Божий глашатай

"ВЕРУЮЩИХ ДА ЖДЁТ ПОКОЙ". Ещё одно послание скалится царапинами со стены, буквы отчётливы и велики, но Дремот опасается, что их всё же не прочитают; верней сказать, не вдумаются в смысл, просто обозначив для себя, что он здесь побывал и оставил завет. Но разрезать плоть "ПотехиЧас" словами не перестаёт, как не может перестать быть полуискусственным котом и глашатаем Оригинала. Вдоль левой стены тоннеля идут трубы, но правая чиста, хоть всю испиши. А вон там свет от последней невыбитой лампы как раз падает на его речение: бредущие по коридору не смогут пропустить такой знак. Жаль, что реакцию он только услышит, но не увидит, ибо люк остался в двух поворотах, а до следующего далеко; с другой стороны, их лица всё равно не способны на бурную мимику, потому ничего увлекательного он не пропустит. Здесь холодно. Короткая, местами облезшая шерсть не хранит тепло, зато и не цепляется за гайки и края металлических пластин. А ещё здесь кошмарно пыльно и паутинно, целые клубки тенёт вихрятся по углам вентиляционных каналов и носятся за Дремотом, стоит ему сдвинуть конечность даже максимально плавно – слишком уж та конечность длинна. Тем не менее, он приникает к полу или тому, что считается полом в этой бесконечной железной кишке, и терпеливо ждёт, когда появится запах. Нет, Большие Тела отнюдь не пахнут теми ароматизаторами, какими начиняли маленьких Зверят, но у каждого из них – из оставшихся – особый запах, тяжёлый и сырой. Грязный мех – естественно. У кого-то – краска, у кого-то – пыльные книги, резина, флёр железа, миазмы гари. Но в последнее время... В последнее время все они начали дружно пахнуть цветными мелками, глиной и просторным, но замкнутым пространством, полным окислившихся механизмов. Все разом из тех, кто остался. Запах в итоге появляется одновременно с шорохом. Они, идущие, шумят внизу, под лапами, ещё далеко, в то же время близко, в то же время недосягаемо – смотря какой смысл в это вкладывать, и, как бы они ни пытались ступать крадучись, по сетчатому полу их шаги звучат упруго и звонко. – Здесь уже недалеко. Не будем сегодня возвращаться, запутаем след. Доуи поймёт и как-нибудь... – Ш-ш-ш! Без имён! Если всё-таки... всё-таки он где-то здесь... – Он – или Он? – Заглавные буквы чётко пропечатываются в воздухе, разгоняя пыль. Женский голос, мужской, ещё один женский, все взрослые – приближенные к взрослым, потому что так были настроены их аппараты почти десятилетие назад. Всё правильно. – Ни тот, ни другой вариант мне не нравится. – Да уж... Два сапога пара. Садисты и психи. Дремот нарушает неподвижность, чтоб укоризненно покачать головой. В этом они все. Алая, маковая паутина в головах. Ядовитые и скользкие, как машинное масло, слова в адрес того, кого просто немыслимо осуждать. Это всё, верно, от голода и упрямства. "В том, что никто из нас больше не растёт, – говорил Прототип, – есть один несомненный плюс: никому никогда не потребуется поглощать больше еды, чем достаточно для выживания сейчас. Развитие организма остановилось навсегда. Прочее – излишки. Жадность. Иллюзия голода, внушающая деструктивную мысль, что это тело функционирует по старым правилам. Пока что это поняли немногие... и ты – один из них." Забирать себе больше, чем заслужил – грех чревоугодия. Но брезговать дарованной пищей – грех неблагодарности, и он едва ли не страшнее: отторжение величайшего начинается с мелочей, а если ещё и подкрепляется откровенным, демонстративным непочтением... Прототип и не должен такое прощать. Прототип никогда не ошибается. А Дремот никогда не колеблется, выполняя его святую волю. Теперь, когда ему разрешено карать не только ослушников, но и близкий круг их друзей, процесс стал... занимательнее. Разнообразнее, ведь в общей кроваво-плюшевой массе каждый еретик всё-таки реагирует особенно. Но дело не только или не столько в том, что Дремот чувствует при исполнении долга. У этого появилась цель. Куда более важная, чем обеспечить наглядность наказания. Охота растягивается на дни, дни слипаются, как намокшие леденцы, и, как и они, теряют вкус и цвет, но только не для него. Гиганты строят козни, отживая свои неправедные жизни в самых скверных углах "ПотехиЧас", понимая, что своими действиями и мыслями заслужили наказание, и всячески стараясь его избежать. Посланец Прототипа хранит покой и правильность его мира и радикально борется с грехом, ибо нельзя снискать добродетель, не возненавидев противное ей зло. Им кажется, что они выслеживают его, но происходит наоборот. Им мнится, что они знают способ прекратить страдания, тогда как способ этот лишь один – в этой странной войне маков выбрать тот, что дарует покой под своим покровом. Они думали, что Дремот не знает ничего. Что им удалось скрыть от него свою жизнь, обвести вокруг когтя, втайне от него и его господина (а разве не заслуживает Прототип сего титула, разве не волен он не только просить, но и приказывать?) сочинить грандиозный план, поставить во главе более угодных им кумиров и устремиться за ними с распахнутыми глазами и сердцами. Не было заблуждения опасней. По сути они выдали себя Хитророжкой. Попыткой увести её, окончательно утратившую волю, куда-то, где, по видимости, находился ещё один "штаб", и теперь уже о его существовании известно и ему, и, разумеется, Прототипу. Из Дома-милого-дома за месяц пропало больше декораций, чем за все предыдущие годы, и вовсе не то, что требовалось для сиюминутного выживания. Подушки и пледы. Лампы и гирлянды. Книги и настольные игры в коробках. Ещё – там давно не собираются все семеро, большинство появляется под Куполом редко и резко, набегом, чтоб неделями пропадать на другом конце "ПотехиЧас". И так – пока не возникли трудности с Рожкой, разрешить которые Зверята попытались всем составом, но ожидаемо не преуспели. А ещё на нижних ярусах совсем перестал показываться Доуи, Паренёк-Из-Теста, и редко когда следы его органики находятся в щелях, между перекрытиями, а если находятся, то всегда неподалёку от того самого бункера с крепкими дверями, баррикадами и веющим повсюду запахом окислившегося металла. Доуи растекается по фабрике – Дремот не успевает настичь его никогда, да и толку, если бы настиг – этот уродец не боится ни когтей, ни дыма. А он так старается оберегать Спасителя ото всего, что противно ему, что не может допустить, чтобы где-то существовала ересь – отличные от правильных мысли и желания. Он, в отличие от некоторых, платит добром за добро. Просто иногда, как сейчас, когда трое Безрадостных дышат друг другу в спины и вздрагивают от каждого шороха, ему мерещится, что, кроме праведного гнева, он чувствует ещё и что-то вроде неприятной, горькой, скребущей его изнутри досады на то, что всё пошло именно так. Не за себя огорчается, но за Прототипа, что делает эти чувства безошибочными и совершенно естественными. Нравится в служении ему быть первым-вернейшим, а единственным – почти не нравится. Прототип, благодетель, заслуживает массового, торжественного, восторженного поклонения! Потому неприятно: многотысячная лояльная мелочь не замечается так, как торчащие из этой толпы столбами непокорные Гиганты. И ведь ему было под силу это предотвратить, а теперь под силу исправить то, что не предотвратил. Трудно быть божьим глашатаем, когда не можешь выдавить из голосовой коробки и слова без мерзких хрипов. Дремот утешается лишь мыслью, что это всё-таки их вина в том, что ничего не поняли и не прониклись: возможностей он им предоставлял немало. Тем временем крадущиеся внизу вновь подают голоса, конкретно – Бобби, внезапно спросившая негромко, но отчётливо: – Как думаете, на складе могут найтись краски? Шаг спустя на это отзывается Пекло: – Вполне. В аппаратах для раскрашивания ХватПаков... Но мы их оттуда не унесём. Только если найдём какой-нибудь бидон и туда нацедим. – Можно и так, не проблема, я сама понесу! – А тебе какая нужна? – Рейчел просила фиолетовую... Бывают же Фиолетовые руки? – Да, но они такие суперредкие, что вряд ли мы найдём краску для них на обычном складе. Но мы можем налить в бидон красную и синюю, они смешаются, и получится... – Бобби, Пекло, вы вообще о чём? Какие нафиг краски? Это предмет роскоши, а не необходимость! – Нервный голос Заи громче других двух, и эхо от него дольше дрожит в накатившей тишине, пока лидер не интересуется, будто бы отсылая на какой-то давний разговор или спор: – Снова хочешь сказать, что Убежище подходит для того, чтобы переждать, но не жить? Ответ звучит глухо, полуворчливо: – Ничего я уже говорить не хочу. Год не говорила, думала, что голосовая коробка заглохнет, но фиг там. Мало ли что я раньше думала про Убежище... – Почему же теперь иначе? – Звучит это так, как звучат вопросы, задающиеся теми, кто уже знает ответ, но отчего-то очень хочет услышать его вслух. Тон, каким он прозвучит. – Потому что или уйти надо всей тысяче наших, или вообще никому! И я задолбалась выбирать, смиряться и снова выбирать! – вскипает Зая. – Мы же искали Буббу и Свинку. Все искали, никто не собирался их бросать, – мягко напоминает Бобби, на что Попрыгуша реагирует безнадёжно-раздражённым выдохом. – Надо верить, что мы их ещё найдём! – Найдём... а в каком виде? Интересные мнения, замечает про себя Дремот. Верно – это не тот мир, где фотографии пропавших можно расклеить по столбам и пакетам молока, чтоб каждый оказал посильную помощь или хотя бы посочувствовал. Он и сам может обо всём позаботиться. Эта парочка и впрямь была опасна: Бубба – умён, Свинка – исполнительна. Парами большинство из них вообще опаснее, чем поодиночке, хотя у той же Заи на то, чтобы это понять, ушло не меньше года. Но, наверное, сейчас предпочтительнее, чтобы бунтовщики надеялись вновь с ними встретиться. Будут их искать – будут бродить по ярусам с тревогой в глазах – будут разделяться, лишая свой штаб-"Убежище" нескольких единиц защитников – будут подставлять себя и прочих, и в конце концов их ошибки приведут к их погибели. – Они могут быть где-то заперты. Они могли где-то заблудиться. Да мало ли что! – Зая, тут я согласен с Бобби. Наша цель – спасти всех, кого мы можем спасти, а наше средство – полностью, до последнего винтика изучить план фабрики. Её новый план, потому что здесь каждый день что-то меняется! Одни переходы рушатся, другие Он пробивает... – Да ладно, хватит читать мне нотации. Я всё равно в меньшинстве. Учитывая, что даже Поппи про побег больше не говорит... Тут-то они и замечают запись. Судя по внезапно разразившейся тишине, в которую прорывается ругань Заи какими-то незнакомыми словами. Потом уже Пекло начинает суетливо сыпать утешениями: – Тихо, тихо, тихо. Да, надпись свежая! Но это не значит, что он следит за нами прямо сейчас! Девочки, он же не невидимка и не призрак, чтобы всегда быть на расстоянии вытянутой лапы! – А вдруг он всё-таки здесь? – Голос Бобби срывается, и, судя по глухоте последних звуков, она зажимает рот лапами. Бессмысленно – и потому, что он всё равно не закроется полностью, и потому, что предыдущих реплик уже хватило для оповещения всей живности вокруг. – Проверить легко! – лихо заявляет Зая и, прежде чем кто-то что-то успевает сделать, её голос вдруг гремит на весь коридор: – ПРОТОТИП ОТСТОЙ! Дремот даже не дёргается. Равно как и не вибрирует от звука старый, но надёжно выдерживающий его вес тоннель, только где-то вдалеке шуршит посыпавшаяся с недвижных лопастей вентилятора грязь. Придётся переждать, проглотить, обуздать навострившую когти, готовую карать лапу. Не время. Пусть грешница бесится. Она получит своё чуть позже. Пекло тоже не приходит в восторг от выходки соратницы: – Зая, прекрати!.. – ПРОТОТИП НЕГОДЯЙ И МЕРЗАВЕЦ!.. Ну вот, а теперь ждём, – как ни в чём ни бывало говорит Зая, даже не запыхавшись – голосовой аппарат заботится об этом. – Не вылез – значит, нет его тут. Он же болезненно реагирует на критику своего босса. – Молодец, – и вопреки хвалебному слову голос лидера леденеет подобно скальпелю. – Логично мыслишь. А о том, что выдаёшь наше местоположение всем на этом ярусе, та же логика тебе подумать не дала? Внизу повисает виноватая тишина. – Чёрт, я что-то... Прости. Я слишком привыкла ходить в одиночестве... я сглупила. Пекло длинно, вибрирующе выдыхает. – Ладно, я тоже сорвался. И потом... – Разобрать дальше не получается практически ничего, так резко он понижает голос. Только решительное: – Всё, а теперь давайте наконец попробуем хранить тишину. В раздражении Дремот дёргает ушами как почти единственным, что движется на его голове. До чего они там додумались? Жаль, что Пекло так невовремя осенило соблюдением конспирации. Они и впрямь больше ничего не говорят, а шаги и запахи движутся медленнее. Он следует за ними своим ходом, осторожно переводя вперёд конечности, минует развилки, держа в голове правильный маршрут, и не перестаёт прислушиваться к миру, но мир внизу не желает раскрывать себя и словесно делиться прошлым и будущим. Один только раз ему слышится довольно-таки эмоциональный вскрик Бобби: – Он же будет тебя мучить! И ты скажешь... он знает, как сделать так, чтоб говорили! В долгую паузу нет ничего, даже шагов, пока наконец Пекло, к которому, видно, и был обращён возглас, не проговаривает: – Думаю... уже и так не осталось ничего, чего он не знает. Вся суть ведь в том, чтобы не пускать его внутрь, и чтобы никто из наших не попался в его когти. – Наверняка он по обыкновению обхватывает себя за плечи, наверняка – знакомый шорох велюра по шерсти почти слышится даже через разделяющее с ним Дремота расстояние, металл и воздух. Или представляется. – И потом, это я про самый крайний случай говорю. Я не собираюсь никому специально подставляться. И вновь молчание, только единожды мерещится что-то, похожее на хмыкание Заи. А может, это просто плеснул дымом какой-то клапан. Дремот, ухмыльнувшись в мыслях, ускоряет продвижение. Снова козни, снова пустые надежды. Они попросту не умеют смиряться с судьбой. Как люди. Главное – подбирать тела. Главное – понимать, что и от еретиков бывает польза, ибо всё на свете в конце концов обращается в ресурс разной ценности. Рожка стала пользой, потому что проживала жизнь зря, лишённая рассудка – отвергнувшая его добровольно, не пожелавшая остаться наедине с наследием Часа. Однажды за ней не уследили, и Рожка убрела в темноту, не только метафорическую, но и живую, и эта темнота привела её к Дремоту. Эта темнота оставила от неё вывернутые суставы, лохмотья с драными нитями и сотню сытых желудков, а на следующий день ему показалось – а, вероятнее, и не показалось – что из особенно густой темноты под потолком покинутого Дома-милого-дома сверкнула сталь и моргнул золотистый зрачок. И хоть Дремот досадовал на то, что участь безумицы решилась слишком рано, прежде, чем она впитала в себя знания об Убежище, этот знак он принял и более не роптал. Наконец впереди брезжит провал с откинутой решёткой, к каковому глашатай устремляется, мягко шурша телом в пыли. Он вытекает из шахты, встряхивается и окидывает взглядом обшарпанные стены, одна из которых почти полностью скрыта за грудой пустых и набитых ящиков, только наверху чернеет другой квадрат вентиляции. Дверь впереди, между прочим, закрыта изнутри, для разнообразия на задвижку, а не электронный замок. Дверь позади всего лишь захлопнута, и на ручке засохла кровь. Тут-то он, пожалуй, их и встретит. У стены, чтобы их глаза, устремлённые вперёд, не столкнулись с его серебристыми зрачками, и сюрприз не был испорчен. Ручка медленно, скрипуче двигается. Он расставляет лапы и слегка наклоняет голову – дым польётся из пасти в тот же миг, когда лапа первого еретика переступит порог... И вроде бы он даже что-то замечает, какое-то изменение или вообще движение. Краем глаза, кончиком уха. Но этих крох наряду со всей его прекрасной реакцией не хватает, чтобы совсем без ущерба выскочить из-под обрушенной на него лавины. Несколько пустых коробок он с грохотом отшвыривает, почти размозжив о стены, пара больно бьёт по хребту, прежде чем скатиться на пол. Один ящик, как назло, тяжёлый и тяжестью набитый, придавливает хвост, дурацкий этот ошмёток ткани почти без нервов, но такой, что нельзя бескровно оторвать и забыть его к чертям, потому приходится выдёргивать его лапой, пока у двери выхода что-то мечется с охами и визгами, и над головой тоже как будто ворочается нечто крупное. В этой какофонии ощущений и звуков задвижка лязгает неожиданно чётко и сухо, и всё тем же краем глаза Дремот успевает заметить, как в проём вываливаются Пекло и Бобби, рыжее и красное размытые пятна. Только они. Без Заи. И Гигант, ошалевший от внезапности, шума и почти боли, всё же осознаёт, что не обсчитался. Есть какое-то объяснение, почему к комнате подошло три Зверёныша, а вышло из неё два, и одновременно с этим рухнула коробочная башня. Люк в вентиляцию, оставшийся позади?.. Развилка, ведущая к двум разным люкам в одной комнате?.. Подозрительная тишина внизу там, где идут двое вместо трёх?.. "НЕНАВИЖУ! ПОГАНЦЫ! НЕЧЕСТИВЦЫ!" – обжигает разум Дремота вопль бессильной ярости, им же и изданный. В следующий раз он будет всю дорогу дышать, пока воздух не поалеет до кроваво-нутряной густоты, чтоб уж наверняка! Чтоб уж точно никого бодрствующего или, по крайней мере, не кошмарящего в радиусе пяти ярдов не осталось! Оставшиеся коробки вызывающе торчат у стены пирамидой из криво-косо расставленных кубиков. По ним вполне реально, если действовать быстро, забраться наверх и юркнуть в дыру, в которой исчезла мерзавка, но... Он же не идиот – переключаться на новую цель только потому, что та его ушибла. Пожалуйста, уползай на здоровье. А он продолжит преследовать двоих, не отвлекаясь на одну, потому что первые движутся медленнее, а за второй он сейчас может и не угнаться, потеряв драгоценное время. Он выбирает распахнутую дверь и быстро, но недостаточно, удаляющийся топот двух пар лап. (И старательно гонит от себя видение, как ускользают от него по его же вентиляции шестьдесят фунтов требухи, которую он мог бы запихнуть в Игровую и не слышать голодные стенания как минимум неделю.) (А говоря об этом – он кормит, потому, что заботится о кормимых, или потому, что Прототип велел ему делать это, и заботиться о них всё равно что заботиться о нём?) Парочка успела заметно от него оторваться, но расстояние между ним и ними сокращается быстро. Им мешает паника, живая и животная, это из-за неё Бобби тратит дыхание на жалобные вскрики и цепляется за лапу Пекла, задерживая его собой. Их гонит страх, Дремота – долг, питают они одинаково, только послевкусие остаётся разное. Так и должно быть. "Я – ИХ ПРОКЛЯТИЕ. Я – ИХ КАРА." Но бегут они уверенно, с каким-то знанием, не случайно сворачивая в тот или иной проход, не самый даже заметный. Хаос технических и складских помещений не кажется таковым никому из участников погони, что наводит Дремота, с силой бьющего когтями по полу на поворотах, на нехорошие мысли. Они знают, что в конце коридора лифт?.. Они знают, что в конце коридора лифт. – ...п-получи! В спину снова что-то врезается, отскочив от позвонка, но Дремот не тратит время на пустые оглядки, поскольку это что-то успело донести до него яркое пятно запаха. Ну вы подумайте. Поняв, что план не удался, и враг не переключился на неё, Зая бросилась вдогонку и пытается теперь его задержать. Пытается активно. Настойчиво даже пытается, ибо единственная из Зверят равна с ним по скорости. Чёрт, но ведь и вправду мешает!.. Очередной снаряд Дремот хватает в развороте и дёргает на себя, выхватив из зелёной ладони и едва не разодрав ткань на подушечке собственной лапы. Занозистая деревяшка с гвоздями отбрасывается далеко за спину и бьётся о захлопнутую дверь, которую, судя по звукам, немедленно принимаются чем-то баррикадировать. Лифт – это уже аргумент посерьёзнее. Выбивать дверь придётся дольше трёх секунд, и риск не успеть весьма велик – в то время как другая добыча почти вплыла в когти. Порядком обозлённый Дремот вышвыривает из головы едкие мысли про непереключение на новую цель, оставив только словесные обрывки "ЭТО ДРУГОЕ!" и "ЯЙЦО СЕГОДНЯ ЛУЧШЕ ЦЫПА ЗАВТРА"; попятившись, Зая кидается в соседнюю дверь с выбитым стеклом, но закрыть её за собой не успевает, что кончается плохо и для двери, и – в перспективе, конечно – для неё. Вот только только гонка приводит их сперва в кабинет неясного назначения, заваленный обломками мебели, через которые преследователь и преследуемая долго продираются с руганью, а оттуда на узкую – на четырёх лапах не встать – площадку над фабричной бездной; наверху и внизу сеть лестниц уходит в стальную бесконечность, обжигающе холодную цветами, запахами и ощущениями. На противоположную сторону ведёт только не менее узкий металлический мостик без перил, частично обрушенный, и Дремот кидается туда вслед за Попрыгушей. Гигантским прыжком зайчиха перелетает через провал и едва успевает затормозить. Проход перекрыт начисто. Обломки арматуры с обрывками то ли одежды, то ли плоти торчат из пола, как кривые зубы, не оставляя шанса пробиться сквозь них ни со стороны вдольстенной площадки, ни с моста. Ближайший выход — вниз, и довольно далеко, да и нижний мостик не кажется устойчивее этого: Зая понимает это, затравленно озираясь и видя, что грядёт – а грядёт неизбежное, оно же Дремот, аккуратно переставляющий лапы по вздрагивающему железу. Отлично. Самое время постоять, подумать о вечном, раскаяться в парочке грехов – правда, в отношении Заи рассчитывать на это не приходится, в её стиле скорее ещё немного нагрешить напоследок. – Кто вперёд, да? – криво усмехается она не очень-то в тему, в поисках хоть какого-нибудь подспорья шаря в воздухе пальцами, но не глазами – взглядом она надёжно уцепляется за Дремота. А вот он, храня неподвижность и разве что позволяя раз-другой дёрнуться хвосту, успевает внимательно её разглядеть и отметить для себя несколько деталей. Например, на ней больше нет чёрного платка, скрывающего всю пасть и только пасть, который она носила почти год – он так и не понял её мотивов, тот лоскут никак не мог помочь ей замаскироваться, для веры в это она была не настолько тупа. В течение года если она и попадалась Дремоту на глаза, то всегда в этой тряпке. Сейчас, впрочем, до него доходит, что в эти обрывки пересечений-не-встреч платок так притягивал к себе внимание, что на другие изменения в её дизайне он не обращал внимания. А то бы знал наверняка, давно ли с ней ещё одна новинка, не предусмотренная конструкторами. На шее, на салатовом меху – один медальон на другом, родной язычок и шнурок сверху: тусклая молния и побуревшая от засохшей крови звезда. То, что он оставил на ободранном костяке, освежевав и поделив остальное между крохами Игровой. Вот как. – Мы ничего не саботируем. Мы оставили в покое тебя и твоего любезного Прототипа. Мы просто пытаемся отсюда убраться! Ложь. Ложь ли? Не сходятся показания, не складывается мозаика, но, даже притворяясь, что верит, Дремот непреклонно шипит: – БЕЗ... ПОЗВОЛЕНИЯ. Зая шумно втягивает в себя железный воздух. – Пекло, быть может, предложил бы и тебе одуматься и пойти с нами, – цедит она, и пальцы её крючатся, будто сжимают невидимое оружие или пытаются выпустить несуществующие когти. – Только я не Пекло. И я голову сломала в попытках объяснить ему, что ты безнадёжен. Я бы не приняла тебя, так и знай. Ни после того, что ты сделал... с ним... – И не Пекло она имеет в виду, очевидно. – ...ни до. Дремот выслушивает это равнодушно, мысленно отправляя фигурку Заи в полёт во все стороны и подсчитывая варианты того, куда же всё-таки она скакнёт. Ринется вперёд или попытается пробиться через баррикаду – он успеет её достать, вниз... не хотелось бы. А что там думает эта смертница про то, что думает Пекло, его не волнует. Все беды этих еретиков как раз-таки от того, что они слишком много думают друг о друге вместо Прототипа... – Зая, хватай!!! И между действующими лицами ни с того ни с сего материализуется новый предмет – обрывок толстой цепи в хлопьях ржавчины. В который Зая немедленно вцепляется, а столпившиеся далеко наверху на другом мостике Зверята резко дёргают его к себе. В жутком понимании, что счёт идёт на секунды и не в его пользу, Дремот бросается вперёд, и ничем хорошим это не заканчивается: мостик ржаво скрежечет, наползает сам на себя и разваливается под лапами, утягивая в дыру Гиганта. Под страшный лязг и свист воздуха фабрика успевает провернуть два кульбита перед глазами, прежде чем мозг ("ПОМОГИ МНЕ СПАСТИ СЕБЯ!") находит путь к выживанию и командует телу совершить несколько трюков. А именно: извернуться так, чтоб рухнуть на нижний мостик не спиной, а боком и лапами, и выдернуться из-под летящего сверху металлолома. Рвануться вперёд, преодолевая боль. Забросить себя толчком страшной силы на тесную площадку и вертикально распластаться по стене, чтоб не перевесили тяжёлые лапы. Перевести дух. Скользнуть торжествующе-ехидным взглядом по трём далёким фигуркам наверху. Зря надеялись, что с ним будет покончено. Кто-то позабыл, насколько он живуч, а ещё – что он и на двух лапах стоять не разучился. Но на то, чтоб добраться до ближайшей двери, пролететь по лестнице вверх и вновь оказаться на одном ярусе с запахами троицы, не факт что с ней самой, всё равно уходит непозволительно много времени. Стоит изменить тактику. Дремот шипит – не голосовой коробкой, это мягкий звук стелющегося из пасти дыма, маково-алого. Его хватит на всю секцию. Его хватит на весь завод, если так будет велено. Счастье этих убогих, что этот состав не убивает, в отличие от большей части запасов газа. Скользя по высоким карминовым волнам, он прислушивается к обстановке. От грязных стен, омытых алым, рикошетят далёкие звуки. Что-то вроде кашля. Перекликивающиеся голоса, клочья фраз. Их уже настигло – они как потерянные дети в тумане, не успевшие вовремя схватиться за руки, редкие работающие лампочки слабо подмигивают им, не помогая и не направляя. Потрескавшаяся напольная плитка в цветах "ПотехиЧас", сине-красно-жёлтых, почти чернеет, лапы будто плывут над пропастью. Ещё через несколько шагов атмосфера меняется. Приносит запах пыльной бумаги на маковых волнах, качающийся колыбельно, тонкий нюх глашатая сцепляет его с гребней, и ноющая боль в теле отступает перед зловещей радостью. След. Красному легко затеряться в красном, но не тогда, когда оно стенает, волочет задние лапы и рвано хлещет по стенам передними, пытаясь найти хоть какой-то ориентир. Всего лишь через несколько поворотов Дремот находит комнатушку, куда забилась владелица запаха и цвета. Это было неизбежно. Нужно всё-таки чаще использовать в борьбе с ними эту часть себя, эту способность – как же она хороша. Маковая паутина, но другая. (Он слышал, Прототипа неверные порой зовут Пауком, хоть умник-Бубба доказывал на все лады, что у пауков не бывает шести лапок – доказывать, впрочем, больше некому) Ловушка, из которой не будет выхода, потому что твой мозг сам достраивает её вопреки твоим желаниям. Зайдя, он отыскивает её в углу. То, что он в основном видит от Бобби, слившейся с алым миром – глазницы и рот: три огромные распахнутые дыры, воплощение немого крика. Зачем так бояться справедливого наказания? Страх не даёт ощутить раскаяния, страх эгоистичен. Дремот даже не стремится как-то по-особенному напугать эту заблудшую душу – всего лишь хочет сделать так, чтобы она больше никогда не грешила и ничего не портила... Удар прилетает слева сверху – череп взрывается болью, и хоть выдерживает, несколько мгновений Дремот не может собрать не только мысли, но и лапы. Трясёт гудящей головой, в которую просачиваются обрывки чужих голосов, "Ты почему стоишь, нельзя тебе тут оставаться!" и "Ты же не бросишь меня одну, нет?", а когда унимается боль, то видит и их обладателей, пусть нечётко. Бобби, например, только фрагментом – она не столько убегает, сколько её, клубок тощих красных конечностей, выталкивает в дверь Пекло, после чего мир опять дёргается вниз и вбок, пока Дремот поднимается на разъезжающихся лапах, приваливает себя к стене и настраивает бешено мигающие зрачки. А Пекло не исчезает. Откатился от него, стоит на полусогнутых лапах, измеряя глазами расстояние до двери, которую Дремот перекрыл телом, и часто дышит – он даже ничем рот не закрыл и всё равно до сих пор не свалился в обморок, зрачки серебрятся, вислые уши местами сильно облезли, истрепались и загрязнились на концах. И жёстко обтягивает шкура каркас. Всё это можно разглядеть и понять за секунды, но времени проходит много больше, хоть Дремот быстро отходит от новой боли. В нём точно что-то сбили, переключили, иначе нельзя объяснить, почему он не готовится к атаке. Он дышит. И смотрит. На это отощавшее существо с заскорузлой, огрубелой шерстью, похожее и не похожее на помертвевшую от ужаса Бобби. На шарж, карикатуру на мультперсонажа, почти такую же, какую сшили из Дремота. Судорожно вдохнувшую сейчас столько дыма, что её лёгкие должны были побагроветь до такого оттенка, который могли воссоздать лишь ядовитые человеческие краски. А Пекло смотрит на него, и в его так называемом орудии легко узнаётся окровавленный штырь, на который совсем недавно был нанизан кто-то мелкий и грешный. Тем страннее, что Пекло бил не остриём, но плашмя. – Итак, – сипло, словно после приступа кашля, говорит он вдруг, – у тебя была уйма времени, чтобы меня прикончить. Ты им не воспользовался. И теперь... просто ждёшь. Так и планировалось? И в кои-то веки Дремоту хочется ответить, но он решительно не соображает, как и что. Вряд ли ли этом виновен удар по черепу; пожалуй, Пеклу всё же спустя долгое время удалось его впечатлить. Если он не спит, значит, должен видеть кошмары наяву – об этой особенности макового газа известно всем Зверятам. Живые и неживые предметы чуднó искажаются в их глазах, комкаются и растягиваются, и грезящие сходят с ума от ужаса, потому что не могут больше отличить правду от неправды. И – на пороге смерти, в окружении фантомов безумия – лидер Безрадостных столь спокоен. Потому, быть может, и спокоен, что на пороге. И, что бы он ни видел сейчас на его месте, он спрашивает это что-то напряжённым, но по-прежнему каким-то слишком неиспуганным голосом: – Может быть, договоримся? В ушах гудит, но не до такой степени, чтобы это не расслышать. Дремот, однако же, не шевелится в ожидании продолжения. Продолжение стоит Пеклу усилий, несколько раз дёрнувшихся по сторонам зрачков, подкатившего к горлу комка. Лапа со штырём опускается совсем низко. – Тебе нужен... кто-то, так? Дай девочкам уйти, и я... я пойду с тобой, сам, добровольно. Что бы ты ни задумал. Если ты откажешься от погони за ними. Пожалуйста? Дремот глядит на него почти в ступоре, хотя постепенно до него доходит, что вообще-то его не должно удивлять то, что Пекло всего-навсего остался собой. Брать вину на себя и выгораживать остальных было не столько привычкой, сколько стратегией – в этом, считал он, проявляется роль лидера, так просто нужно делать, пусть порой это более недальновидно, чем самоотверженно. И, кажется, на это он и намекал тогда, в неосторожно громкой беседе под вентиляцией. Значит, он готовился. Значит, он верил, что Дремот вообще даст ему время вымолвить несколько слов. Рискует ли он? Зая теперь мечтает о побеге и немного о мести, и эти желания противоположны друг другу, а Бобби слаба – всегда была, потому и цеплялась сперва за Прототипа и его обещания, потом, переметнувшись к бывшим коллегам, за тех, кто кричал громче. До них можно добраться и потом. Они не настолько важны и интересны, как вечно суетящийся, решающий сто проблем сразу Пеклопёс. И... И. А ведь в этом секторе, совсем неподалёку, осталось кое-что, что и впрямь стоит ему показать. Ради этого можно повременить с заслуженной расплатой. Последний раз. Самый последний раз. Ведь у них – так удачно – осталось ещё одно незаконченное дело. – ТЫ ПОЙДЁШЬ. Пекло не выдерживает – вздрагивает. Был или нет он готов к тому, что его предложение примут, но вздрагивает, и его движения становятся очень плавны и продуманны – то, как он выпрямляется, как боком подходит к двери, держа полусогнутыми передние лапы. Дремоту всё равно. Даже если этой уловкой он надеется отвлечь его от своих подружек, ему можно и подыграть, потому что глашатай знает, что с этим сделать. Он кладёт свою тяжёлую лапу на дверь рядом с его четырёхпалой ладонью, гораздо больше похожей на человечью. Только выразительно скребёт другой по штырю, чтобы пёс уронил тот себе под ноги. Не оставлять же ему оружие, даже такое. А было бы так забавно, окажись сейчас за распахнутой дверью Бобби, упрямо отказавшаяся убегать... но её нет, и это тоже неплохо, поскольку у них остаётся немного времени. Коридоры, окутанные красным дымом, фантасмагорично расплываются в их глазах, и путь через фабрику – а ведь верно, она постоянно меняется: стены трескаются, пол проваливается, трубы уродливыми щупальцами лезут в дыры и брызгают грязной водой и маслом – отчасти кажется сном. Трудно принять за явь тот факт, что они с Пеклом идут бок о бок – спокойно и молча, а когда путь становится слишком узок, Дремот вынуждает его идти впереди – он с лёгкостью догонит его, если тому вздумается что-то выкинуть – и вот она, деталь, позволяющая отличить быль от небыли: они не на одной стороне. Больше нет, больше не будут. "ПЛЕННИК", пытается думать про него Дремот, и что-то с этим словом кажется совершенно не так. Даже если Пекло прочувствовал себя таковым. Принимает себя за такового. Это конвой, но всё идёт не так – вариантов исхода множество, а не один истинный, представляемый и желанный. Дремот навостряет уши и когти только один раз, когда шагающий впереди Пекло делает чересчур глубокий вдох. Будто перед прыжком. Или перед тем, как протянуть руку медсестре со шприцом – таких вздохов они наслушались за обе жизни. – Ты ещё помнишь день, когда мы впервые встретились? В Тюрьме? Хотя, кажется, пленникам принято затыкать рты, но чем это сейчас сделать? Да и толку – надо сразу вырывать голосовой аппарат, а такого в планах у глашатая не было. – Как я сказал тебе, что вовсе не страшно, что период адаптации затянулся? Что дети привыкнут к тебе быстрее, чем кажется... И что ты не должен думать о себе как о тяжёлом случае. – Пекло оборачивается; окаменевшая улыбка будто присохла к шерсти. – И... что я хочу быть тебе другом не потому, что так требует сценарий. Разболтался от волнения, или это отрепетированная речь и часть продуманного плана? Второе кажется Дремоту вероятнее, но если и так, Пекло, чёрт возьми, знал, какую тему поднять. Тюрьма. Камеры-которые-клетки и камеры-которые-следят. Первые встречи, первые убийства, далеко не первая боль. Спокойный, чистый тон, каким с подопытными из всей толпы учёных говорил разве что доктор Уиллард, а из экспериментов не говорил никто, потому что какое спокойствие вообще можно было сохранять в том аду. Уже не ребёнок и никогда не взрослый. Мультяшка-лидер, считающий себя в ответе за всех, кого толкнули на одну с ним сцену. (Как ещё убедить тебя, что я не нуждаюсь в твоей помощи?) – Я сказал бы и больше, но под камерами и доктором Уайтом с диктофоном наготове много откровений не выложишь, – почти с нервным смешком поясняет пёс. Против обыкновения он не сопровождает жестами речи, старается избегать резких движений вообще, что, по сути, правильно. – Я к тому, что... Мы же вообще никогда не оставались одни. Наедине. Даже когда думали, что ото всех спрятались. Это так. Дремот понимал это уже тогда, знал и приветствовал это, потому что это было не то же самое, что играть роли перед людьми и жить в страхе наказания, если слегка от неё отклонился. Было присутствие, против которого он не возражал. Которое было ему нужно. Это называлось заботой и участием, чёрт возьми. И – на удивление – Пекло говорит об этом же. О разнице. – Ты ненавидел контроль. Тебе всегда хотелось, чтобы тебя просто оставили в покое. Но... ты сделал исключение, самое мощное исключение в своей жизни, для того, от кого не можешь спрятать не только поступки, но и мысли. Пекло держит голову опущенной, скрывая ушами морду, пусть даже поравнявшийся с ним Дремот не увидит там ничего нового – вряд ли в искусственных зрачках мелькнёт что-то, по чему реально определить фальшь, или растерянность, или решимость. Только говорит он по-разному. Вопросительно, искательно: – Тебе правда дали выбор? И ты выбрал вечную, перманентную открытость, растворение себя в... чём-то? Негромко, почти бесцветно: – Я бы так хотел это понять. Чтоб ты помог мне это понять. И – с возросшей почти что злостью, причём какой-то застарелой, привычной: – Если... если ты сейчас существуешь как "ты" и слышишь меня. Почему-то у Дремота сводит плечи, и мелкий колючий холодок пробегает по спине. "Ты дал ему залезть тебе в голову!.." Об этом речь? На это отсылка? "ТЫ НЕ СЧИТАЛ МЕНЯ МНОЙ?" Он смеряет лидера Зверят зрачками с макушки до швов на задних лапах. Да он же думает, что Дремот отведёт его прямиком к Прототипу... (И вообще-то в этом и заключается его долг) Но не сейчас. Надо не так. Во-первых, потому что Пекло явно ждёт именно этого, готовился к этому, и это всё ещё может быть коварным планом с последствиями. Во-вторых... Какое-то "во-вторых" существует точно, но расплывается, как чернила в воде, отпечатываясь на стенках черепа не словами, но ощущениями, цветными и обонятельными абстракциями. Исполнить миссию важно – для него, для Прототипа, для Плана. Дремот – часть Плана тоже, и ему было сказано "Ты знаешь, как поступать с неблагодарными", а он надеется, верит, верует, что знает. Как же удачно всё складывается. Как же хорошо, что здесь и сегодня. (Наверное, благодарность за это тоже следует вознести Прототипу, именно по его воле этот день получился таким, этот год, эта жизнь –) Из красной пелены выступает неприметная дверь, надёжно замкнутая снаружи. Ни звука не доносится из-за неё, на ней нет зарубок или кровавых следов, но именно перед ней Дремот останавливается, загородив дальнейший путь Пеклу. Тот снова вздрагивает. – Мне... зайти сюда? – В ответ на кривое подобие кивка дёрнувшейся фиолетовой головы, хрипло усмехается без веселья: – О'кей. Я, в конце концов, сам вызвался. Его получеловечьи лапы, естественно, справляются с замком быстрее Дремотовых, хотя был вариант, что он будет тянуть время. Красный туман устремляется в проход, сам же Пекло успевает сделать лишь полшага, а Дремот не трогается вовсе. Пустые глаза, измождение и ржавый запах встречают их, а ещё невероятно высокий потолок с крохотным вентиляционным отверстием без решётки, очень чистые стены и – контрастом – очень грязный пол, весь в потёках, засохших разводах чёрных, коричневых, красных и розовых жидкостей, которые могли быть чем угодно, пока не стали следом прошлого. Свинка – с почти терракотовым от грязи фетром, с обвисшими ушами, с покрытым язвами ржавчины яблоком на язычке молнии – рывком вздёргивает голову и видит пса, замершего на пороге; оба они таращатся друг на друга с одинаковым ошеломлённым неверием. Первой в реальности убеждается Свинка. – Пекло! – взвизгивает она, протягивая к нему лапы, но тут же вновь прижимая их к животу, будто боясь, что без поддержки оттуда что-то выпадет. – Ты всё-таки нашёл нас! Только никакого "нас" не существует, и на то, чтоб это осознать, требуется много времени разве что слепому. Да и то – если он утратил обоняние. То, что валяется у противоположной стены и немного по углам, ещё напоминает Буббу; во всяком случае, Дремоту легко признать в этом Буббу, ибо он наблюдал разные стадии, когда заглядывал в монитор на бывшем посту охраны. Без знания о предыдущих стадиях может быть труднее. Впрочем, Пекло тоже узнаёт его быстро. Несмотря даже на то, что эти тряпки приобрели медный цвет вместо голубого, а форму потеряли. Это даже не дело лап Дремота: он-то не по частям затаскивал в каморку Буббу. Он никого не затаскивал вообще, позволив событиям случаться до определённого момента. Эта парочка так и не добралась до кабинета Смотрителя, ей пришлось удирать туда, куда Дремот направил её, а то, что они выбрали из всех комнат ту, в вентиляционную шахту которой не пролезла бы и голова Гиганта, ту, в которой не было ничего, что могло бы стать орудием или ресурсом... ту, что открывалась внутрь и имела замок снаружи... скорее это можно назвать провидением, или судьбой, или заслуженной участью. Прототип не осудил. Значит, честь разбираться самому, даже частично проверенными методами, продолжалась. Уж во всяком случае он не в ответе за то, что отчётливо видит сейчас схватившийся одной лапой за проём, а другой за сердце Пекло. На каждом элементе – следы. Обглоданы кости, выпирающие из пожёванной ткани, вывороченная из корпуса аппаратура – голосовой модуль, несколько шарниров, стальные спицы – блестит от крови и слюны. – Пекло, ты что, не... Ты что? – растерянно мерцает зрачками Свинка, перехватывает его взгляд и понимает, даже не следуя за ним, не оборачиваясь. Её распахнутый рот, дёргаясь, становится похож на открытую рану, кровоточащую пылкими словами: – Он... он умер сам! Понятно? Сам! И я, я... – Её трясёт в предистерическом припадке. – Я хотела есть! Ты знаешь, что такое настоящий голод? Ты знаешь, как мы тебя ждали? Мне было так плохо, а Буббе... ему было уже никак, ты слышишь?! А меня как будто изнутри грызли, когтями вспарывали, ножами! Ржавыми! Я не могла! Мне и сейчас ужас как больно, а ты, ты, ты... так и не пришёл! Ты не смеешь так смотреть! Не смеешь думать то, что думаешь! Не, не, не смеешь! Она захлёбывается слюной, что-то причитая, и грузно падает на колени, едва успевает выставить переднюю лапу – свободную, не ту, что всё ещё прижата к животу. Ореол пасти внизу сочится красным, будто на засохшую корочкой краску капнули воды, тело сотрясает дрожь. Очевидно, что она умирает, что она не раскаивается, и что Дремот вовремя приволок сюда Пекло, чтобы урок получился более чем наглядным, а смерть грешницы принесла праведному делу пользу, как не смогла жизнь. (Интересно, они там, в Убежище, изгоняют тех, кто вкусил плоть, неважно чью и при каких обстоятельствах? Считают ли они вкусивших плоть обречёнными, проклятыми, живыми мертвецами?) И, вдыхая аромат этой близкой смерти и кромешный ужас живого, Дремот чувствует какую-то холодную удовлетворённость. И с чего ему взбрело в голову, что в их расколе есть хоть капля его вины, недогляда? Вот же – полуживое доказательство того, как можно опуститься без заботы Спасителя и благодарного послушания ему. Что интересно, рекорд мисс Приятность Свинка всё-таки побила, продержавшись на месяц дольше. Зато ему точно ведом процент правды и лжи в её горячечных словах, потому что в комнате был и магнитофон. И тающие проценты жизни в ответной тишине, в конце концов трансформировавшие её в тишину мёртвую. "Ничего-ничего, за нами кто-нибудь да придёт. Наверняка Доуи, он же куда угодно может просочиться! Надо его дождаться, всего-то несколько дней перетерпеть, что, нам это не под силу? Я понимаю, что тебе больно. Мне тоже больно. Он забрал мою сумку с бинтами, и я теперь вообще бесполезна..." ... "Ты же умник! Это был твой гениальный план, который все, включая Поппи, приняли! И когда они там сообразят, что настало время для запасного, не скажешь?" ... "Не верю, что нас бросили. Не верю, не верю, не верю, так не бывает! Я верю, что всё будет хорошо! Что нас спасут! И покормят и вылечат! И... И тебе я верила..." ... "Есть хочу. Видеть это яблоко не могу уже... У тебя ничего нигде не осталось? Совсем? Совсем-совсем?" ... "А может, спасать уже и некому... Может, до них уже добрались... Может, мы их всех тут пережили, ах-ха-ха!" ... "Висит груша... нельзя скушать... Это про лампочку, между прочим. А у тебя есть лампочка-груша. Можно кушать. Ну? Ну? Понял? Эх ты, всезнайка!.." ... "Мне та-а-ак плохо сегодня... Бубба, ну что же ты... ты не можешь побыстрее умереть, что ли? Пожалуйста? А?" ... "Ну что мне, снова всё делать самой?" А в настоящем она говорит, говорит и говорит, хотя слова сокращаются до слогов, а те до звуков, на которые никто не реагирует, и если в Пекле ещё не гаснут остатки жалости, шок, во всяком случае, оказывается сильнее, от него сводит горло и не находится слов и действий утешения для той, кто переступила табу. Дремоту тоже не жаль, даже ресурса. Они никогда не относились к Прототипу с почтением. И вот что забавно – всё это она сделала отнюдь не потому, что Прототип повелел ей так поступить. Пекло, ты видишь, ты понимаешь? До тебя доходит, что настоящие тёмные глубины таятся в каждом из вас, что грех разъел ваши умы и сердца? Всё проповеди аловолосой Отступницы, отдалившие от истинного светоча, который один есть утешение и награда. Вот она – их свобода. Стать собой и одичать без высшей цели впереди, без веры, без свода простых, правильных, милых сердцу законов. Скользнув вперёд, не разрезая пространство и порченый воздух, а плавно проникая в него, божий глашатай с натугой выговаривает три слова – Пекло дёргается, будто вовсе позабыл, что в комнате есть кто-то ещё, пусть слившийся с тенями: – МОГЛО... БЫТЬ... ИНАЧЕ. Если бы ты вовремя пришёл к пониманию, что истинно, а что ложно, и научил этому своих приятелей. Ты сам во всём виноват, солнечный пёс. Но Прототип принимает тех, кто верит. Время есть, пока есть чем думать, пока есть чем жертвовать. Дремот обвивается вокруг тела, бывшего когда-то Свинкой, туши, застывшей в кататонии с окровавленной слюной, размазанной по губам и подбородку. – ВОТ... ЧТО... ЖДЁТ ВАС. Спазмы проходят через брюхо Пекла, утробно-гулкие, рвущиеся выше, почти обрывающие дыхание. Но он смотрит и слушает, и это хорошо, внушает хотя бы искру надежды. – БЕСЦЕЛЬНОЕ... ВЫЖИВАНИЕ... ВЕДЁТ К ЭТОМУ. ЖИЗНЬ БЕЗ СУТИ. ТАК ЦЕПЛЯЕТЕСЬ... ЗА ЭТИ ТЕЛА... ЗАЧЕМ? РЕЧЬ О БОЛЬШЕМ. ВЕЛИКИЙ ЗАМЫСЕЛ... И БУДУЩЕЕ... ДЛЯ ДОСТОЙНЫХ. ЛУЧШЕЕ МЕСТО. НЕ ПОВЕРХНОСТЬ. В голове это звучит как крик, или как скрежет, или как нота – как нечто, извергнутое одним цельным сгустком. То, о чём Дремот думал долго и одиноко, перекладывая в собственные слова буйство образов, запахов, воспоминаний о чужом скрежечущем многоголосии, раскрывающем суть вещей просто и понятно. "ДАЙ МНЕ СИЛ, ГОСПОДИН МОЙ! ДАЙ МНЕ РЕЧЬ! ДАЙ МНЕ ГЛАС! ЧТОБЫ Я НАКОНЕЦ СМОГ ДОСТУЧАТЬСЯ ДО ЭТОЙ ЗАБЛУДШЕЙ ДУШИ!" Потому что это, кажется, всё ещё имеет значение. – ЛЮДИ... БУДУТ ПРИХОДИТЬ. НЕ ВСЕ ЕЩЁ... ПОЛУЧИЛИ СВОЁ. ПРОТОТИПУ НУЖНЫ... ВСЕ СИЛЫ. ВЫ ТРАТИТЕ СИЛЫ ПОПУСТУ. НА СЕБЯ. ЭГОИЗМ... ЭТО СКВЕРНО. – Зрачками Дремот показывает на то, что осталось от Свинки, и качает головой: – ОН СТОЛЬКО... ДЕЛАЛ ДЛЯ НАС! СТОЛЬКО ДЕЛАЕТ! ОТСТУПНИЦА... ЛИШЬ ОБЕЩАЕТ. ОНА НЕ СПАСАЛА. НИКОГДА. Глашатай исполняет свою миссию – вещает оглушительную правду и находит в ней упоение, ибо сегодня и всегда – такой, с шипящим недоголосом, с незавершённой миссией, дважды за час получивший по голове, он был и остаётся выше – познавший истину и раздающий её заблудшим, потому что так надо. – ТЕЛА... СУТЬ... ВРЕМЕННО. ПРИМИ ПРАВДУ... ГЛУПЫЙ ПЁС. МЫ НЕ СВОИ. ТОТ, КТО СПАС... ИМЕЕТ ПРАВО ПРОСИТЬ. А МЫ – ДАРОВАТЬ... ЧТО ИМЕЕМ... В ОТВЕТ. Лидера Улыбчивых Зверят трясёт, шерсть в алом дыму кажется всклокоченной и мокрой, и жестокие спазмы не унимаются, ввергая в дрожь всё его заметно исхудавшее тело. Наверное, тошнить ему просто нечем. Он же не ест настоящей еды. Вместо остатков пищи он извергает слова, одну фразу, скрипучую, полузадушенную: – Это говорит Он? Так и не понимает. Пекло, Пекло, Прототипу нет нужды брать под контроль мозги того, кто ему верен. Он милостиво оставил всем, кого спас, свободу воли, а если кто-то вместо благословения выбрал проклятье... остаётся лишь воскорбить по нему. – ЭТО... ГОВОРЮ Я. – Дремот склоняет голову набок, в очередной раз сожалея о невозможности выразить искренность зрачками и ртом. Искренность сейчас его просто затапливает. – СВОБОДА ПРИШЛА. ИСТИНА... НЕ ТАК УЖ СЛОЖНА. И пока он говорит, иначе как откровением, божественным даром, это назвать нельзя. Слова проскребают путь на волю из осипшего при рождении нутра, из гнусной железной воронки, и становятся музыкой, а по горлу стекает елей или машинная смазка, ощущающаяся елеем. И вот для чего он живёт, и вот почему важно оставаться глашатаем – должен же быть кто-то, до кого, собственно, и доносят благую весть, ибо это не то, что можно пробормотать скороговоркой себе под нос. Прототипу нужны верующие. Дремоту нужна цель. Когда ему было что сказать, несмотря на то, как он ненавидел говорить, ему чертовски хотелось, чтобы его слушали. О, и как же его слушают. В мерцающих зрачках Пекла – треск и падение воздушных замков, в движениях, когда он бессмысленно вскидывает лапы и отступает на полтора шага – ломкость, а его отчаяние пахнет так едко, что в нём впервые становится больше от прибора-механизма, чем от живого с органами и кровью. Наконец его прорывает, с хрустом, с почти видимой болью: – Эта "истина" не стоила стольких смертей и пыток! Мы не делали тебе никакого зла, никакого! И то, что вы с Прототипом устроили, не спасение и не свобода! – Он вибрирующе выдыхает, и от особенно сильной конвульсии дёргается и звякает Солнце у него под горлом. – Или... для тебя это именно что свобода? Свобода мучить, издеваться, убивать? Почему-то одним этим последним недооткровением он делает странное и сильное: замыкает их, бывших коллег и собратьев по операционному столу, в круг без выхода, где они одни во всём мире, и сейчас – что-то кощунственное – никто даже не вспоминает о Спасителе. А Свинка теперь и вовсе не более чем декорация, остов самой себя, бессловесный и безмозглый. Честно – все шестеро всегда были и остались декорациями, не правда ли? – ну и пусть Дремот различал их по запахам и звукам, пусть маячили где-то на фоне, произнося реплики, соответствующие мазкам недопрописанных характеров, но они никогда не играли роли. Никогда не были важны. Пока был жив их лидер. Переманишь его на правильную сторону – переманишь всех? Или достаточно и его одного, потому что он лучше всех слушал, не только говорил? Но и потому, что говорил, тоже? Потому, что он – он? Дремоту кажется, что теперь он уже никогда этого не поймёт. Ведь что-то непоправимо, нечинимо лопается, глухо и грязно, и даже если он ничего не обещал Пеклу – даже если не обещал словами Прототипу то, о чём думает сейчас, и тот выскреб суть из его мыслей – даже если между "принести головы еретиков" и "вложить в их головы разум и оставить при телах" огромная разница, которую невозможно игнорировать... – Ты зашёл слишком далеко, – шепчет Пеклопёс, и горечь переполняет шёпот, будто его голос всё ещё принадлежит человеку, а не генерируется механикой. – Туда, откуда мне тебя не вытащить... Воображает ли он, что это Дремот доводит их до крайнего отчаяния, что это он толкает их в безумие, из которого они не находят сил выкарабкаться (а это не так, вовсе не так)? И что его собственная миссия, надуманная и скрываемая ото всех, но на деле всем очевидная, прямо сейчас безнадёжно провалилась? – Я не хочу знать твоего господина! – выкрикивает Пекло, глядя ему в глаза. Продолжение же почти срывается: – Я не хочу знать тебя... Имей он слёзные каналы, он рыдал бы, оплакивая три жизни, оборванные перед ним, и пусть две из них пока не завершились, но пошли вразрез с его представлением о правильности. Но его полномочия здесь окончены, он не может изменить ничего и никого спасти – и понимает хотя бы это, потому что, когда Дремот вскидывает лапу с ничуть не потускневшими с годами работы когтями, он бросается прочь, моментально пропав в красной дымке. Он уносит с собой тайны Убежища и собственного разума, и без его запаха в каморке резче и острее ощущается запах крови и потрохов, отчего-то не такой волнующий, как обычно – Дремот втягивает его через ноздри просто чтоб не стоять совсем уж неподвижно. Всё в порядке. Всё как обычно, только горло дерёт наждачно, будто он наглотался песку или очень громко орал. Нет, он не преследует его. И замахивается совсем для другого – чтобы ударить то, что приникло к нему, рвануть когтями розовую материю вдоль линии молнии, но левее. Свинка даже не вскрикивает, распадаясь на холстину и органику, пачкая многострадальный пол всем тем, что прежде пребывало внутри. Оттуда, кроме хлюпающе-скользких лент и надутых мешков, вываливается ещё и что-то менее органическое – из прорези в одном из мешков, возможно – и подкатывается, оставляя жирные, кисло пахнущие следы, прямо под нос умирающей. В последних конвульсиях, явно уже не сознавая себя, но лишь факт, что она чего-то лишилась, она силится запихнуть это что-то себе в рот, который не закроется даже во время глотка. Движением, которое повторяла множество множеств раз за свою короткую постчеловечную жизнь. Это всё равно уже не осознанное действие. Рефлекс тела, обрывок программы, и когда затихает копошение на полу, смолкают последние хрипы-рыки, предмет так и не успевает скользнуть внутрь и вновь выпасть из прорехи. Измочаленный и перекрученный, весь в пузырьках от слюны и крови, в дырках, из коих лезет пенопласт, хобот бесстыдно остаётся торчать у неё изо рта. Дремот переступает через тело, глядя только вперёд и слабо ощущая, что мех на коснувшейся влажной лужи лапе тяжелеет, и сперва ей становится тепло, а потом холодно. За порогом простирается серый гудящий мир фабрики-полутрупа, вновь растворивший в себе Пекло и его дружков, но не насовсем – несколько шагов отделяют глашатая от еретиков или хотя бы шанса нагнать еретиков. Надо только их сделать. Чрево "ПотехиЧас" растворяет в себе и несколько новых звуков. Звуки столь глухи и хриплы, что уже почти не похожи на человеческую (и к чёрту эту человечность) речь: – КАК ПОЖЕЛАЕШЬ. Всё получилось так, как было суждено. Теперь это действительно охота, теперь лапы раскованы окончательно, теперь никаких сомнений и колебаний остаться не должно, ибо отступник отверг шанс на спасение ясно и громко. Но по сложившейся уже несколько лет как привычке, укореняющейся всё прочнее во всём его естестве, Дремот, сосредоточившись и заглянув вглубь себя, спрашивает словом: "МОЖНО?.." И вновь в этот день ему являют чудо: ему откликаются. Коротко, но тем самым гулким жёстким голосом, который не перепутаешь с собственным: "Да." Услышал! Он услышал! Дремот готов скулить от радости. Готов – но силой стряхивает растёкшуюся по костям негу, чтобы подобраться, напружинить свои почти настоящие мускулы и мышцы, мысленно наметить путь со всеми поворотами и провалами. Не время думать о награде. Только о деле. Одобренном, правильном, святостном. Может, сейчас им ещё и удастся сбежать – может, только кому-то из трёх – но он доберётся до каждого, а после найдёт остальных предателей, выдернет их, жалобно скулящих, из Убежища, рассадника греха, и будут они сокрушены, низведены до пыли, в которую заслужили обратиться. Тогда это закончится – он это закончит – и больше не будет грязных слов и ядовитых мыслей в адрес Спасителя, не будет ереси о поверхности и доме, вине и покаянии, не будет маков в глазах и на стенах. И всё наконец станет хорошо.