Божий глашатай

"Каждый ребёнок заслуживает игрушку, и каждый ребёнок из Приюта найдёт здесь свою собственную! Твой друг уже ждёт тебя на полках Магазина, чтоб никогда больше с тобой не расставаться! Тебе осталось только встретиться с ним – но смотри, выбирай с умом!" Одной игрушки Дремоту сейчас определённо будет мало. Вообще же Магазин пребывает в плохом состоянии: ещё до Часа Радости здание требовало ремонта, по нему всегда носилось, голося, так много детей, что пол и стены пошли трещинами, точно Магазин был кукольным домиком. Зато это на одно подконтрольное ему строение больше: Школу он, так и быть, оставил в покое, а Офисы стали почти ничейными, ибо ему нет нужды туда возвращаться, а остальные разумно опасаются соваться в непроглядную красную пелену. Забавно было узреть однажды сквозь неё Пекло, вцепившегося в человеческую аптечку и дышащего через какую-то тряпку; забавно – не более. Дремот скользит вдоль шкафов по скрипучему полу, местами с плиткой, местами с её осколками, с каждой полки на него смотрят пустышки тусклым стеклом и пыльным пластиком, и в каждом углу блестит пара серебряных точек, а то и не одна – следствие отпавших чёрных нашлёпок, обнаживших металл зрачков. Кто-то шушукается, хрипят динамики, шуршит ткань, цокает сглатываемая слюна, иногда можно разобрать слова "Большой", "накормит" и "хочу". Не слышно только смешков. Уже не слышно. Тысяча девятьсот девяносто седьмой год по-человечьи и второй от Часа Радости проходит беспокойно, обильный урожаем на верхних этажах и безумием на них же – говорят, Хагги, тощий и мохнатый зверёныш, начал отбирать еду у мелкоты, и за это Прототип запретил ему спускаться; говорят, на столь же тощую и мохнатую Кисси нашло, и она стала убивать приходящих Специалистов с неохотой, и за это Прототип накажет её позже. Плохо, что и другие ярусы не обходят стороной проблемы. Пир окончился, и те, кто привык к изобилию, теперь страдают, не понимая, что пришло время умеренности, добродетели куда выше. Кое-как глашатаю Оригинала пришлось переучивать оставшихся при нём Зверят есть меньше и реже, вразумляя особенно жадных – кого ещё можно было. Занятно получилось, но говорящих игрушек после этого в Приюте осталось меньше, чем слушающих. И чья в том вина? Противоположность добродетели – грех. Страшное слово, пакостное, им будто давишься – и оно, как и "еретики", прекрасно подходит его миру и жизни. Что ж, по крайней мере, в нём Прототип не разочаруется никогда. Место под своё произведение он тщательно расчищает от сора, распугав мелких проныр и пару раз задавшись быстрым вопросом, что вообще они тут делают. Кормит он их в Игровой, куда забилось большинство – в узкие мягкие трубы, в кладовки, между стенами, проживая в замкнутых пространствах свою замкнутую жизнь. Там их вещи, их следы, возможность даже в таком существовании развлекаться на горках и качелях. А здесь – чем Магазин может их приманить? Пустышками, похожими на мертвецов без мяса и крови? Мячами, скакалками, кружками, всевозможными товарами с символикой "ПотехиЧас", которые слабые плюшевые лапы не смогут даже поднять? Они ведь не скажут, не способные это сформулировать. Да он и не спросит – будто ему есть дело. Так или иначе, но под его нынешний замысел подошёл именно Магазин, именно зал, огороженный шкафами, с более-менее целой плиткой посредине. Тёмный – здесь ещё работают кондиционеры, но лампы не включались, наверное, полгода, и только когда через стёкла падает искусственный не-дневной не-свет снаружи, можно различить узоры и портреты персонажей на стенах – но сейчас в Приюте фальшивая ночь с фальшивыми звёздами на внутренней поверхности Купола – и освещённый точками свечей, натасканных из подсобок и складов. Его творение, ради которого он затворился здесь уже на двое суток, растёт, бросая асимметричную, многоконечную тень на все поверхности. Одно скрепляется с другим, вкручивается в третье, связывается неуклюжими, но усердными пальцами с четвёртым. Растёт в длину, ширину и высоту. Это не отвлекает от обязанностей, но помогает с чувствами – как было с рисунками на стенах. Когда так хочется оказаться в огромной тени, услышать хруст металла и почуять металл, и чтобы холодный блеск ласкал глаза и помогал увидеть вещи такими, какие они есть. Прототип поймёт это намерение, ведь он мудр и проницателен, ведь он видит, как трудится Дремот во имя исполнения Плана. Прототип изменчив – в его воле перестраивать себя, заканчивать и исправлять начатое глупыми людьми, совершенствуясь. Но сам его силуэт, фигура, образ сохраняет особые очертания, которые можно запечатлеть, если очень постараться. Это лучше, чем рисунок, это заметнее, весомее, оставляет в реальности объёмный след, заметный всем. Ноги, туловище, нижние рёбра – для них он использовал обломки стульев и коробок, доски, дугообразные штыри. Цветастые рукава-фонарики символизируют головы пустышек, нанизанные на штыри – Бобби, Буббы и Цыпы. Один из Бубб, впрочем, пустышкой до нанизывания не был, но с ним вообще всё оказалось сложно: лишившись рассудка от голода или надуманных страхов, он позабыл речь, стал кидаться на собратьев, отрывая целые куски и кровавя плюш, и Дремоту эта грызня надоела в первые же сутки. Таких тоже становится много. Такие уже ни на что не годны. Таких он тащит, визжащих и брыкающихся, и бросает к шести клешням, дабы сверху прогремел приговор; такие остаются напоминанием прочим, повисая на нитках, дёргаясь на кольях, а то и вплетаясь в сцепление проводов, мускулов и хрома, ибо так казнённые не остаются привязаны к одному месту – любой может лицезреть последствия, когда Оригиналу будет угодно нанести визит остальным. Наглядность творит чудеса. Во всяком случае, так было, пока Прототип не рёк: "Во время работы не беспокой меня этим – ты и сам знаешь, как поступать с неблагодарными", и Дремот, конечно, знал. Пусть это значило, что гораздо реже теперь он будет спускаться по развалам стен и обесточенным тоннелям, зато радовало, что Оригинал доверяет ему и столь деликатное дело. Это-то дозволение и помогло подготовить сегодня особенный трофей. Вся работа крохотного мозга ПиДжеев, любого из них, уходит на то, чтобы управлять сотнями их лапок, и там уже не остаётся места на мысли о предназначении, справедливости и признательности. Тщетность попыток объяснить им истину, плюс природная неуклюжесть и уязвимость, плюс органическая нелюбовь Дремота к собакам – всё это делает ПиДжеев ненужными для доживания до Плана и хорошей добычей, охоту на которую Прототип не разрешал открыто, но и не запрещал. Он не казнит невинных, а тупость и неблагодарность – плохие качества. И вот – тело похоже на шарф, на шланг, на мишуру, сине-фиолетовая шерсть колкая от крови и грязи, глаза выцарапаны, а язык вырван, и этого всё ещё недостаточно – но как ничто другое этот куль подходит для замысла, для жгущей голову картины величия. Потому Дремот закидывает его на конструкцию, укладывает, расправляет, пододвигает штыри, призванные поддержать тело, и наконец отступает, разглядывая результат со стороны. Идеально. Это должно изобразить длинный каркас, бескостный, гибкий, способный гнуться так, как не может гнуться человеческий торс. Пусть будет не прямым, но вытянутым, ибо Прототип так часто склонялся к нему лицом, а с ним всем верхним телом, танцующе-подвижным. Придумать бы ещё что-то для колпака о трёх концах, Прототиповой короны: может, на втором этаже найдётся что-то подходящее, части пустышек, лоскутья ткани? Если заглянуть на склад... Дремот взирает на своё творение, отдаляясь и приближаясь, выключая зрачки и включая снова, чтоб обставленный оранжевыми точками образ вспышкой бросился на него из темноты. И вздыхает – для себя самого нежданно, почти горестно, так, как негоже вздыхать под ликом Спасителя, даже под его подобием. Ему не хватает слов в голове, не хватает направления, советов и уроков, как жить, как судить, как заботиться. Всё идёт как должно, он знает, но не допущен к сути – только изредка ему позволяют пройти на две-три лаборатории дальше, и уж совсем редко он видит издалека капсулы, заполненные красным дымом: тогда его зовут выдохнуть в ту или другую немного собственного, хоть обычно тот выпускает автоматика. Может быть, это честь, и Прототип велит делать это только потому, что знает, как Дремот жаждет сделать хоть что-нибудь для него и под его взглядом – или потому, что считает важным показать ему, что сироты пока ещё не отправлены в Лучшее Место, и работа доселе не закончена. Может быть. Только – о, ужасна мысль сия, и искупить её придётся усердным, тяжёлым трудом – Дремоту этого мало: не до мяса он жаден, а до внимания, щедро оделённый им когда-то и обделённый ныне. Год назад всё было иначе. Год назад Прототип проводил в лабораториях лишь половину времени, а не всё, и его пёстрый силуэт осенял собой то один, то другой зал, потолки и углы, тоннели и пещеры. Он наблюдал, отдавал приказы, наказывал, щадил, кормил – и когда ему угодно было взглянуть на своего верного соратника, сердце плясало и щекотало рёбра изнутри. Теперь же он замкнулся в новой своей миссии, работает на благо каждого из них, даже если не рассказывает, что делает в отвоёванных у людей лабораториях, и величайшая наглость требовать от него подробностей. Дремот прожил бы и без слов, и без взглядов, достаточно только самому видеть хоть изредка блестящие сочленения руки, протянутой к нему из темноты, ловить отзвук знакомого скрежета меж трубами... но и такая малость есть милость, и сейчас, видимо, время её не пришло. А кроме того – Прототип всё ещё держит мерзавца-Доктора в живых – при себе, чтоб он работал на него, на План, проводил расчёты, открывал тайны, и это тянется болезненно долго, будто он то ли хорошо сопротивляется, то ли знает слишком уж много. Это не то же самое, что бесконечная пытка Грейси Грин, "консультанта по интеграции", лишённой тела и разума – ей отплатили сторицей за всю мерзость, что творила она с широкой улыбкой, за электрический ток и Ящик для плохих игрушек, за гримасы и безумный взгляд, словно оба её зрачка готовы были стрелять усыпляющими дротиками. Не то же самое, потому что Грейси Грин почти что мертва, торжественно брошена и похоронена заживо, и что бы ни решил сотворить с ней Оригинал, сбежать в смерть ей не дозволят. Не то же самое, потому что Харли Сойер смеет забывать о том, что он лишь пленник: у него, немыслимо, бывает свободное время! Поговаривают, что он продолжает даже собственные опыты – наблюдает за теми безумными и вечноголодными, кто навсегда остался в клетках. А то и не только наблюдает. (Сплетни, слишком много сплетен – удел языкастых, которым некуда растрачивать этот дар, кроме как играться с ним и своими мыслями! Только Прототип знает правду, и если он не делится ею, нечего разносить ложные версии, лишь бы чем-то заполнить воздух!) Он последний из мучителей – лаборатории пали первыми, а через несколько дней у всех на виду был казнён доктор Бруно Уайт, выпотрошен Прототипом: его, серого от кровопотери, со стянутыми проволокой руками, вскрыли пальцы-иглы, вызволив на волю органы, как сам он делал ежедневно, и воистину то был счастливый миг для каждой его жертвы. Он не последний из работников вообще – кажется, из тех, запертых за непробиваемыми стёклами, грязных, морально отупевших или полубезумных от голода, бессонницы и страха, кто-то ещё остался – до следующей операции, а лишнее будет честно поделено между голодными и верными. Но Сойеру позволено слишком много. Сойер больше всех других заслуживает смерти, Сойер кромсал и распиливал их с ухмылкой и презирал их в каждой букве отчётов, по его вине Дремот не умеет нормально говорить и не засыпал ни на одной операции, но сталось так, что Сойеру единственному даже не больно – нечего протыкать и рвать, он лишился тела задолго до Часа Радости, сохранив самое мерзкое, что в нём было – ум и голос. И Дремот не смеет сомневаться в решениях Прототипа, но принимать некоторые из них всем сердцем тяжело. Значит, и его верный глашатай не без греха, раз такая малость даётся через силу. Грустно. Впрочем, он хотя бы покорно служит в другом, чего не скажешь о тех презренных, напрасно осчастливленных, кто ещё марает собой Приют. Ересь есть всё, что они думают, делают и говорят, но пока что они наказывают сами себя – недоверием, смятением, страхом, бесконечным одиночеством против мира, который они отвергли. Дом-милый-дом пропитан беспокойством, липким и чёрным, и опутан паутиной сомнений. Они по-прежнему думают, что Дремот слишком занят или слишком горд, чтоб интересоваться их жизнью? Напрасно. Он лишь ждёт – и докладывает, пусть в мыслях, и замедляет, и старается понять, почему после их славного бунта, коему возрадовались все, что-то сломалось, кто-то откололся, ушёл в тень от тёплого жёлтого ока и воскорбил по собственным палачам, от которых был избавлен навсегда. Он знает, от кого они нахватались таких идей, известно и Прототипу, однако "ты-сам-знаешь-как-поступать" не оспаривалось всё время с последней встречи в отношении всех, кроме одной-единственной игрушки. Той, которой здесь всё равно нет. Есть лишь последствия её слов – семь штук, болтливых и чрезмерно впечатлительных. Рожка и Бобби почти не расстаются и не расцепляют рук: первая покорно идёт за второй, потому что ей давно всё равно, куда идти, а вторая читает сказки хрипнущим голосом, точно после долгого плача. Свинка поддерживает остатки порядка, ведёт учёт вещам и тут же перекладывает их с места на место, и её отлучки совсем закончились – вместе со свободно лежащим мясом. Бубба находит последние неразграбленные автоматы с едой и бросается случайными фактами из книг, которые он отказался забывать после перерождения, выскребает оттуда новые титулы для Прототипа вроде "Гаммельнский Дудочник", "Арлекин" и "Джокер", и похвальба это или хула, сказать трудно. Зая почти не показывается в Приюте; то тут, то там заметно её присутствие, прыгучей мятно-зелёной тени: она ищет способ сбежать, ни для кого не секрет, что она самое неугомонное Большое Тело из всех сомнительно-Безрадостных, и что все её попытки проскрестись наружу через камень и щебень, обойти стражей верхних этажей, отыскать хоть одну незамкнутую дверь тщетны и безнравственны. Пекло... остаётся Пеклом. Тем, кто, не командуя, мягко склоняет, тем, кто по-прежнему кажется уверенным – верящим – верующим в хороший конец для всех, тем, кому есть дело до каждого, большого и малого. Тем, из-за кого остальные боятся сделать шаг вперёд в сияющий новый мир и топчутся на пороге, брезгующие несколькими грязно-ржавыми пятнами на оном. Но Дремот ждёт. Пока ещё он даёт им шансы одуматься, аккуратно показывая им ошибочность их жизни, обнажая её неприглядные стороны, напоминая, насколько всё станет проще, сними они шоры с глаз. Временами он даже говорит с ними через стены, царапает внутри буквы, задавая им вопросы ("НА ЧТО ВЫ НАДЕЕТЕСЬ?") и напоминая о важном ("ДА БУДЕТ ЧТИМ ЧАС РАДОСТИ"): не так уж отлично от того, чем он занимался, впервые назвав себя глашатаем. К поеданию правильной пищи склоняет мягко, изымая запасы той, что отвергнута Оригиналом: это несложно, ведь каждый проход и каждую вентиляционную шахту Дома-милого-дома он знает лучше всех семерых. Попытки перепрятать еду показывают, каковы эти семеро на самом деле: беспокойство чернеет и смердит ещё пуще, особенно когда вместе с едой они лишаются бинтов и анальгетиков. Кто подсказал столь ненадёжное место? Почему не сработала ловушка-оповещалка? А был ли тайник вообще полон? И вот: один сомневается в другом, другой срывает эмоции на третьем, третий оступается, лица кривятся в застывших улыбках, и понятия "безопасность", "доверие", "принятие" и "дружба" плывут в мире, где столь сильные, крепко сшитые создания игнорируют простую истину из чистой детской прихоти и портят жизнь сами себе. А мимо текут прочь в Игровую те, кто достаточно проголодался, соскучился по старым друзьям и развлечениям или просто устал, в том числе от того, что большие не могут решить их проблемы. Ради них, по сути, всё и делается: если не удаётся склонить на верный путь бывших (никогда не?) сокомандников, так хотя бы они теперь дурят головы меньшему числу спасённых. Поднявшись по ступеням на второй этаж, Дремот как раз натыкается на одного, нарезающего круги на краю – остроухий мини-Дремот беззубо скалится на него снизу вверх и убегает – нет! – оттаскивает себя от перил, елозя по полу пузом и таща облезло-фиолетовую ленту хвоста. Это, впрочем, совсем не похоже на звериную позу – он ползёт, отталкиваясь задними лапами там, где у человеческого младенца были бы колени. А вот второй, Бубба: уши и хобот никогда не мешали таким, как он, стоять и ходить по-человечески, пусть переваливаясь, но этот также припал к земле, подтягивая себя вперёд и догоняя недо-собрата. Гигант замирает, недоверчиво оглядывая мелочь. Это что-то новенькое: Зверята обычно ковыляют на двух лапах, они же не он – у них прямые спины и короткие лапы. До операций большинство из них были трёх- и четырёхлетками, старшие разбежались по всему Приюту, пусть часть в итоге вернулась сюда. Так или иначе, проблем с координацией не было ни у кого. Он переводит взгляд на собственную поднятую лапу. Регресс это или... подражание? Потому-то их в Магазине столь много? Об этом можно подумать позже, бредя по залам, озирая поблёкшие цвета на граффити, пятна плесени, лужицы кислой воды, накапавшей с кондиционеров. Центр этажа скруглён в виде башни, и лестница на него идёт винтом, но ничто внутри не напоминает сказочный дворец. Лабиринт шкафов и полок усеян препятствиями в виде просто так валяющихся досок, опрокинутых табуретов и стремянок, а кровь уже неотличима от ржавчины – ни клочка мяса, ни крошки мозга давно не найти. Игрушки-пустышки, впрочем, в большинстве своём остались на первом этаже, за исключением той коллекции, что сидит на стенде напротив огромной ширмы – группа динозавров, в тела которых вделаны музыкальные инструменты – Дремот минует их, окинув быстрым взглядом, ибо пластик его сейчас не интересует. Правое крыло завалено (местами в прямом смысле, где рухнули шкафы с их содержимым) товарами для ребят постарше – отдел спортивных товаров, отдел настольных игр, отдел головоломок и наборов для опытов – "Слепи своего Доуи, Паренька-из-Теста", "Раскрась Вагги – простейшие химические реакции", "Что внутри у Бокси Бу?" и прочее-прочее-прочее, что надлежало, конечно, делать под присмотром взрослых или хотя бы "больших друзей" (о, эта чудная разница в синонимах!), и что должно было развивать столь важные для "ПотехиЧас" когнитивные функции. Но мало ли что – вдруг какая-то деталь сразу бросится в глаза и вдохновит. Дремот косится даже на обвисшие гирлянды и флажки, некогда украшавшие залы, однако даже в полумраке видит, что не подходят цвета. На этом этаже он расставил меньше свечей, но углы и шкафы они обозначают чётко, ибо шастать по такому лабиринту с его размерами грозило постоянно собирать костями все острые поверхности. Его творение заслуживает больше, чем половина раскисшей коробки или обрывок флага. Навестить левое крыло? Склад был именно там. А ещё небольшая зона для родителей с диванами и фирменными комиксами, да то, из-за чего идти туда не особо-то хотелось – стройный ряд телевизоров, включающихся от каждого чиха, беспрерывно проигрывающих для посетителей кассеты с одним сезоном одного мультфильма... – У-Л-Ы-Б-К-А – и так каждый день! Коль грустной стала жизнь, не дуйся и не злись! Зверята здесь, чтоб дать совет... В первую половину секунды Дремоту не верится, что эта песня не хлынула в уши из мозга, поднятая на волне воспоминаний. Нет, это совершенно реальный прорыв в тишину, по левому крылу рассыпаются звуки, едва тронутые помехами. Работающие на батарейках, реагирующие на движение, телевизоры снова запустили "Улыбчивых зверят". Единственное и быстро схлопнувшееся шоу "ПотехиЧас". То, из-за которого Дремот стал Дремотом. Как он их ненавидит! Всем остатком души, до костей и органов, эту цветастую глупость, которую впихивали в его мозг часами, сутками, серию за серией – "Смотри, каков ты есть. Ты Кот-Дремот, ты любишь своих друзей, ты заботишься об их комфорте, ты тихий и покладистый, ты идёшь за всеми, ты, ты, вот он ты..." И никто не давал отвернуться, зажать уши, нет, его сливали с этими яркими кляксами и повторяли, что это его прошлое, настоящее и будущее. Гадко до тошноты. То ли съёжиться в комок, то ли бежать прочь... Тогда как надо идти на звуки. Ярость заставляет позвонки обледенеть, глашатай приходит в себя толчком и едва сдерживает ринувшееся наружу хриплое рычание. Кто-то пробрался сюда. Кто-то посмел перехватить инициативу, отзеркалить его вылазки в Дом-милый-дом. Кто-то крупнее мини-Зверёныша раз в пять, иначе телевизоры не отреагировали бы на его присутствие. – В солнечную погоду нет ничего лучше хорошей пробежки по лесной дорожке! – А я считаю, что самое время пойти на пляж! – Половить волну, о да! – Да почему же, просто позагорать! Не все любят драться с волнами, Цыплёнок! – Зато я знаю, как дать волне сдачи! Случайный стаканчик со свечой опрокидывается с дребезгом, и огонёк раздваивается, перепрыгнув с фитиля на доски – но тут же оказывается прихлопнут тяжёлой лапой. Почти не больно, и не хватало ещё устроить пожар, который в замкнутой сфере убьёт как грешников, так и праведников. Дремот обращается в слух, делаясь неслышен сам, коря себя за оплошность и запоздало понимая, что вряд ли вообще кто-то, кроме него, услышал звон и стук за нарочито-бравурными репликами мультперсонажей. Шаг за шагом, стараясь не скрести когтями, ступать мягко, вслушиваться и всматриваться – издалека видно, что створка окна сдвинута – её постарались прикрыть, но не смогли до конца, слишком много наружной, более бледной полутьмы вползло в этом месте в здание. Он выследит эту дрянь. И, невзирая на безголосие, тщательно расспросит её, зачем это среди ночи она лезет в окно не принадлежащего ей Магазина. – А что ты об этом думаешь, Кот-Дремот? Гигант напряжённо застывает под тишину, но отнюдь не потому, что надеется каким-то непостижимым образом услышать ответ – немота мультяшного персонажа всегда была в сценарии, сейчас он должен пустоглазо пялиться на зрителей через экран – а чтобы не выдать себя и прислушаться к окружению. И уши действительно ловят эхо движения, шуршания по расколотому полу... С противоположной стороны. Мелкая версия Заи – ползающая – выглядывает из-за стеллажа. И очень целеустремлённо тащится к Дремоту, распространяя аромат мяты из распахнутой пасти. Любопытство не позволяет брезгливо приподнять лапу, чтоб существо не коснулось её не то что тканью о ткань, но даже аурой запаха: напротив, Дремот осторожен, старается не спугнуть его, дожидаясь реакции. Зая задирает голову, и в круглых кнопках отражается часть его головы – зрачок и щека. Тш-ш-ш, сипит динамик под болтающейся молнией, будто засорился настолько, что не выдавливает из себя слова. Игрушка дёргает лапой, но так и не поднимается, а вместо этого поворачивается кругом и ползёт обратно. Посыл Дремоту ясен, хоть и странен. Это не помеха. Это осознанное недо-слово, призыв, просьба. Тш-ш-ш. Будь тих. Присев, он крадётся за ней, глядя поверх её вихляющегося тельца и всё чётче слыша звуки возни – многоголосое хихиканье, сдавленную ругань, грузные шлепки, когда тельце из плюша падает с высоты. Снова мимо ширмы и стенда, где замерли в своей немой симфонии пустышки-динозавры. Дальше от телевизоров с весёлой музыкой и голосами Зверят, которых никогда не было. В конце коридора многоголосие окрашивается многоцветьем и расплёскивается многоароматьем: малышей-Зверят тут не меньше дюжины, пищат, пахнут, копошатся, будто пытаются то ли куда-то влезть, то ли с чего-то скатиться. Первое – и предмет, у подножия которого они суетятся, отнюдь не карусель или стенд. Предмет вообще не предмет, иначе не кряхтел бы, пытаясь, производя поменьше звуков, отпихнуть от себя толпу и просочиться сквозь неё в соседний межполочный проход. Дремот узнаёт его, и ощущение ухмылки пощипывает и без того растянутые уголки губ. В игре "кто кого перешпионит", похоже, побеждает он. Цып – задира и позёр, вечно цепляющий на корпус подаренные детьми цветные бусы, фенечки, заколки из стекляшек, картона и перьев – только мнит себя асом, причём во всех областях, о чём не спроси: и в спортивных играх-то он чемпион (сколько раз они с Заей спорили, кто из них кого обыграет и чей рекорд побьёт?), и детей понимает лучше других, и на вылазки за едой ходит успешнее всех... что, конечно, неправда, зато как звучит. Может, это было и умно – направить его на шум телевизоров, а самому просочиться вдоль полок и за ширмой в другое крыло – да только не учёл малышей. Шумных, любопытных и, похоже, верных тому, кто их кормит. Но послал-то его Пекло. Бедные заблудшие с маками в глазах – и это метафорические маки, отнюдь не те, экстракт которых циркулирует по брюху – пытаются ещё трепыхаться, упрямо лезут, куда не просят, хотя должны сидеть смирно и ждать, чтобы их простили или покарали за дерзкие мысли. Предатели добродетели. Безрадостные. Окаянные. А Цып тем временем издаёт пошикивания всё более напряжённые, в конце концов оборачивающиеся взвизгом вполне реальной боли: – Ай-й!.. Мелкие, вы что творите? Что я вам сде... – Он озирается в испуге, который больше похож на обиженное удивление, при виде Дремота икает и дёргает крылом в сторону свободного прохода. В тот же миг на крыле повисает мини-Рожка, поджав лапы, а Дремот взвивается с места. И всё стартует моментально и ярко, как в мультфильме для младших групп. – Пикник, пикник, пикник! Зверята голосят с экранов, глупые намалёванные картинки, пока Цып удирает по джунглям из шкафов, проводов и пустышек, кожано шлёпая лапами, и кровь брызжет мелкими каплями из прокушенного крыла, а Дремот мчится за ним на четырёх, расшвыривая коробки и доски. Минус – лавировать тут практически негде, плюс – свечи тухнут, когда он проносится мимо. Этаж за ними проваливается во тьму, в которой остаются скребущие лапами, хихикающие игрушки. Цып совершает нечестный, но неизменно действенный приём: прежде чем метнуться в боковой проход, сдёргивает с пронёсшейся мимо полки коробку, полную пустышек и их деталей, и опрокидывает за собой. Лязгая, они рассыпаются по полу не опасной, но изрядно болезненной помехой с кучей острых граней и выступов. Чего он не предугадывает, так это что Дремот повторит его манёвр в масштабах стеллажа, ударив тот плечом. Шкафотрясение отдаётся грохотом во всём здании, заглушая смех из телевизоров – Цып на бегу успевает отшатнуться от валящейся на него громадины, только вскрикнув оттого, что что-то из полетевшего с полок прилетело в него. Но за поворотом уже выход из крыла в башню, и из-за того, какими зигзагами скачет цыплёнок, Дремоту просто не хватает времени развернуть своё огромное тело и уместить его меж полок – вторженец выпрыгивает на площадку перед лестницей первым. Погеройствовать он решил или сократить путь, но, вскочив на перила, он хватается за гирлянду с сине-розовыми флажками в виде голов Хагги и Кисси и, зажав её конец в крыльях, с победным кличем бросается в пустоту. Может, она бы даже выдержала. Шанс это проверить обрывают вместе с трухлявой нитью обрушившиеся на неё когти. Потому клич переключается на сдавленный ох – а потом звук от падения чего-то мешковатого. Прекрасный момент. Краткий момент. Дремот сигает с последней ступени широким прыжком, не успев задуматься над тем, каким будет приземление. И вот что из этого выходит: воздух толкает его тощее тело вверх, вперёд и вниз, и под ним сухо бьются одна о другую кости, почти не захрустев, и Цып кричит – сперва бессловесно и очень громко, а потом, немного погодя, начиняя звук возмущениями: – Полегче! Кошак, ну ты чего, убери хоть когти! Да, я влез на твою территорию, но это перебор даже для тебя, нет? Больно же! – Извернув тонкую шею, всю в лимонно-жёлтом пуху, он таращится снизу вверх, сверкая зрачками больше рассерженно, чем испуганно. – Ты выдрессировал мелочь, чтоб они на тебя шпионили? Дремот лишь глубже вонзает когти, и плечи Цыпа кровавятся кривыми росчерками. Он едва успевает перевести дух, не выпустив изо рта другой, красно-туманный, чтоб его добыча осталась в сознании – а та, простонав от боли что-то невразумительное, сквозь клокотание в горле выдавливает: – Чем ты вообще тут занимаешься?.. – ТЫ ВЕДЬ... И ЛЕЗ СЮДА... ЗА ОТВЕТАМИ. – Чем докажешь, а? Может, я просто погулять вышел, злюка ты лиловая! Дремот смотрит сверху вниз на эту хохорящуюся игрушку, грязно-жёлтую, с неровной, будто ребёнком нарисованной звездой на молнии, и осознаёт, как вообще-то этот крикливый мешок перьев и ткани его бесит. И даже не нужно одёргивать себя за эту мысль, и даже не стоит напоминать себе, что все они равны под оком Прототипа и заодно – потому что это совсем-совсем не так. Никогда не было. Это в наивных мультфильмах, брызжущих яркими красками, к самому замкнутому члену компании относятся с пониманием и поддержкой, потому что, мол, "подумаешь, он не такой как мы – тихоня, весь в себе: он особенный, и это следует уважать". В жизни, выделяясь или, точнее, отделяясь, ты нарываешься на проблемы и расписываешься в этом. Скромность – негативное качество, когда его расценивают как высокомерие. А если ты не нравишься, тебе не дадут спокойно посидеть в углу, всех игнорируя. Нет, зачем, если веселее рассказать и показать, насколько сильно ты не нравишься? Но это было не с ним. Не с ним. Семь или больше лет назад это было долей какого-то оборванного угрюмого мальчишки, не умеющего вести себя с миром. До того, как отгородиться от него за нарисованной решёткой лезвийных пальцев, тот мальчишка наделал немало глупостей и распылил слишком много энергии на тех, кто этого не заслуживал. А что до того, что было с ним... "Игрушки снимают с продажи, э? Похоже, детишкам ты тоже пришёлся не по нраву. Значит, такова судьба, что уж тут..." Тоже. Цып сопротивляется молча, пока его тащат через весь этаж, сдирая искусственные перья о трещины меж плитами, и только коротко охает от боли, когда мощная лапа швыряет его плашмя на пол – у самого монумента. Дремот не разжимает хватку, но вздёргивает его верхнюю половину сам, чтоб пленник смог разглядеть тот, глядя, как положено, снизу вверх. И разглядеть хорошенько. – Эт' что за хренотень? – Голос Цыпа сдавлен, а хохолок и крылья, увешанные самодельными браслетами, мелко трясутся. Дремот взрыкивает: сквернословить в его владениях? В адрес светлейшего образа? Отвратительно. – Таких абстракций даже Рожка не ваяла! Всё потому, что этот злокозненный грешник так и не удостоился лицезрения Спасителя – разве что из дальних рядов однажды, когда Оригинал обратился с речью ко всем, имеющим слух, а после прикончил Уайта. Но это не сравнимо с тем, что испытывал Дремот; ему не приходилось до рези в глазах вглядываться в мимолётно скользящий силуэт, чтоб хранить в памяти и вызывать в ней в плохие часы. Он никогда бы не построил такое, чтобы порадовать, запечатлеть, вплести в мир и в своё сердце. Что-то почти священное. Алтарь. – ПРОТОТИП. ОБЛИК... ТОГО, КТО СПАС. ТЕБЯ. МЕНЯ. Доносящееся из-под лапы пыхтение на миг затихает. – Тот твой друг, о котором ты трындел... то есть... тот самый? Тот, кто устроил... – Цып обмякает и начинает задыхаться, присмотревшись к изваянию. – Твою ж! Чувак! На них кровь... это что, не пустышки?.. Как наблюдательно, как красноречиво. Оправдываться перед еретиком – ещё и в том, что по своей сути логично и правильно – Дремот, разумеется, не планирует, но по некоему наитию понимает, что ему следует сказать и сделать. Для чего сейчас и время, и место, и что раз и навсегда решит вопрос, бьющийся в голове долгие месяцы. Нависнув над птицей-Гигантом, дав ему на крупицу больше свободы движения и позволив перевернуться на спину, он, мягко шелестя статикой, говорит и старается притом выплеснуть каждый звук как можно чётче: – ПРИЗНАЙ, ЧТО ОН СПАС НАС. ПОКЛОНИСЬ... И БУДЕШЬ... ПОМИЛОВАН. Не самый ли это верный способ показать, кто на чьей стороне? Дремот не думал, что именно так послужит статуя, но это кажется таким правильным, таким уместным, будто некая сила – Прототип? – действовала через него сейчас, подсказав выход. Символичное действие, в котором вся любовь и признательность, так легко даётся ему, что же насчёт тех, с кем он говорит только стенами, то есть когтями? Ради спасения своей жизни можно совершить наконец правильное действие, если верно мыслил хотя бы в Час Радости? Принять Оригинала как Спасителя и перекроить свой жалкий разум? Несколько сердцебиений в Магазине из всех звуков только скрипят стены да верещат Зверята из телевизоров. – Ну... э... – Цып косится на алтарь, незнакомо притихнув, дыша тяжело, мелко-мелко вздрагивая под лапой. И тянет с непонятной эмоцией в голосе: – Если это он в ответе за то, в какое дерьмо мы провалились... то я пас. Почему-то Дремот разочаровывается сильнее, чем ожидал. Может, он ещё на что-то надеялся. Может, отвращение было недостаточно велико, чтобы сдаться, а может, виной тому, как долго он тянул, была привычка. Жить как жил, не наказывая живущих на краю Приюта, ожидая прозрения и раскаяния... но продолжительный грех без намерения его искупить не может, не должен длиться вечно. И хорошо, что Цыпа всё-таки он услышал прямо, пусть от его слов всё внутри хрустко леденеет. Неправильно, всё неправильно, он неправильный. Он такой же, как те, от кого можно оставлять только тело. Такой же. Еретик, эгоист и грешник. Которому можно, не испытывая даже крупицы сожаления, прошипеть в лицо с едва скрываемым презрением: – ОТВЕТ... НЕВЕРНЫЙ. А как отучить еретика давать такие ответы? Сделать так, чтобы ни звука хулы больше не изливалось из его рта – никогда, наверняка, однозначно? Он знает. Всегда знал. Потому и склоняется ещё ниже над покрытой пухом плотью, занося мохнатую лапу, не обращая внимания на лихорадочный лепет: – Стой, стой, чувак! Ты так за него обиделся? Он настолько хороший твой друг? Эй, не надо... нет, послушай, не делай этого, ну ты же не серьёООООАААА! НЕТ! ПУСТИ БОЛЬНО ЭТО БОЛЬНО МНЕ БОЛЬ-ААААА! Остальное похоже на слова ещё меньше, больше никаких глупостей, никаких острот, никаких бессмысленных воззваний. Когти срывают шелуху ткани вместе с мышцами и половиной молнии, повисшей на кровавых нитях, а дальше – дальше наконец приходит вкус, запах и тепло, почти забытое с Часа Радости, полноценное, не обрывками, пронзительно алое. Сердце похоже на человеческое, только очень маленькое. В мини-версии добавляли самые ломтики органов. Отдаёт песком. У желудка вкус кисло-железистый, но сочный, а кровь... это лучше, чем всё, что приходилось лакать за месяцы. Кровь последней добычи, Брона, была прохладна и горька. Перемешивали с каким-то реагентом, должно быть, или такой эффект давал маковый гель. Дремот понимает, что смакует тёплое мясо с кровью уже несколько минут, лишь когда толчки под ним окончательно замирают. В этом теле больше нет жизни. Зато вокруг жизни полно, из каждого угла на него смотрят чернотой или белыми зрачками из растянутых, обвисших глазниц. А Дремот дышит кровью, красной, как мак, горячей, парной, чувствуя жизнь в смерти, в не-жизни своей одинокой и праведной. И он дуреет вовсе не от запаха внутренностей, но от понимания, что сегодняшняя ночь что-то навсегда изменила. Это совсем не то же самое, что смерти мелких отступников: пересечённая черта сладко щиплет мозг и нёбо, рокочущий смех почти мерещится из тени, хоть это лишь игра воображения, но и грёза может в любой момент теперь стать явью, ибо он наконец совершил что-то больше, чем заметное – важное. Сакральное. Священнодействие! Теперь всё стало по-настоящему! У алтаря казнил еретика и кровью его окропил основание, Прототип должен был увидеть, но кто увидел уж точно, так это... Со всех сторон к нему крадутся микро-Зверята. Заи, Свинки, Бобби, Хитророжки. Цыпы. Многие из них припадают на четыре лапы, других явно тянет это сделать, так они шатаются от голода и слабости. Маленький Пеклопёс со свалявшейся шерстью на огромных ушах останавливается поодаль от Дремота с трупом, поднимает голову и глядит прямо – один зрачок обнажён, второй пока скрыт за держащейся на остатках клея нашлёпкой. – Еда? – робко уточняет он, для верности показывая на свой навеки раззявленный рот. Дремот молча смотрит на него, осмысляя сие простое, короткое слово, а затем вновь опускает взгляд на то, что оставил от Безрадостного. Об этом он не думал. А надо бы. Ведь им, чадам Приюта, Игровой и Магазина, теперь тоже нужно мясо. Даже тем, кто не любил его – теперь уже нет смысла и спрашивать, больше ничего не осталось, не будет мерзких питательных смесей и украдкой перехваченных сладостей из столовой, сунутых в лапы щедрым воспитанником. Есть только трупы, милостиво дарованные Прототипом, но – да будет он славен и за ниспосланное – всегда обескровленные и без части органов, ибо до нижних ярусов Специалисты, которых можно было бы захватить живьём, дойти просто не успевают. А здесь... мяса много. – Сегодня мы узнали, как важно делиться с друзьями тем, что у тебя есть, ведь в ответ они поделятся чем-то с тобой! – Даже если это твой последний сэндвич, Пеклопёс? – Ну, мы проживём ещё долго и съедим много сэндвичей за свою жизнь, но кто знает, как долго с нами будут наши друзья?.. Телевизоры что-то жизнерадостно вещают с верхнего этажа, а по ступеням с него скатывается всё больше Зверят, в этом потоке почти теряются худые фигурки Хагги, неуклюжие Броны и Бонзо с деревянной походкой, но они идут и ползут к Дремоту, не приближаясь совсем, не пытаясь коснуться тела Цыпа, оглушительно пахнут удушливым мессивом ароматизаторов из своих ртов, испорченным фруктово-цветочным, и почти ничего не бормочут. Все ждут его решения. "ПРАВИЛЬНО ЛИ ЭТО?" – вопрошает он, почти не надеясь получить ответ себе в голову, но догадывается, каким он мог бы быть. Они все приучились к одному вкусу. У них всех одинаковые потроха, одинаковая кровь, только, может, игрушечной придаёт химический привкус маковый гель, а люди, бывает, дурно пахнут и производят слишком много жидкостей. Все они были людьми, а настоящие люди давно стали злой сказкой и съедобным ресурсом, и когда он закончится, Прототип непременно придумает что-то ещё, но... он почти не ругает Дремота, когда тот проявляет фантазию. Вся эта фантазия – ради него. Должно же от еретика остаться что-то полезное. Прототип учил не бросать ничего попусту. – ЕДА, – подтверждает Дремот, по-новому взирая как на труп, так и на толпу своих – уже своих – последователей. Но на этом всё не заканчивается. Полчаса уходит на то, чтобы когтями отделить пух от ткани, ткань от мяса, мясо от костей, а в кости оказался вплавлен металл, и с ними уже ничего не поделаешь. Себе он забирает только недоеденное сердце: взял бы язык, будь он, неметафорический, у этого трепла, ибо человечьи языки самое особенное, что в них бывает. Но пусть – остальное он может и уступить, малышей надо кормить, как тех, кто не сумеет сделать ничего подобного сам, но честно готов был. Дремот не обделяет никого. А телевизоры ещё долго показывают игрушечную жизнь персонажей, главная проблема которых – выбрать, во что поиграть сегодня, да найти пропавший мяч. Только до того, как сядет последняя батарейка, ни один не доживает – ночь, сменившись утром, освещает блестящие осколки и красит в золотистый цвет сизый въедливый дым. * Когда генератор привычно притворяется Солнцем, размазанная по дорожкам кровь успевает подсохнуть; ведущий из Магазина след обрывается раньше, чем заканчивается путь того, что оттуда тащили. Дремот поводит плечами, удобнее складывая кости и конечности: тоннель, через который проходит фуникулёр, не тесен, но его внутренняя поверхность шершавая и неровная из-за плохо приваренных пластин и клёпок. Зато с такой высоты под таким прикрытием удобно разглядывать весь Приют. Удобно наблюдать, как из Дома-милого-дома выбираются крохотные фигуры. Не разом все, постепенно, приглядываясь из окон, не веря глазам, а потом – поверив, с определённой точностью узрев, что на торчащий из земли перед лестницей железный штырь что-то насажено. По-змеиному вытянув шею, он смотрит, а потом и слушает, когда над Приютом, гулко ударившись о купол, взлетает вой: – Я УБЬЮ ЕГО!!! Вот этими самыми лапами! Этот ублюдок... Подонок, псих! Пусти, Пекло, я его загрызу, клянусь, эта сволочь ответит! Он убил его! Он... Для него... Да ему же вообще... У-у-у, тварь лыбящаяся!.. И пока пёс на пару со слоном пытаются оттащить от освежёванного скелета обезумевшую зайчиху, пока единорожица, осев на колени, качается вперёд-назад, медведица бросается к ней, а свинья обхватывает себя за плечи, отшатывается назад и спотыкается о ступень – пока хаос захватывает еретиков, Дремот запоминает каждый жест и каждую гримасу, чтоб отложить где-то внутри себя. Наверное, это могло быть злорадство, но ему почти всё равно: куда больше его занимают мысли о том, сколько дней спустя Прототип позовёт его за новой порцией мяса для крох, и что он скажет про алтарь и содеянное. Не может не позвать. Теперь-то он знает, что ради него его глашатай не пощадит никого, будь то малый или большой – он не даст им нагрешить. Освящённый алтарь тому доказательство. И почему тот должен быть единственным? Когда несколько недель спустя в здании Магазина случается невесть чем спровоцированный обвал, потолок мешается с полом, и бетон с кирпичом погребают под собой сотни пустышек, навеки оставшихся пялиться в темноту, ничего по-настоящему ценного не пропадает там навсегда. Основа нового алтаря уже воздвигнута в совершенно другом месте, темнее и глубже, в прохладе и приятной влажности. И – о, насколько больше и величественнее первого он должен получиться.