Фарфоровая кожа и колкое стекло

Стол директора местного лицея завален всяческой макулатурой, исчерканной и исписанной разными почерками. Некогда аккуратно стоявшие стопки листов поразъехались в разные стороны, теряя всю свою образцово-показательную форму. Посреди всей этой бумажно-белой вакханалии выделялся один клетчатый листок. Судя по виду, его вырвали из тетрадки, что видела своей обложкой еще Ленина или Сталина. В клетчатой разметке тетрадной страницы теснились буквы, складываясь в весьма неаккуратный почерк: "Объяснительная Мирославы В.". Директриса потёрла виски и переносицу, перед тем как уткнуть крючковатый нос в сию летопись. Письменная речь Миры сообщала следующее. «Я, учащаяся нашего лицея, Мирослава, с готовностью могу объяснить случившееся на этой неделе. Мой друг и, по совместительству, самый милейший человек, Кристофер Вольен действительно разбил нос и сердце Стори Жилли. Но не спишите делать выводы, уважаемая миссис Карлин! Дело в том, что во вторник текущей недели Стори завалилась в класс в чрезвычайно скверном состоянии. Несло от этой особы удивительной смесью перегара и чего-то до боли напоминавшее пряные травы...» — Нихуя се! Лис, веришь, у меня от таких французских ароматов даже насморк прошел! — сказала Мира смешным приглушенным голосом, так как нос, после шествия мимо нетрезвой Стори, пришлось-таки зажать. — Да уж, аж слезы катятся, — присвистнула Крис на русском, а потом обратилась к Стори на английском с нескрываемым акцентом: — Стори, солнце мое, это ж где тебя вчера носило-то? Ты по пути домой магазин "Островок" с ликероводочным заводом перепутала? — сзади послышался хохот Мирки. — Д-да что вы понимаете, дур.. Ик! Дуры, — невнятная речь полилась из Стори потоком, изредка прирываемым икотой, — Суки. Обсуждаете меня. А какое право у вас на это? И в-вообще, и-идите вы... На... На.. — Ну что там, заклинило тебя, что ли? — Мира, продолжая хохотать, смотрела на невысокую Стори сверху вниз. Стори же вперила стеклянный взгляд в светлую, короткостриженную шевелюру оппонентки. Смотрела она так долго и пристально, что Мире с Лисой стало даже как-то не по себе. А потом она просто заплакала, да что там, натурально разревелась, не понятно для кого закатив столь красочный концерт. Так же внезапно, как разревелась, она скрылась за дверьми класса, удаляясь, судя по звуку, в сторону женского туалета - пристанища курильщиц, сплетниц и плакс. Девушки переглянулись, но догонять, конечно же, не стали. Зачем? Стори недалекая и шлюховатая - вешается на каждого, у кого что-то в штанах болтается. Это лицей. С таким поведением она вылетит отсюда быстрее пробки от шампанского. В класс зашел Микаэль, явно озадаченный или даже расстроенный. Должно быть, тоже учуял запах неведомого горя Стори. Кристофер зашел позже. После болезни он выглядел крайне помятым. Парни смотрели друг на друга слишком странными взглядами, заговорчески загадочными. Внезапно в воздухе запахло не только огорчением Стори. — О, кажется, Дэн идет, — вздохнула Мира. Действительно, в дверях появился темноволосый парень, издающий характерный запах отходов жизнедеятельности, который преследовал его на протяжении всей школьной жизни по неведомым причинам. В лицо, конечно, ему о его скверном запахе никто не сообщал, но каждый знал про себя, что с таким другом долго не продышишь. Кивнув в знак приветствия, Дэн удалился на свою парту, скромно пованивая. Прозвенел звонок. Остальная масса класса подтянулась, рассаживаясь за парты. Даже Стори вновь одарила всех своим визитом, только на этот раз от нее отнюдь не пахло перегаром. Теперь она благоухала неизвестными духами, которыми, судя по всему, облилась с ног до головы. Неустойчивой походкой она прошла до места позади Лисы и Миры. Кристофер косо посмотрел на это дело, поелозив на стуле - то ли от смрада духов Стори, то ли от неловкости, вызываемой пошлыми, пьяными слезами девушки, которые все еще текли по ее краснющим щекам. Лиска повернулась лицом к несчастной. — Чем же тебе жизнь так не угодила, распрекрасная? — спросила она с жалостливой улыбкой. — Пред-представляешь! Меня Альберт кинул. П-прямо перед моим днем рождения. Н-ну не гад ли? — Стори, явно забывшая недавнюю обиду на девочек, с живостью начала повествование о своей нелегкой жизни. — О как, — протянула Лиска с деланным интересом, — И сколько ж лет этому гаду? Такую красотку потерял! — Мирка, все еще отвернутая к Стори спиною, хмыкнула. Ее эти пьяные бредни мало завлекали, так что, под монотонные речи учителя английского языка, Мира мирно попивала чай из термоса, краем уха подслушивая интеллектуальные беседы. — Сколько? Я скажу тебе. Двадцать ему. И красивый же урод! — чай вылетил из Миркиного рта так стремительно, что даже сама она не успела этого понять. Слова, произнесенные писклявым, так еще и по-пьяному странным голосом, вызывали не то, что смех, а целую истерику. Едва сдерживая смех, она принялась вытирать парту. Ему двадцать, ей шестнадцать. Вот же дура наивная. "Красивому уроду" за такой роман, по большому счету, светит десять лет по статье педофилия, однако ж Стори по нему убивается самым натуральным образом. Последняя продолжала популярно описывать своего ухожора. — Я же ему деньги давала! Ради него! Р-ради него... Маму обманывала, мол, нужно на тренировки по гимнастике сдать деньги. А он! А... Он! Сколько ж ему отдала? Тварь! Прибрав за собой, Мира тоже повернулась, крайне заинтересовавшись таким анекдотом. Весь урок английского дамы обсуждали некоего Альберта. Вернее, обсуждала его Стори, а двое прочих лишь поддакивали, изредка бросая друг на друга многозначительные взгляды, преисполненные сарказмом. * * * — И что у этой дуры опять случилось? — спросил Кристофер на перемене, закидывая портфель на плечо. — Любоф-моркоф со взрослым дядей не закончилась хэппи эндом, — Лиса пожала плечами. — Да срать я хотела, что у нее там: моркоф или помидорчики, — махнула рукой Мира, — Ты прикинь, она нас пригласила за свои бабки бухнуть по поводу их расставания! На халяву! Так еще и суши закажет. Ну нихуя себе. Чтоб я так жила. — Вот оно что! А то я гляжу, чего это вы такое участие ей оказываете, будто вам не похуй, — промычал Крис. Стори показалась из-за угла школьного коридора, будто специально поджидав там дружную компанию. — Кристофер, а у меня к тебе вопрос, — покачиваясь с пятки на носок, Стори стеклянными от алкоголя глазами испепеляла Криса, мало волнуясь о том, как неожиданно и не к месту она возникла. Девочек она не замечала вовсе. — Ну валяй, пьяница, — Стори пропустила обзывательство мимо ушей, сразу затароторив: — О, замечательно, тогда не расскажешь, о чем вы таком болтали с Микаэлем вчера возле школы? Там, за изрисованными гаражами? — непонятно, какое до этого было дело самой "пьянице", но она явно решительно приготовилась к ответу со стороны перекошенного злобой Кристофера. Мира с Лисой тоже отнюдь ушами не хлопали: даже дыхание затаили, дабы услышать все, что ответит парень. В конце концов, сцены, представленные их слуху и взору совсем недавно, в главных ролях которых выступал Крис, рассказывали о нем куда больше, чем он сам хотел рассказать. — А тебе какое дело? — несмотря на суровое выражение лица, голос его был даже спокойней обычного. — Да так. Интересно было. А то смотрю, стоите, воркуете... А Микаэль радостный такой, будто ты ему миллион живьем подарил. Уж думаю, отчего ж такие люди счастливые? — с придурковатой улыбкой осведомилась Стори. — Да оттого и счастливые, что с такими как ты не воловодятся, шлюха, — выплюнул Крис и поспешил дальше по коридору, не оглядываясь. — Эко загнул, — с чувством сказала Мира и, подмигнув Стори, добавила, — Ну, тако-то он прав. Жилли повесила голову. Как показалось девочкам, от досады и обиды, но каково было удивление половины школы, когда Стори, резко встрепинувшись, заорала вслед своему обидчику: — Да все и так знают, что ты гей! Мог бы хоть правду сказать! Пидорас! — звонкий девичий голос отразился от стен и кафеля, дублируя пламенную речь еще раз и заставляя мимопроходящих оглядываться.