поразила Хёнджина. Он и раньше предполагал, что Минхо был тем, кто готов отдаться своему творчеству полностью и без остатка, но услышать это лично от него было странно. Иногда фотограф казался слишком отстранённым, чтобы дышать хоть чем-то настолько сильно, как воздухом. Но в этом проявление Хван находил почти столько же понимания, ведь даже в самые радостные времена, когда полностью отдавался своими ролям, оставался спокойным. Просто потому, что так было намного проще.       В тот момент Хёнджин не знал, что ему ответить, поэтому до площади и парочки фонтанов они дошли молча. На удивление, последние даже работали, что происходило крайне редко. Вокруг бродило множество людей, а из динамиков доносилась приятная музыка, некоторые из прохожих даже останавливались, чтобы немного потанцевать. Юноше они показались милыми.       Парни стояли у бортика одного из фонтанов, когда Хван, наконец, нашёл, что ответить этому чудику.       — Я также думал про театр, а потом ушёл из него и жив пока, как видишь.       — Так вот почему ты выбрал Сибилу… — хмыкнул Минхо, не отрываясь от воды.       — Что? Решил стать моим Дорианом и ходить на все спектакли?       — Нет, — с усмешкой произнёс фотограф, всё ещё не поворачиваясь к юноше лицо, — не хочу так с тобой поступать.       Настала тишина, только шум воды из работающего фонтана нарушал её, а потом Минхо совсем невинно окликнул Хёнджина и брызнул в него водой, зачерпнув немного из этого самого фонтана.       — Какой ты подлый! — почти прокричал Хван и тут же начал смеяться.       Юноша повторил то же действия, а Минхо сглупил и даже отойти не подумал. А потом они принялись бегать вокруг каменного резервуара с водой, пытаясь как можно больше залить друг друга водой. В этом не было никакого злого умысла, а только странное, почти детское веселье. Они смеялись и носились друг за другом, пока их одежда становилась всё мокрее и уже липла к телу, но под жарким солнцем это было и не настолько неприятно.       В этот момент Хёнджин даже забыл обо всех своих ранах, синяках и боли. Он просто ловил момент и улыбался в ответ на ту улыбку, которую видел у Минхо. От этого на душе мгновенно расцветало что-то тёплое и приятное. И Хван совершенно не хотел это прерывать.       Их игры закончились, только когда Минхо неожиданно остановился и поймал в свои объятия Хёнджина, который подобного ну никак не ожидал. Парень оказался на удивление сильным и устойчивым, хотя с виду и не скажешь.       — Это моя любимая песня! — неожиданно почти закричал Минхо и потянул Хёнджина к центру площади. — Пойдем потанцуем!       Времени на отказ юноше не дали, он, словно тряпичная кукла, последовал за фотографом. Из динамиков разносилась какая-то популярная песня на французском или испанском. Хван не мог точно понять ни слов, ни на какой язык это похоже, но он точно знал, что ему она нравилась. А ещё ему нравилось, как резво Минхо под неё двигался. Это было просто дёрганьем под музыку, но оно было заразительным. Хёнджин и не заметил, когда они взялись за руки и начали двигаться в такт мелодии и друг другу. Ладони этого чудика были сухими и холодными, но отпускать их совершенно не хотелось. Хван, наоборот, оказался слишком уже близко, но тот не отходил, а значит, что всё было хорошо и правильно.       Они танцевали, смеялись, улыбались и шли вместе в обратную сторону. Они не держались за руки, но их руки были очень близки. Парни и не заметили, как им удалось прошататься по этим улицам до позднего вечера, когда солнце уже начинало спускаться за горизонт. Но ни один из них об этом явно не жалел. Сейчас они чувствовали себя хорошо.       Так, под удаляющийся шум оживленной площади, парни и дошли до уже знакомой и почти родной пятиэтажки, где и жил фотограф. Они притормозили на подходе к ней.       — Уже поздно. Пойдёшь домой? — Минхо будто хотел сказать что-то другое, но передумал.       Хёнджину же, мокрому и уставшему, совершенно не хотелось возвращаться к своей семьей. Ему было намного спокойнее с этим фотографом в прокуренном подъезде Ли, в его квартире, в которой пахло лекарствами. И первым фактом он никак не отличался от дома Хвана, но даже в этом был лучше. Именно поэтому юноша и не отвечал на вопрос.       — Хочешь остаться у меня на ночь? — наконец, сам спросил Минхо.       — Да.       «А потом и на всю жизнь», — мысль, которую Хёнджин просто не решился произнести.       — Тогда пошли, — махнул ему Минхо, уже направляясь в сторону подъезда.       И он пошёл. Вот только совесть немного стрельнула в сердце от воспоминания, что он так и не передал те слова странного парня. На самом деле он почти забыл об этом. К тому же и не подворачивалась удачная возможность это сказать. Они веселились. Они были счастливы, а этот разговор неизменно бы испортил всю атмосферу. И сейчас, начиная говорить, Хёнджин надеялся, что его не прогонят.       — Кстати, твой старый друг просил передать его пожелания здоровья твоей матушке.       Минхо замер на секунду, но сразу же продолжил путь.       — И откуда ты только его знаешь? — это был явно риторический вопрос, но Хёнджин решил на него ответить.       — Он один из тех гопников, с которыми я общался.       — А я-то думал, он хотел стать полицейским, — усмехнулся Минхо, уже открывая подъездную дверь.       Хван же хотел уже спросить про его мать, что с ней, чем она болеет, но у Ли была слишком уж хорошая чуйка, чтобы он позволил юноши произнести хоть слова.       — Хёнджин, не забивай голову. Это в прошлом, — Минхо улыбался, как и прежде, очень спокойно, и эта улыбка внушала доверия, несмотря на то, сколько в ней было тревоги.       И Хенджин кивнул, заходя в открытую дверь. Он хотел верить этому чудику.

***

      Ночь прошла. Она была тихой и спокойной, с забытым на столе чаем, проведённая на пыльном ковре гостиной, укрытая таким же старым пледом. Минхо всё предлагал лечь на диван, а когда Хван отказался в пятый раз, то сам сполз и устроился рядом с юношей на полу, поднимая в воздух всю грязь. Хёнджин тогда раскашлялся сильнее обычного, видимо, ему всё-таки стоило бы принимать свои лекарства. Хван думал, что не уснёт, но когда чужие руки прижали его ближе к себе, обнимая, а ногу Ли и вовсе забросил на его бедро, он был уверен, что сон ему точно не светит. И не смотря на это, уже через пару минут Хёнджин мерно сопел, уткнувшись в плечо фотографа.       За ночью же всегда следовал рассвет, который для юноши ознаменовался возвращением домой. Путь от пятиэтажки Минхо до его квартиры было не таким уж и большим, но в это утро он показался Хёнджину просто невыносимо огромным. Он всё продолжал идти и идти, заворачивая всё в новые дворы и проходя улицы, будто блуждая по одним и тем же. А на самом же деле Хван просто не хотел возвращаться. Дома хоть и должно было быть сегодня тихо, но это не значило, что спокойно.       И всё же до своего обители кошмаров он добрался. Эта квартира ощущалась как полное непонимание, как головоломка, к которой не было ключа, как крики совершенно о разном и в которых нельзя было хоть что-то разобрать. У Хёнджина была вполне обычная семья, и он считал своих родителей довольно хорошими людьми, но это не отменяло тот факт, что с ними он чувствовал себя наиболее отвергнуто. Он был готов кричать, что они его не понимали, а все вокруг были готовы ему кричать в ответ, что это всего лишь подростковый бунт и они знают лучше. А поскольку юноше просто пришлось в это поверить, он был уверен, что любое творчество в его жизни — это глупость, что не стоит его времени. Нет, он, конечно, мог позабавиться, но о главном забывать не должен. Он верил, что связать свою жизнь с историей, которую терпеть не мог, — это правильно. Он верил, что оставаться в городе, где жизнь не просто остановилась, а задохнулась в собственной гнили — правильно. Ведь не просто так говорят, что где родился, там и пригодился? Хёнджин считал, что просто так, но верить ему в это нельзя было, ведь все вокруг точно знали, что для него лучше.       На душе юноши было неспокойно, а он уже стоял у двери в квартиру. Он всегда приходил домой с ощущением, что произойдёт что-то совсем неприятное. Правда, редко это предчувствие оказывалось пророческим, поэтому он мог просто свалить это чувство на что угодно, пусть даже обострение дворового кота.       Хёнджин открыл дверь своим ключом, и в квартире оказалось слишком тихо, даже телевизор работал в пол громкости. Юноша зашёл и уже начал разуваться, по привычке засунув ключи обратно в карман олимпийки, когда в коридор вышел его отец. И это было странно, ведь Хёнджин знал, что у того сегодня рабочий день.       — Где ты был? — мужчина старался выглядеть спокойно, но голос его выдавал с потрохами. Он был зол, и гением не нужно было быть, чтобы этого понять.       — У друга, — буркнул Хёнджин, выпрямляясь, даже не думая заканчивать своё дело, наоборот, засовывая ногу обратно в кед, который до сих пор был немного мокрым с вчера.       — Что за друг?       — Ты его не знаешь, — юноша понял, что в этот раз его предчувствие вовсе не обмануло, и причин для радости здесь не было.       — Почему я его не знаю?       Вопрос показался Хёнджину совершенно странным, ведь отец никогда особо не интересовался его друзьями и кругом общение, в общем. Только один раз он задавал ему подобные вопросы, и то в тот раз Хван угодил в отделение полиции за распитие алкоголя на улице, так ему ещё и восемнадцати не было. Этот вопрос не обернулся, конечно же, ничем хорошим. Юноше отец устроил полный разбор полетов с криками и руганью. Сказал, что он понятия не имеет, как выбирать себе друзей, приведя в пример своих товарищей, домашних алкоголиков, с которыми они «в детстве ещё песок вместе ели» и готовы друг для друга на всё, а не только выпивать вместе. В дополнение, Хёнджина тогда ещё и заперли в квартире, как в темнице, на месяц. В общем, такое начало никогда не сулило ничем хорошим.       Впрочем, самая уверенная и известная маска в арсенале юноши — наглость.       — А почему должен? — стал дерзить Хёнджин, а отец странно принюхиваться.       И в этот момент он вспомнил, сколько сигарет Минхо выкурил рядом с ним, и очевидно, что его папа это почувствовал. И оправданий не было, у него даже бы не прокатила фраза: «это друг курил, а я рядом стоял». Она была правдивой, но лучше бы ничего не сделала.       Для отца этот запах стал как спусковой курок. Он вытащил руку из домашних штанов, а вместе с ней в Хёнджина полетала пачка сигарет, которую тот купил просто на всякий случай и по дурости оставил в комнате.       — Ты совсем?! — повысил голос мужчина, а сигареты разлетелись по полу, ударившись об тело сына. — Я-то думал, что ты всё понимаешь! Звонили из деканата, сказали, что ты почти не ходишь, но сессию закрыл нормально и я подумал: «ладно, промолчу». Хотя даже этого делать не нужно было, ведь ты ленивый, неблагодарный щенок! — он бесконтрольно махал руками, заставляя Хёнджина чуть ли не вжаться во входную дверь, чтобы его не ударили, а мать на фоне только охала и боялась. — Ты хоть знаешь, сколько я отдаю за твою учёбу?       — А нахуя? — выкрикнул юноша просто потому, что было обидно, потому что хотелось плакать, потому что не хотел сдаваться.       — Да чтобы ты жалким неучем не помер где-то в подворотне! — в этот раз в Хёнджина полетела зажигалка. — Но это ладно. Это тебе решать, потому что ведь мне должно быть плевать, чем ты там занимаешься вместо учёбы. По крайне мере, так считает твоя дура-мать.       — Ты про маму так не говори! — выкрикнул он и почти толкнул отца, тот, видимо, на секунду опомнился.       — Хоть в чём-то в твоём воспитании не прогадал, — спокойствие мужчины длилось не вечно, ведь одного взгляда на разбросанные сигареты хватило, чтобы снова его распалить. — Но это всё неважно. Пускай не ходишь. Правда, пускай, но мало того, что у тебя сигареты мать нашла, пока убиралась, так у тебя же не один ингалятор даже распакован! Ты совсем головой поехал — курить с астмой, так ещё и не лечиться совсем?!       Мужчина надрывал глотку, не останавливаясь, а Хёнджина всё сильнее накрывало стыдом. Он мог злиться на родителей за то, что они выбирают его профессию, место пребывания, нормы, которых он должен придерживаться. Но он не мог злиться на то, что они ставили его здоровья во главу и требовали от него того же. И юноша был уже готов извиниться, сбросить все маски, даже дать себе волю и расплакаться. Но следующие слова отца ударили по нему намного сильнее, чем он думал.       — Если ты хочешь так сдохнуть, так вперёд! Иди, съезжай отсюда, хоть закуривайся. Хоть бухай до посинения, мне плевать! — мужчина подошёл к нему ещё ближе и толкнул в плечо, сильнее вбивая сына в дверь. — Тебя ведь больше драк, бухла и сигарет ничего не интересует. Посмотри просто на свою ограниченность и постыдись. В тебе даже толики сознания нет. Иногда мне кажется, что ты всего лишь тупой довесок, который просто существует рядом с нами. Ты ведь сам ни на что не способен. Ты просто ленивый и неблагодарный сын, и честно, я разочарован, что у нас родился именно ты.       Хёнджин мог понять отца, но слушать это дальше просто не мог. Каждое слово резало прямо по сердцу. Оно ощущалось как соперник, который бил в грудину, заставляя только задыхаться. И Хёнджин задыхался от обиды, от злости к отцу, себе, неоправданным ожиданиям, к своему молчанию и невозможности даже пискнуть, к слезам, которые уже скапливались в уголках глаз. И это было странно, ведь он никогда не плакал.       Хёнджин оттолкнул мужчину и выбежал из квартиры. Его спуск по лестнице чуть было не ускорился, когда он споткнулся, но перила в первый раз пригодились не только, чтобы скатывать по ним камни или попрыгунчики. Выбегая из подъезда, Хван глубоко дышал и уже думал, что совсем скоро от его лёгких ничего не останется, и для этого даже астма не нужна была. Он задыхался, словно настал худший из его припадков. Он продолжал бежать даже в тот момент, когда начал кашлять, он сделал лишь одну остановку, чтобы отхаркнуться, и пока не почувствовал, насколько горит его грудная клетка, бежал дальше.       Юноша всё бежал и бежал, пока не оказался перед подъездом, из которого только недавно вышел. Он притормозил, почти задыхаясь. Наверное, такой отдышки у него не было со времён начальной школы. И вот ему снова пришлось бежать, ведь какая-то пожилая женщина открывала дверь и, на счастье Хёнджина, даже придержала её. Сердце юноши билось с ужасной скоростью, будто было птицей, запертой в клетки. При этом же кашель, наконец, вырвался наружу. Хван остановился на первом этаже, перед самими дверьми и просто дал этому волю. Приступ ещё не закончился, когда он стал поднимать. Хёнджин и не заметил, как преодолел второй, третий и четвертый этаж. Последний пролёт перед квартирой Минхо, и он остановился.       Окно было полностью распахнуто, а возле него стоял тот человек, к которому он так отчаянно бежал. А ведь Хван и сам не понимал, почему; он просто искренне считал, что его здесь примут и поймут. Он верил, что именно рядом с Минхо он сможет обрести спокойствие.       Минхо стоял перед ним в пижамных штанах, майке и просто курил, выписывая что-то на подоконнике маркером.       «И когда только успел переодеться», — подумал Хёнджин, рассматривая фотографа, пока пытался отдышаться.       Минхо не сразу заметил приближения Хвана. Хотя это было странно, ведь его предсмертные хрипы можно было бы услышать ещё за километр. Но когда фотограф закончил что-то писать, то мгновенно развернулся к Хенджину, немного вздрогнув.       — Ты откуда здесь? — нервно усмехнулся Минхо, засовывая маркер в карман. — Я думал, что ты уже домой пошёл.       — А ты так и ждал моего ухода, чтобы заняться вандализмом, — предварительно ещё раз откашлявшись, произнёс Хёнджин.       Минхо только лучезарно улыбнулся. Кажется, он тоже начал чаще улыбаться, а точнее делать это более искренне. Раньше его улыбка ощущалась как вежливость, а сейчас он будто был и правда рад общаться с Хёнджином.       — Кажется, меня поймали за руку на месте преступления, — усмехнулся этот чудик и поднял руки в жесте, что он сдается. — Только не звони по этому поводу в полицию.       — Не буду, если покажешь, что ты там написал, — также искренне улыбнулся Хван.       И, кажется, теперь в его голове не осталось места для мыслей о ссоре, об отце, о собственной никчемности. Сейчас он даже не мог думать о слезах, застывших на ресницах, и как за это ему было стыдно. Хёнджину стало спокойно в тот же момент, когда он увидел Минхо.       — Боюсь, это невозможно, — фотограф выдавливал голос, чтобы тот казался более высоким, но юношу это почему-то совершенно не бесило, а было лишь поводом для улыбки. — Ладно, иди сюда.       И Хёнджин сразу пошёл. Он был готов идти на поводу у Минхо сколько угодно раз, пока он сам не перестанет давать поводы. Хван мог бы немного понаглеть, но просто не хотел. Сегодня он желал быть как можно ближе к фотографу, касаться его, вдыхать, ощущать те же мурашки от его слов, что и до этого. Он хотел быть рядом.       Хёнджин уже мельком видел этот подоконник, исписанный стихами. Тогда он успел прочитать только один из них, но теперь у него появился хороший шанс. Все надписи по почерку немного отличались, но всё равно складывалось впечатление, что это всё писал один и тот же человек, просто в разное время. Вот только если всё это писал Минхо, то это было странно, ведь ранее записи фотографа показались ему очень небрежными и торопливыми, а эти были аккуратными.       — Вот это сейчас писал, — Минхо указал пальцем на пять красивых строчек, ровных и идеально выверенных, именно так и представлял его почерк Хёнджин.       Это и поражало юношу и заставляло задуматься, но он перестал хоть о чём-то думать, когда Минхо начал читать:

Но лучше поклоняться данность с глубокими её  могилами, которые потом, за давностью, покажутся такими милыми.

             Хёнджину нравилось, как фотограф прочитал стих. Это был всего лишь отрывок, но даже в театральном не все могли прочитать его как завершенное произведение. Он не переигрывал, он просто чувствовал.       — И всё здесь ты написал? — спросил Хёнджин, когда тот замолчал.       — Даже если бы увидел чужие надписи, я своих бы не сдал, — усмехнулся Минхо, доставая ещё одну сигарету.       — И всё это ты придумал? — Хван прекрасно знал, что нет, некоторые строчки он даже узнавал, но ему просто хотелось продолжить разговор, который не затрагивал тему, почему он так резко вернулся.       К этому вопросу Минхо уже вовсю дымил, и странно, но это не так уж и раздражало Хёнджина. Даже от этого едкого запаха сигарет не хотелось сбежать как можно быстрее и дальше. Сам же фотограф, не убирая табачное изделие изо рта, усмехнулся и опёрся на стену, делая вид, что что-то вспоминает. Он явно просто подыгрывал Хвану.       — Ну, придумал я из этого ровно нисколько, — посмеялся Минхо, выдыхая дым в сторону, чтобы Хёнджин не задохнулся. — Мне помогали всё это написать Бродский, Окуджава, Левитанский, Рыжий, Твардовский, Блок и вроде бы даже Лермантов записался. И Ноиз MC, пожалуй, тоже.       Они рассмеялись вместе, будто у всех всё было хорошо. Будто бы солнце светило так ярко, потому что у него было на то причина, будто бы и птицы пели по такому же принципу, будто бы сегодня не обещали грозу в утреннем эфире радио.       — А чего ты вообще в этом городе делаешь? — неожиданно даже для себя спросил Хенджин, и ему пришлось постараться, чтобы скрыть от фотографа свою растерянность.       Минхо даже не пытался, он, кажется, даже дымом подавился от такой дерзости и начал то ли смеяться, то ли кашлять.       — Интересный вопрос.       — Нет, я не это имел ввиду, — щёки Хёнджина мгновенно зарозовели, и он засуетился. — Ты просто говорил про диплом и что-то в этом роде, но я тебя раньше не видел, да и никогда не слышал, чтобы здесь учили фотографов, поэтому ты точно не отсюда.       — Всё хорошо, — рассмеялся Минхо. — Ты всё правильно понял, я приехал сюда ухаживать за мамой.       — Но она же всегда у подруг, ты говорил.       — Да, оказалось, ей не особо и нужна была моя помощь, — с печальной усмешкой ответил Минхо. — На самом деле ей без меня было проще, — пожал он плечами и улыбнулся ужасно неискренне, что Хвану даже стало его жаль.       «Видимо, даже ему не всё равно на принятие родителей», — эта мысль одновременно и печалила юношу, и придавала облегчение, ведь он теперь тоже мог понять этого фотографа, чьё имя было синонимом тайны.       — А в таком случае тебе не нужно возвращаться на учёбу? — он немного боялся услышать ответ «надо», задавая этот вопрос, но теперь только ждал, задержав дыхание.       — Да разницы нет. Я же в академ ушёл.       — Погоди, ты весь этот год был здесь? — слишком искренне, даже для себя, удивился Хёнджин. Он стал чересчур много настоящего показывать этому парню, а его это даже не тревожило.       — Нет, — снова рассмеялся Минхо. — Весь год я просто искал себя, снимал свадьбы, другие мероприятия, работал в колл-центре, да и просто зарабатывал деньги.       Было что-то грустное в его словах, но Хван на это только кивнул. В это короткое движение он постарался вместить всю гамму чувств понимания, сострадания, радости, которые у него были. Это у него явно не получилось, но он старался.       — А чего ты так неожиданно вернулся, Хёнджин? — всё-таки задал вопрос Минхо, которого юноша хотел каким-то чудом избежать.       — С родителями немного повздорил. Конкретно с отцом, — он старался говорить небрежно, будто это было какой-то мелочью и совершенно его не заботило.       Фотограф же продолжал курить, облокотившись руками на подоконник, и в какой-то момент он перестал загадочно смотреть вдаль, поворачиваясь к Хвану. Врать этим глазам юноша не мог, и, кажется, Минхо уже стал догадываться.       — Что произошло?       — Он нашёл у меня сигареты, — нехотя начал Хёнджин, — и сказал, что если я хочу умереть, то вперёд, ещё назвал ничтожным и неблагодарным, неучем, который сдохнет в подворотне.       — Твой отец из тех, кто настолько серьёзно относится к курению? — немного разочарованно покачал головой парень. — Думаю, что он растил тебя на образе крутых парней, у которых всегда сигарета в зубах.       — Возможно, большее значение для него имеет моя астма.       — Погоди, — Минхо так резко повернулся к юноше, что, казалось, у него могла отлететь голова. — У тебя астма?       — Ну да…       — И ты курил?! — громче задуманного произнёс Минхо, — а это и правда сумасшествие, наверное, я бы тоже так разозлился, если бы мой сын курил.       Фотограф сразу же потушил недокуренную сигарету, и при этом не торопился закрывать окошко.       — Да у меня лёгкая форма, не преувеличивай, — решил начать оправдываться Хван, но это ему не помогало.       — А ты очень хочешь тяжелую? С таким не шутят, Хёнджин, — Минхо был серьёзен, и этим он немного походил на родителей юноши. При этом же от его слов не хотелось убежать и начать защищаться, к нему хотелось прислушаться.       — Так, теперь при тебе курить я не буду! — в завершении заявил Минхо и уже стал собираться возвращаться в квартиру, ставя окно на проветривание.       — Лучше бы просто курить бросил, — закатил глаза Хёнджин, поворачиваясь за парнем.       Минхо в это время уже начал подниматься по лестницы к своей квартире, явно приглашая Хвана сделать то же самое.       — Вот будешь со мной жить, и я обязательно брошу курить, — остановившись на середине, произнёс он слова, от которых у Хёнджина в миг сердце остановилось и забилось с новой силой, а вместе с этим и начать крутить на пальце то самое синее колечко. — Пошли, хоть чаем тебя напою.       После этого Минхо продолжил подниматься, а юноша всё не мог сдвинуться с места. Картина о будущем начала выстраиваться в его голове всё четче.

***

      Как и обещал, Минхо с того дня не курил рядом с Хёнджином, а если тот сам подходил, то чуть ли не палкой отгонял. Он относился к этому удивительно серьёзно. На самом деле Хван думал, что парень останется равнодушным к этой истории, но теперь он наряду с его родителями стал следить за его приёмом лекарств. И фотограф справлялся с этим куда лучше, ведь сам Хёнджин хотел его слушать. Он ничего не получал за выполнение этих просьб, кроме того, что тревога, наконец, сходила с чужого лица. Сам же Хван не относился к этому серьёзно, ведь ещё не успел опробовать всю тяжесть нарушения предписанного врачом курса. Пока у него всё было хорошо, иногда он мог даже дышать полной грудью, ловя улыбку этого чудика.       Домой же Хёнджин и вовсе перестал возвращаться в приличное время. Он делал всё, чтобы не встречаться с родителями. Юноша уже начинал думать, что в один день они просто поменяют замки, и он превратиться в настоящего бомжа. Хотя отчасти он уже им бы стал, если бы не Минхо.       Фотограф постоянно пускал его в свой дом, кормил и пару раз даже одалживал одежду. Оказалось, у них практически один размер, Минхо только чуть-чуть короче. Когда же Хван указал на это, тот разозлился, в шутку, конечно, после чего долго смеялся над испугом Хёнджина.       Они проводили слишком много времени вместе. Хван даже успел выполнить своё обещание и помочь убраться в квартире. В тот же день он ещё встал у плиты и постарался приготовить им ужин. Правда, тогда всё закончилось небольшим возгорание, с которым справлялся уже Минхо. Они вместе говорили, смеялись, даже успели посмотреть какую-то мелодраму, но больше всего они гуляли.       Хёнджин показал этому чудику все свои любимые места. Он рассказал о старой церкви на отшибе, которая была заброшенной, но выглядела вполне прилично. Рассказал о нескольких магазинчиках, где он любил закупаться. Показал знаменитые трубы, на которых когда-то очень давно расписался известный писатель, но кто это был, никто не знал, ведь эта надпись давно скрылась под тысячами мыслями подростков. И, разумеется, каждое из этих мест было запечатлено на камеру вместе с самим Хёнджином. Юноша начал любить эти фотосессии, ведь в такие моменты Минхо смотрел только на него. Тогда для фотографа не было никого и ничего важнее его модели, почти «музы», как иногда он сам говорил, тихо, шепотом. Он будто старался, чтобы даже сам Хван не мог об этом узнать, но тот всё слышал. Хёнджин вслушивался во все его слова. Он, конечно, не перестал грубить и всё в этом роде, но даже в этом он был бережным.       Но это не значило, что они всё время проводили вместе. Иногда Минхо просто пропадал, его было невозможно найти от слова совсем. В такие моменты Хёнджин начинал думать, что парень нашёл какой-то тайник, и когда хотел побыть один, то просто уходил туда. Когда наступал такой день, Хёнджин просто гулял по городу, погружаясь в свои мысли. Оказалось, что в одиночестве это делать уже и не так приятно, как было раньше. Он в целом не понимал, как жил раньше в постоянном одиночестве, в мире, где рядом с ним не было Минхо. Присутствие парня стало настолько привычным, что его резкие пропажи вызывали странное чувство диссонанса и непонимания, что такое возможно.       В один из таких разов он всё же смог увидеть этого неуловимого фотографа. Тогда он в раннее утро шёл в сторону больницы. Это было странно, хотя Хёнджин и так понял, что Минхо ему крупно не договаривает о своей матери. Они с ней не встретились ни разу за то время, сколько Хван проводил в их доме, к тому же такой едкий запах лекарств может быть только при затяжных болезнях. Все попытки спросить что-то у парня были оставлены с неоднозначными ответами, которые не содержали в себе хотя бы немного конкретики. Конечно, Хван просто мог проследить за Минхо и всё узнать, но это было неправильно по отношению к нему, а юноша учился уважать чужие чувства, как делал это и сам фотограф. Он никогда не спрашивал чего-то лишнего, позволяя Хёнджину самому выбрать подходящий момент для рассказа, поэтому и он решил просто ждать.       Ещё одним важным изменением стало, что все старые «друзья» магическим образом исчезли из его жизни. Хван думал, что эта шайка хулиганов ещё какое-то время будет доставать его, но нет. Они даже на глаза ему перестали попадаться, хотя это было ещё поразительнее в настолько маленьком городе.       А может быть, он сам их просто не замечал, ведь сейчас в его жизни появилось что-то поважнее — спокойствие, синонимом которого был «Минхо». А раньше он даже и не думал, что одно имя могло означать настолько многое. В нём заключался и «дом», и «уют», и «благоразумие», и «счастье», и, наконец, «любовь».       А в это время июнь двигался к своему завершению.

***

      Хёнджин удивился, когда случайно встретил Минхо со звенящим от бутылок пакетом. В тот день фотографа было уж совсем не видно, он тогда будто бы испарился, а в городе витала атмосфера тотального траура. Всё было как обычно, но при этом даже для этого места на улицах было слишком пусто. Хотя, возможно, Хвану это и казалось от отсутствия Минхо рядом.       Со временем Хёнджина начинало пугать, насколько же важно было нахождения этого чудика где-то поблизости. Он всё чаще начинал ждать их встречи, что никогда не были назначенными, но которые никто не хотел пропускать. Случайность — это было главным словом в их отношения. Случайные встречи, случайные места, случайные люди, случайная любовь. Хван всё ещё боялся это так называть, но эта мысль проскакивала у него в голове всё чаще, сколько бы тот её и не отгонял.       В этот же день они встретились уже вечером, когда Хёнджин просто не хотел возвращаться домой, и при этом Минхо при каждом шаге издавал звон бутылок. И когда тот предложил юноше пойти к нему и выпить, он, конечно же, согласился.       Путь до квартиры Ли не занял много времени, но даже он был слишком тихим. Хоть фотограф на самом деле и был обычно довольно молчаливым, но сегодня это ощущалось по-другому. Он будто не вынашивал новую интересную мысль, чтобы поделиться ей в следующую минуту, а просто думал, напряжённо, не переставая, погружаясь всё глубже в себя.       — Всё хорошо? — наконец решил спросить Хёнджин, когда Минхо уже прокручивал ключ в дверях.       — Вполне, — голос фотографа был, как и прежде, спокойным, только, пожалуй, немного тише, чем всегда. — Тебя что-то беспокоит?       — Нет. Просто ты какой-то тихий сегодня.       — Да брось, — усмехнулся Ли и распахнул дверь, снова запуская Хвана вперёд.       Первые изменения Хёнджин почувствовал уже на пороге. В квартире больше не было этого непереносимого запаха лекарств, а помещения полностью проветривались, и ветер заполнял каждый промежуток этого места. Окна были открыты, и это было ясно сразу. В остальном же ничего и не изменилось. Всё та же мебель, всё те же пары обуви: кроссовки, берцы и тапочки. Последние выглядели уж слишком неестественно, и об этом Хван думал каждый раз, как бывал в его доме.       — Тапочки так плохо сочетаются со всей остальной обувью.       Минхо только снял свои белые кеды, а потом замер, услышав эти слова. Он долго смотрел на эти тапочки, будто бы видел их впервые, а потом вдруг усмехнулся и повернулся к Хёнджину.       — Они и правда совсем не сочетаются, — парень улыбался также, как обычно, только глаза у него были печальным. — Сегодня тебе, кстати, лучше разуться, ведь я утром убирался.       Хёнджин понимающе кивнул и снял свои кеды. Удивительно, но сколько бы он не пытался их отчистить, на ткани так и оставались небольшие следы чужой крови. Это служило как небольшое напоминание о прошлом, от которого ему уже не отмыться. Юноша всю свою жизнь сам по себе не делал чего-то ужасного, но при этом и никого не останавливал от этого. Он был наблюдателем, который своим молчанием поощрял чужой беспредел.       Чтобы отогнать мысли о прошлом, Хван решил рассмотреть настоящее повнимательнее. Сегодня этот дом и правда выглядел как-то иначе. Помимо распахнутых окон и отсутствия больничного запаха, почти все двери были открыты, кроме той, что вела в детскую.       — Проходи на кухню сразу, — мягко потрепав Хёнджина по плечу, Минхо отвлек его от этих наблюдений.       Увидев же кивок Хвана, он сразу направился на кухню. Изменения во всем были очевидными, но спрашивать о них было не вовремя.       Парни прошли на кухню. На столе лежали какие-то документы, рядом с которыми Минхо сразу поставил пакет, и у Хёнджина не осталось даже шанса что-то прочитать. А потом парень и вовсе унёс их в другую комнату.       Подоконник был усыпан окурками, и это тоже было странно, ведь раньше Минхо говорил, что не курит в квартире. Возможно, это и было основной причиной, почему он решил устроить такое массовое проветривание.       Время уже было вечернее, но темнеть даже не начинало, только люди возвращались с работы, что лучше всего и показывали часы. Солнце залетало в помещение солнечными зайчиками, которые сталкивались с ветками высокого дерева, что росло прямо под окнами, и уже достигало соседних крыш. Кажется, что Хёнджин стал чаще наблюдать за природой, всё чаще замечать что-то прекрасное в обычных мелочах, хотя раньше и не думал, что так умеет.       Вернулся на кухню Минхо уже с двумя фужерами.       — Не знаю, конечно, подходят ли они для вина, но давай притворимся, что да, — со смешком парень поставил их на стол, доставая из пакета три бутылки сухого вина. — Мама всегда оставляла этот хрусталь на особый случай. На моей памяти такой был всего три раза. Думаю, что сегодня должен быть четвертый.       Хёнджин не знал, как реагировать на эту фразу, но был уверен, что щёки уже начали алеть. Тот факт, что распитие алкоголя с ним этот чудик считал «особым случаем», безумно смущало. Именно поэтому он решил сосредоточить всё своё внимание на бутылках.       — И ты собирался это всё один выпить?       — Думал, что тебя точно встречу, — Минхо выдвинул одну табуретку и сел на соседнее, показывая, что это место для Хёнджина.       — Оказывается, что ты и ясновидящий, — юноша всё ещё старался концентрироваться только на бутылках. — Столько талантов в одном человеке. Поразительно.       Минхо неожиданно придвинулся достаточно близко, чтобы Хван покраснел ещё сильнее, и, кажется, на этот раз это стало заметно и для его собеседника. Тот же тихо произнёс прямо тому на ухо:       — Ты верно понял. Хёнджин, ты особенный, — а потом фотограф рассмеялся от того, какая идиотская улыбка появилась на лице юноши. — Но я думал, что ещё совсем не пьян для подобных признаний. Ты — мой Дориан.       — Прекращай уже со своей шарманкой про эту глупую книгу, — Хван вскочил со своей табуретки под звонкий смех Ли, и это смущало ещё сильнее. — Где у тебя открывашка? Или как его? Штопор?       — В выдвижном ящике возле раковины.       Минхо наблюдал за ним, и юноша точно знал, что он улыбался. Победно и нагло. Фотограф всегда так выглядел, когда ему удавалась достаточно засмущать Хёнджина. Это будто для него была всего-то интересная игра, но Хвану всё равно хотелось верить в эту искренность.       — Знаешь, — начал Минхо, когда юноша вернулся со штопором, — а ты ведь и правда мог стать актёром.       — Бред не неси, — Хёнджин решил взять всё на себя и уже принялся открывать вино.       — Нет, я серьёзно. Ты же говорил, что любил театр, что изменилось?       — Ничего, — рукава юноша закатал, чтобы морально придать себе больше сил, ведь с этими пробками у него всегда возникали проблемы. — Просто это — детская глупость, в которой я бы ничего и не добился бы.       — Зато с историей, которую ненавидишь, ты явно далеко пойдёшь.       На этих словах пробка поддалась и практически вылетела из горлышка бутылки, отчего оба парня вздрогнули. Хёнджин не хотел обращать внимание на слова Минхо. Стать актёром было его давней мечтой, но все вокруг твердили, что у него ничего не получится. Но даже когда он видел свою театральную труппу, которые всё продолжали выступать, то верил, что у него тоже всё получится. А потом и они распались, а театр закрыли. Тогда и угасла надежда юноши на такое будущее, а мнение, что это всего лишь детское увлечение, усилилось.       — Да даже если бы я и хотел стать актёром, то здесь этому никто не учит, — Хван отставил бутылку и сел на табуретку, которая при каждом движении неприятно скрипела.       — Зато в городе, где я живу, такому учат.       — И что я буду там делать? — Хван закатил глаза и попытался откинуться на спинку, совсем забыв, что её-то у него и нет. Только Минхо, который подхватил юношу под локоть и помог не упасть.       — А здесь ты что делаешь? Разве тебе нравится тут?       — Это другое, — покачал головой Хёнджин и просто понадеялся, что холодная рука Ли будет касаться его кожи как можно дольше.       — А по-моему, тоже самое. Ты просто боишься что-то менять, вот поэтому так и говоришь, — сказал Минхо, а потом потрепал юношу по голове. — К тому же я уверен, что ты прекрасно читаешь со сцены.       — И как ты это понял? — усмехнулся Хван и придвинулся ближе к стенке, чтобы не повторился прошлый инцидент.       — У тебя голос красивый, — задумчиво начал Минхо, — у тебя красивая внешность, хорошая дикция, мне кажется, у тебя есть и харизма для этого. Попробуй прочитать мне что-то прямо сейчас.       — Ты правда надо мной издеваешься, — посмеявшись, закатил глаза Хёнджин.       — Ну давай! Просто попробуй.       Хван бы и хотел отказаться, назвать глупостью эту затею, но, смотря в эти глаза, юноша просто не мог этого сделать. В этих чёрных глазах можно было утонуть, как в болоте, и тот каждый раз делал шаг к нему, погружаясь в пучину всё глубже, без возможности всплыть наружу.       Хёнджин не знал, что ему говорить, но в голове всплыло лишь одно стихотворение, поэтому он устроился поудобнее на своей табуретке. Он всегда думал, что оно полностью описывает его жизнь, но только недавно ему захотелось это изменить.

— Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.

Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?

      Минхо узнал стихи Бродского и, кажется, даже слушать стал внимательнее обычного. Он следил за каждым движением мимики Хёнджина. Стал наблюдать, как он разыгрывал каждое слова, как в моменты особого погружения начинал жестикулировать, и Хван видел, что фотограф повторял за ним. Шесть строф прошли настолько быстро, что они и не заметили. А ведь Хёнджин тогда так долго учил это стихотворение, каждый вечер садился за него и повторял снова и снова. А его мама всегда слушала, хоть и считала его слишком мрачным для подростка.

— Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были.

Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели,

слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся

шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса.

      Хван закончил, а этот чудик ему аплодировал и так искренне улыбался, смотря тому в глаза, будто ему и правда понравилось. И юноша очень хотел в это верить.       — Слушай, Хёнджин, — снова заговорил Минхо, и его взгляд стал мгновенно серьёзнее, — пообещаешь мне сыграть Дориана Грея. Безумно хочу увидеть его таким со сцены.       И отказать ему Хван просто не мог. Особенно, когда тот смотрел на него так искренне и серьёзно.       — Хорошо, — кивнул Хёнджин, а потом долго смотрел Минхо прямо в глаза, решаясь сказать: «пообещай остаться со мной».       Но ему так и не удалось это произнести, ведь этот чудик решил перейти к алкоголю. Он взял фужеры и принялся их наполнять. А дальше они просто пили, смеялись и говорили, говорили, говорили.       В этот вечер алкоголь и правда развязывал язык. Хван и так рассказывал о себе довольно много, но сегодня он решил поделиться всеми теми историями из театрального. Он рассказал и как они играли для детсадовцев, и как те почти разнесли им сцену, рассказал, как они ездили в другой город на конкурс и заняли там второе место, рассказал, как они оставались до позднего вечера, чтобы репетировать и делать самостоятельно новые декорации. Также Хёнджин рассказал о матери, как та его выслушивала, помогала репетировать. Тогда Минхо рассказал ему и про свои увлечение. Поделился, как начал заниматься фотографией, как ему подарил отец фотоаппарат, когда у того не сложилось с красками. Рассказал, как матушка любила его пейзажи, как ей нравилось, когда он её фотографировал, а когда он уехал с отцом в другой город, то просила отправлять ей снимки, которые он делал.       С каждым новым рассказом бутылки всё пустели и пустели, а их стулья становились всё ближе. В один момент Хёнджин даже смог оказаться настолько близко к фотографу, что почувствовал его дыхание на своей щеке. Это в сочетании с алкоголем опьяняло ещё больше. Он так и хотел придвинуться немного ближе и прильнуть к этим губам. Хван заметил, что за это время стал слишком много думать об этих устах, о том, какими мягкими они могут быть. И когда они были настолько близко к нему, то он уже и вовсе не мог думать о чём-то ещё. Без этого вина Хван бы никогда не решился на то, чтобы податься вперёд, вот только даже эта неожиданная решимость ему не помогала, ведь Минхо каждый раз оказывался слишком далеко. Он был слишком недосягаемым даже когда между ними были жалкие сантиметры. И поэтому Хёнджин решил спросить о том, что его беспокоило уже какое-то время.       — А у тебя правда есть отдельная папка с моими фотографиями?       Сначала Минхо с удивлением повернулся на парня и долго рассматривал, словно не сразу понял сути вопроса. После этого парень ухмыльнулся так, как умел только он, кривовато, нагло, но при этом ужасно мило.       — К чему такой вопрос? Хочешь посмотреть? — он придвинулся чуть ближе и к Хвану, при этом и к столу.       — А мне нельзя? — Хёнджин повторил движения фотографа.       — Ну пошли тогда.       Минхо кивнул в сторону коридора, а потом, не дожидаясь какого-либо ответа, потащил за руку Хвана туда. Они были немного или уже вполне себе пьяны, поэтому походка парней не отличалась особой ровностью и много проблем было бы, если бы они шли по канату между двумя небоскребами.       Минхо отпустил руку юноши, только когда они добрались до гостиной. И она тоже изменилась. Какие-то документы лежали на каждом углу, вещи разбросаны, но ни за что особо размытый взгляд не цеплялся, даже странный китайский халат только блеснул мимо него. Минхо же прошёл к рабочему столу, где стоял ноутбук, полностью чистый и аккуратный, пожалуй, единственная плоская поверхность, на которой ничего не лежало. Фотограф быстро включил его, усаживаясь на старый скрипучий стул. Хёнджин и сам не заметил, как опустился у стола на коленки и сложил на деревянной поверхности руки, а на них опустил голову, наблюдая, как загружается винда.       Рабочий экран был на удивление пустым. Отчего-то Хван никак не ожидал увидеть стандартные обои и всего парочку иконок приложений на экране. От этого заметить папку с названием «мрр» было не так сложно, ведь она находилась совсем в другой стороне от других. Минхо нажал на неё.       — Невероятное название, — усмехнулся Хёнджин, а фотограф улыбнулся и потрепал юношу по голове.       — Ты и половины ещё не видел.       Папка открылась, а в ней оказалось ещё множество других с разнообразными названиями, некоторые из которых состояли из набора цифр, но к большинству Хван не стал присматриваться, а просто ждал. И этот чудик открыл ту, что называлась «forever young», а там оказалось ещё две новые папки.       — У тебя здесь прям матрешка, — произнёс Хёнджин, а потом прочитал их названия.       Одна называлась «Джинни», а вторая — «маме». Это было совсем неожиданное сочетание. Хван никогда и не предполагал, что окажется в одном ряду с человеком, о котором так мило отзывались и говорили, словно о важной части в жизни. Он ничего не понимал, но чувствовал, насколько быстрее стало биться сердце, а потом Минхо начал говорить, и юноша подумал, что оно остановится.       — Как видишь, я тебе и правда посвятил целую папку, — произнёс фотограф и открыл её.       Перед Хёнджином пролетали кучи фотографий, на которых был он во всех ракурсах и местах. Иногда попадались такие кадры, о существовании которых он и не подозревал, снятые близко, но при этом незаметно. Он никогда не смотрел на результат всех тех съемок, но теперь юноша был поражен. На всех этих фотографиях он выглядел так завораживающе и красиво, что и сам себя не узнавал. Хван не мог и подумать, что кто-то может его увидеть таким. Он впервые не хотел как можно скорее удалить все снимки со своим лицом, ведь на этих даже все синяки и побои обретали какое-то магнетическое влияние, а не играли роль напоминания о недавних ошибках. Он впервые хотел смотреть на себя.       — Почему ты так назвал эту папку? — решил всё же отвлечься Хёнджин, ведь смотреть на свои фотографии было всё же смущающе.       — Тебе не нравится? — откинувшись на стул, спросил Минхо.       — Просто ты меня раньше так никогда не называл.       — Не стоило? — усмехнулся этот чудик, практически ложась в стуле, параллельно издавая противные скрипы.       — Всё лучше «Дориана», — пожал плечами Хёнджин, зная, что такое прозвище его сердце уж точно не выдержит.       — Учту, Джинни.       И услышав это собственными ушами, юноша ожидаемо покраснел, но ощущалось это как-то по другому. Это было ни как лёгкое смущение от милых поступков или чего-то подобно, а скорее как стыд, который испытывают дети, когда их ругала прохожая бабуля за мат и угрожала позвать родителей.       — Нет, давай лучше просто по имени.       У Минхо на это заявление приправленная миной, которая описывает всё отвращение к данному обращению, только звонко рассмеялся. Он посмотрел Хвану прямо в глаза, а потом наигранно надул губы, будто ребёнок переросток, у которого отобрали конфетку.       — Ну так не интересно, — фотограф немного подумал, а потом щёлкнул пальцами и проговорил. — Как тебе «котёнок»?       Хёнджин закатил глаза, громко выдохнул, а потом упал лицом на свои руки, сложенные на столе. А всё для того, чтобы парень не заметил ту глупую улыбку, которая появилась у Хвана. Удивительно, но ему слишком понравилось это слащавое прозвище. Он даже немного разочаровал себя прошлого от того, как быстро он на самом деле поддавался всем подобным формам умиления, но сейчас он был слишком пьян, чтобы это отрицать.       — Говори, что хочешь, — тихо ответил Хёнджин.       — Хорошо, котёнок, — усмехнулся фотограф и продолжал листать свои фотографии.       Иногда он останавливался и рассматривал некоторые ряды дольше, а некоторые даже удалял. А ведь раньше Хван и не думал, что ему может понравиться наблюдать за кем-то за работой, но сейчас он мог фокусироваться только на Минхо. На том, как он отбивал только ему известный ритм по мышке, как он прикусывал нижнюю губу, как иногда щурился, приглядываясь, и как немного приклонялся к экрану.       — Ты отдельно собирал фотографии для мамы? — Хёнджину просто надоело молчать, и он решил задать вопрос, который его интересовал, но подробный ответ на который он и не слишком ожидал получить.       — В смысле?       — У тебя здесь папка «маме» есть, — объяснил Хван и понял, что постепенно его ноги начинали затекать.       — А, точно, — неловко посмеялся и расправил волосы. — Да, там я всякие её любимые места собирал, фотографии из городов, где был с отцом, даже парочку твоих фоток есть. Ещё много снимков в китайском стиле и из Китая тоже, — посмеялся Минхо, но это тоже выглядело немного нервно, несмотря на улыбку, которая не стекала по его лицу.       — А ты и правда хороший сын, — заключил Хёнджин и хотел уже продолжать расспрашивать про их семейные отношения, но ему не позволили. Этот чудик перебил.       — Котёнок, — начал парень, — вот знаешь, иногда ты думаешь, что будешь жить вечно и останешься навсегда молодым, но со временем ты понимаешь, что «forever young» это просто песня. И ты, и я, и все, кто нас окружают, когда-нибудь постареют и умрут, поэтому надо думать о том, что здесь и сейчас.       Хёнджин не понимал, к чему Минхо всё это говорил, но ему так хотелось, чтобы это было что-то про них. Ему так хотелось верить, что это такое странное признание в любви, на которое нужно ответить, ведь такой ход он так часто видел в романтических историях.       — Что ты имеешь в виду? — не обращая внимание на все свои ванильные мысли, спросил Хёнджин.       — Когда ты в последний раз бывал дома и говорил с родителями? — серьёзно спросил Минхо, и, кажется, половина бабочек умерло в животе Хвана, но не надежда.       — Довольно давно, — немного подумав, ответил юноша.       — Ты должен вернуться домой и просто попытаться с ними поговорить, — пока он это говорил, то выглядел немного печально. — Я понимаю, что они тебя обидели, но так ты даже извиниться им не даёшь. Знаю, что это звучит не очень, но ты можешь просто попробовать, — на секунду Минхо запнулся, а потом продолжил. — Если не получится, то возвращайся ко мне.       Хёнджин не хотел всё это делать, но отказывать этому человеку он просто не умел.

***

      Когда только начали появляться признаки рассветного солнца, Хван направился домой. Небольшой путь, лестница, два поворота ключа в замке, и юноша уже разувался на пороге, который всё это время так избегал. Он уже собирался, как обычно, быстро прошмыгнуть в свою комнату, но тут заметил, что на кухни горит слабый свет от настольного светильника. Родители всегда ложились довольно рано, поэтому это было странно. Хёнджин тихо прошёл в помещение и увидел там свою мать.       Невысокая, немного худощавая женщина сидела за столом и сонно смотрела перед собой. До этого дня юноша и не замечал, как она начала ссутулиться, и как часто её руки с длинными аккуратными пальцами стремились обхватить её собственные плечи. Он и не заметил, как на её всё ещё красивом лице начинали появляться морщины. Он и не заметил, когда она начала стареть.       — Мам? — прошептал Хёнджин.       Кажется, что от него всё ещё несло алкоголем, да и куда это делся бы, юноша и протрезветь не успел.       — Ты вернулся! — громкий шепот сорвался с её губ. Казалось, что она должна была начать ругаться, но вместо этого на лице женщины расцвела улыбка. А ведь Хёнджин и забыл, как был рад такому выражению лица матери.       — Почему ты ещё не легла? — подойдя к матери, спросил он, не отступая ни на шаг, когда та вцепилась в рубашку, что уж точно ему не принадлежала.       — Я тебя ждала.       Это была простая фраза, которая разбивала сердце юноши на сотни частей. Он был зол и на неё, и на отца, но сейчас он просто не мог сохранять это чувство на душе. Сейчас он понимал, что на самом деле кто-то и здесь его ждал, что это и вправду не было безнадежной идеей, что такое простое желание, как быть услышанным, исполнимо. И в этот момент он просто расплакался.       Хёнджин и не подозревал, сколько на самом деле хранил чувств и переживаний внутри себя. Он сел напротив матери и просто плакал, пока она держала в своих руках его дрожащие ладони и пыталась успокоить. А когда он пришёл в себя, то они просто говорили. Говорили обо всем: о друзьях, об учёбе, о работе, о будущем, о прошлом, об отце, который испугался того, что происходило с сыном, и уехал ненадолго, о том, что его выбор на самом деле важен, что актёр из него бы тоже неплохой вышел, что раньше его мама мечтала о том же. Кажется, чем ярче солнце освещало кухню, тем проще становилось дышать. Старые раны, которые ему наносили родители своими детскими мечтами, постепенно зарастали. Они не исчезали, но становились шрамами, которые болеть будут только в особых случаях. Когда же темы для разговоров закончились, Хёнджин отправился досыпать последние часы раннего утра, пока солнце не стало слишком ярким.       Следующий день ожидаемо начался с головной боли, которая в себе смешивала и недосып, и алкоголь. Но при этом у Хёнджина было хорошее настроение. Он хотел и был готов что-то менять.       В этот день он снова много говорил с матерью. Она показала ему старые фотографии со времен, когда тоже занималась в театре, а он просто удивлялся, почему не знал раньше. Они обменялись множеством историй из тех времен, и всё это женщина завершила одной простой фразой: «раньше я считала это детской глупостью, но выросла и поняла, что это было моим воздухом тогда».       В первый раз Хёнджин чувствовал, что его настолько понимали дома. В первый раз он не ощущал этот семейный круг таким квадратным лабиринтом, из которого не было выхода. В первый раз кто-то ещё, кроме Минхо, его по-настоящему поддержал.       А потом они вместе убирались, поставив на фон музыку из плейлиста юноши. А его маме даже понравились парочку треков, и она просила их ставить на повтор. В тот день было и небольшое разочарование для Хёнджина, ведь только тогда он осознал, в каком свинарнике жил всё это время. Все вещи были разбросаны по комнате, будто у него и вовсе не было шкафа, а слой пыли не был километровым только потому, что женщина хоть немного там наводить порядок.       В тот день он снова начал пить лекарства по расписанию, ведь астма не была шуткой, даже в самой ослабленной форме. Тогда он даже встретил отца из командировки, и они смогли провести вечер друг с другом более менее спокойно. Конечно, не вышло также просто, как с матерью и это не было «миром» между ними. Они до сих пор были против решений и мнения друг друга, но это было чуть лучше, чем раньше.       В тот вечер Хёнджин лег спать с ощущением облегчения, будто с его плеч упал какой-то очень тяжёлый груз. Это были старые обиды, гневные порывы, крики без причины и страхи. Юноша засыпал с мыслей, что хочет как можно быстрее рассказать обо всём Минхо. Поделиться с этим чудаковатым фотографом всеми своими мыслями, излить душу, сжать его не особо-то и хрупкое тело в объятиях и прошептать на ухо:       «Ли Минхо, я тебя люблю».       Хёнджин уже начал репетировать.