Ангельская клетка.

      — Ты ведь понимаешь, что я твоя последняя надежда? — раздался женский смешок.       Девушка чувствует себя максимально неуютно, разбито и сломлено. Она потерялась внутри своих эмоций и чувств. Лишь этот женский голос, пропитанный насмешкой и издевательством, выводит ее из царства разума.       — Должен быть еще шанс! Подожди… Я же не могу так сделать. — Хрипотца в голосе выдает девушку с головой. Она недавно рыдала навзрыд и неизвестно сколько времени продолжалось это состояние.       Раздается громкий, почти истерический, смех, который разбивает последние надежды на одиночество девушки. Ее голову поднимают за подбородок, заставляя посмотреть в черные глазницы. Там ощущался один мрак и ужас. Девушка задрожала, но держала себя в руках. Старалась держать.       — Если ты откажешься, то вечно будешь одинока. Но лишь я, будучи изгнанницей, смогу подарить тебе смысл жизни. — Ее змеиный оскал и прикрытые глаза выдают намерения с головой. Это ад, а значит шантаж — один из способов, чтобы заставить девушку подчиниться.       С рук соскальзывает чужой подбородок. Дрожащий голос сильно искажает слова, потому лишь мотает головой.       — Ты думаешь, что он бы хотел твоего одиночества, а, дорогая? — Давит на больное. Девушка распахнула глаза.       В следующую секунду вместо боли и отчаяния у одинокой девушки появилась ненависть, которая горела в глазах, желая сжечь воплощение Зла. От этой резкой смены эмоции собеседница свистит, расслаблено улыбаясь, но глаза выдают настоящие эмоции — злорадство. Они обе понимают, что улыбка — лишь обманчивый образ доверия и помощи.       — Заткнись! Не смей его упоминать!       — Тогда согласись. Ты сможешь сохранить его в своем сердце.       — Нет. Он точно бы не хотел этого.        Девушка закатила глаза, слушая эти смехотворные оправдания. Она сделала шаг назад, создавая между ними приличное расставание. Опустилась на корточки, рассматривая красные глаза и стекающие слезы по фарфоровым щекам. Такая красивая и независимая женщина — плачет из-за расставания, которое будет давить на ее женские и крепкие плечи. Облизнув собственные губы, наклонила голову в сторону. Неизвестно о чем думает воплощение Зла, смотря на некогда божественное создание. Такие противоположности…       — Дорогая, ты правда хочешь быть одна, когда можешь иметь ребенка от него? Ты можешь получить желаемый плод, если попросишь меня. — Ее голос стал обманчиво нежным. Девушка знала, что ее вновь обманывают, что она пожалеет о своем решении, если согласится.       Но ничего не может поделать.       — Лилит.       Молчание затянулось. Но эгоизм, росший в душе грешницы — слишком велик. Она правда не хочет быть одна.       — Я согласна.       — Умная девочка. — противная похвала, которая кроме омерзения ничего не оставляло. Лилит чувствовала себя ужасно, что слёзы вновь появились на щеках. Зло перед ней рассмеялось, но ничего не сказало. Она довольствуется такой жалкой эмоции.       Существо перед Лилит — ошибка ее и Самаэля.

***

      За окном кровавая луна с пентаграммой освещает величественный зал, в котором находятся два грешника. Девушка, возвышающаяся над существом, который еще и опустился на одно колено, вызывал чувство покорности перед королевой, позволяя ей чувствовать контроль ситуации. Такое отношение к собственной персоне королеве нравится. Долгожданное ощущение власти над вечно рыпающимся оленёнком, имея возможность перерезать его горло при необходимости. Какая прелесть!       Никто из них не начинал разговор. Где Аластор доложил бы самочувствие того ангела, которым так дорожила Лилит. Но они оба думают об одном и том же. Почти.       Лилит чувствовала себя расслабленной, наконец может позволить себе потерять каплю самообладания. Все ее мысли были об одном дьяволенке, который сладко посапывал в своей комнате. Ее нежные чувства были направлены лишь на одно существо в аду и на одно существо в раю. И грешник знал это.       Аластор из прикрытых век наблюдал за выражением лица своей королевы. Она больше выглядела не такой жестокой, строгой, а более умиротворенной. В голове был логичный вопрос: почему? Но в то же время грешник понимал, что ему безразлично тараканы в голове этой сущности. Ему надо найти лазейку к доверию этой девушки, но, увы, этого не суждено случиться.       По крайней мере сегодня.       — Ты так и будешь молчать? — Лилит приподняла бровь, наконец-то переводя взгляд на опущенного Аластора. Он дернулся и даже без разрешения поднялся на ноги. Он всегда был таким — своевольным. Лилит тихо цокнула, показывая своим видом очередное разочарование. Но такая свобода в действиях Аластора ее привлекала. Потому он и стал ее доверенным грешником. На сколько это было возможно.       Аластор прокашлялся, растягивая время. Желает поиграть на нервах этой девушки. Что будет, если ее вывести на эмоции? Он знал ответ, но ни разу не видел собственными глазами.       — А что мне рассказывать? В Раю довольно скучно. Представляешь, Лилит, меня в первую секунду не заметили! — Радиопомехи вновь искажают его смех. И вновь девушка на кресле кривится от этого пронзительного и неприятного звука. Аластор, кажется, специально издевается над чужими перепонками.       Лилит громко и демонстративно вздыхает. А ее палец начинает отбивать ритм. Тук-тук.       — Ты знаешь что именно я хочу услышать. — В ее голосе слышится нетерпение, желание поглотить любое слово Аластора, если это будет про конкретное существо. И грешник знает это. И знает, что он ответит на этот вопрос не так, как ожидают от него.       Он задумывается на мгновение, показушно. И его улыбка преображается в звериный оскал. Лилит приподнимает бровь, не впечатлённая от этой смены эмоции.       — Вы про Самаэля? — Гласные буквы в чужом имени Аластор специально растягивается.        Лилит молчит, не видя нужды подтверждать и так очевидный вопрос. Аластор вздыхает и со всей искренностью в голосе говорит:       — Он мертв. Мне жаль.       Лилит выглядит шокировано, но не более. Ее глаза раскрылись, становясь больше. Это точно не выглядит эмоция существа, который узнает о том, что его возлюбленный мертв. Аластор ошибся? Ее брови нахмурены, а поза поменялась. Она положила подбородок на костяшки, продолжая стучать ногтем. Тук-тук. Она выглядит задумчивой, но не расстроенной.       Улыбка на лице не сменялась, но глаза бегали. Хоть и старался заострить внимание лишь на Лилит и ее эмоциях, но не получалось. Он нервничал, что осознал через мгновение. Эта эмоция надолго не отразилась на лице Аластора, но была заметна. Никогда такого не было, что он ошибался в своих выводах. Первый раз?       Раздался раздраженный вздох со стороны Лилит, а голос гневно прогремел по залу.       — И это всё, что ты нашел? Серьезно? Ни причину, ни доказательств. Аластор, ты меня чертовски разочаровал. — Ее голос, как и всегда, ледяной и безэмоциональный. Возможная нежность нигде не чувствуется. Только слабая дрожь, которая выдает некоторые чувства, бушующие внутри королевы.       Грешник склоняет голову, в качестве извинений. «Ничего не получилось» или «Клетка была пуста, потому я и сделал такие выводы» — слишком обобщенные. Она не верит ему, но с другой стороны, Аластор не искал подобного доверия от королевы Ада. Ему надо было внести смуту в эмоциональное равновесие и, кажется, все же не просчитался. Главное, чтобы она не заменила его на кого-то другого. Это разрушит все его планы.       Лилит продолжает отбивать ритм сердца пальцем. Тук-тук.       И хороший, почти животный, слух у грешника слышит и даже представить может этот нервный жест, который показывает контроль Лилит в данный момент. Он слабеет с каждым разом. И если Аластор хочет жить — ему пора ретироваться. Сбежать, бросаясь пустыми извинениями и «Я буду стараться лучше». Выпрямился и готов был сказать контрольную фразу, которая бы внушила надежду в Лилит.       Она его перебила.       — Аластор, ступай. Не думаю, что тебе еще что-то найти в Раю. Тебя быстрее вычислят, чем ты что-то полезное сделаешь. — Рука поднялась и указала на дверь. Этот жест и слова очень хорошо показывают намерения Лилит. По крайней мере Аластор понял, что его слушать не будут и даже если скажет что-то в свое оправдание. Он несчастливо и очень глупо проебал свой шанс приблизиться к Лилит и стать сильнее не только с помощью ангельской крови, а еще с помощью королевы Ада. Но теперь до своей цели осталось на несколько шагов больше.       Аластор вздохнул, пока в голове творилась каша. Ему придётся придумывать другой план, чтобы захватить место Оверлорда. Этих зазнавшихся придурков. Мгновение и грешник кланятся. Ни слова не роняет, просто скрываясь за дверьми. Его эмоции и чувства можно выразить лишь одним нецензурным и некультурным словом, которое в обычное время бы никогда не произнес:       «Блять.»       Лилит смотрела в спину уходящего грешника, продолжая отстукивать ритм биения сердца с каждым разом ускоряясь. Тук-тук.       — Пытался меня обмануть? Серьезно? — не выдерживает и выплевывает эти слова, когда Аластор покидает комнату. Вместо ожидаемых рыданий и всхлипов, Лилит смеётся. Эти слова, произнесенные с такой небывалой искренностью, что она даже злиться не могла. Хотя волна ярости и желания свернуть шею этому наглому существу была крайне высока. Но он выгоден ей, поэтому пришлось сдержаться.       Поднялась со своего места, который максимально укутывал ее в своем покое. Если бы не стук пальца об подлокотник, то, возможно, она бы правда кинулась на Аластора, чтобы самолично вырывать голосовые связки и чужой язык, не обращая внимания на сопротивление. Ее ладонь проскользила по деревянной поверхности, а с губ сорвался горестный вздох. Ничего общего с ранней яростью и гнева это действие не имело. Она быстра остыла, к счастью для многих существ. Если бы не эта черта, то Ад бы погряз в вечной диктатуре.       — Ты просчитался, Аластор. Он бы ни за что не позволил умереть ему.

***

      Одинокое солнце пробивается внутрь клетки, позволяя природному свету скрыть тьму, которая здесь появляется лишь в ночное время суток. И лишь тогда кромешный мрак окутывает клетку снаружи и внутри, даже ангельское свечение, исходящее от белоснежных крыльев, не спасает от страха перед неизвестностью. И одинокому существу приходилось прятаться в лучах собственного света, давно не являясь солнцем. Но не сейчас. Солнце, ласковое светило, окутывает ангела в своих теплых лучах, позволяя насытиться дневным светом. Сейчас жизнь казалась намного насыщеннее, чем мгновение назад. Чем века, которые он проводил в тоскующем одиночестве.       И есть пару свежих воспоминаний о приходе некоторых священных существ к Самаэлю, но они настолько размытые, насколько это вообще возможно. И даже приход грешника несколько недель (месяцев?) назад — сейчас это лишь обрывок интересного мгновения, про который Серафим думал пару часов, а возможно и дней, но не пришел ни к чему хорошему.        Оставалось надеяться на то, чтобы это была странная и неприятная фантазия и никакого демона тут не было и мозг просто выдумал, чтобы не сойти с ума. И зачем-то Ангел сказал свое настоящее имя, зачем-то поверил своему же воображению. Самаэль правда корил себя за такой необдуманный поступок, который не мог контролировать. В то мгновение его телом, словно завладели. Это было страшно, странно и так легко. Сказать кому-то свое имя… Так приятно.       «Меня зовут Люцифер.»        Его тогда проигнорировали, ушли, но сердце бешено стучало. Это так будоражит сознание и позволяет телу очиститься от вечного груза. Какое удовольствие — говорить кому-то свое имя!        Самаэль укутался в свои крылья плотнее, пытаясь скрыться от озноба, прошедший по коже из-за воспоминаний. Кажется, в этот момент сердце начинает ускорять свой ритм при таком нежном — и точно страшном! — воспоминании. Глаза Самаэля на мокром месте, но не из-за несправедливости, не из-за боли или страданий, как ранее, а из-за переполняющих его эмоций. Он понятия не имеет что делать с таким количеством чувств, которые переворачивают его душу раз за разом. Из-за такого долгого одиночества — демон, появившиеся перед ним, никакой не проводник во тьму, а долгожданный свет. Свет, который так долго ждал Самаэль, сидя за золотыми прутьями. Как жаль, что это игра его воображения.       Или все же нет? Боже, прошу!       О таком и просить Господа? Самаэль, ты страх потерял! Бессовестный.       Ужасные голоса осуждения и страха заиграли в голове, пока заключенный осознал о чем он попросил у Создателя. Неосознанная просьба, которая могла загнать его во тьму. И не сдержал своих бушующих эмоций.       Рванный вздох сорвался с розоватых губ, которые сочились маленькими каплями золотой и густой жидкости. Сам не заметил, как по щекам покатились слезы, а зубы впились в невинную кожу на губах. «Простите! Простите меня, я не хотел!» — молча взмолился Самаэль, поднимая взгляд на верх. На солнце, что скрывается за куполом. Сил не было на то, чтобы просто поменять позу. Последние пару часов раздумий, воспоминаний — утомили существо до предела.       Лишь тыльная сторона ладони прошла по губам, вытирая признаки самобичевания, хоть и неосознанного. Самаэлю даже за это было чрезвычайно стыдно. За такую мелочь просил прощения, надеясь очиститься от несуществующих грехов. И так каждый раз. Каждый день на протяжении сотни, тысячи лет.       «Отмаливай грехи и тогда тебя простят.»       «У меня нет грехов, Сэра! Пойми уже и отпусти меня!»       «Самаэль.»       «Сэра… Прошу.»        Пока Самаэль вновь не ушел в собственные мысли, из тени вышел грешник. Цокот его каблуков раздался по всей одинокой, изолированной комнате. Здесь и правда редко бывают гости, если не считать этого странного демона, который вновь улыбался. Самаэль сузил свои глаза в недоверии и ничего не сказал на чужой приход. Отвернул голову, посильнее укутываясь в крылья и обнимая свои колени. Его пряди в таком положении скрывали большую часть лица, но Аластору это не важно было.       Он не был его игрой воображения.        Аластора даже умиляет такое поведение Ангела. В прошлый раз он был, конечно, пообщительнее и интереснее. Остановился прям перед златыми прутьями, к которым прижималась спина священного существа и собеседника на ближайшее время. Аластор не думает, что останется здесь на дольше, чем прошлый раз. В любой момент сюда могут прийти и ему не следует расслабляться, даже если это изолированное место.        Тихо усмехнувшись, грешник бесцеремонно прикоснулся к чужим крыльям, следом выщипывая перышко. Самаэль дернулся и резко развернулся. Движения были настолько резкими, что он даже не успел толком поменять позу и расслабить крылья из-за чего завалился на бок. Благо локоть успел поставить и не выглядел так жалко, как мог.       — Красивое пёрышко. Не против, если я оставлю его у себя? — В ответ получил лишь нахмуренные брови и сжатые в одну тонюсенькую полоску губы. Аластор демонстративно положил белоснежное перо в карман и похлопал пару раз по этому месту. — Неплохой сувенирчик. Тебе так не кажется?        Даже здесь ответа не последовало, лишь выражение лица стало более напряженным. Аластор сделал вид, что не заметил такого агрессивного поведения, словно не он выводит священное существо на эмоции. И Самаэль сейчас больше всего похож на зверька, которого ущипнули за хвост. Начал бояться сильнее, не подходит ближе, чем в первый раз. Остерегается, словно перед ним хищник. Впрочем, так и было. И инстинкты, которыми обладал ангел — смешили.        Но, к сожалению, зверьки не обладают такими качествами, как запертый Серафим. Он лишь фыркнул, усаживаясь на колени перед прутьями. Его руки легли на красивый и дорогой металл, а его небесные глаза устремлены лишь на существо перед ним. И хоть враждебность, которая появилась после похищения его пера, прошла, но не напряженность, которая ощущалась даже в положении крыльев. Они опущены, но прижаты к телу. В любой момент может взмахнуть и отлететь, а может попытаться ими ударить.        Аластор хмыкает, пытаясь скрыть свой смешок. Он и правда похож на зверька, внутри клетки. Будь его воля, то он бы принес игрушку и попытался поиграть с птенчиком.       — Люцифер, ну что же ты молчишь? — Грешник ради интереса смакует чужое имя и с такой невинностью произносит его, не отводя взгляд в сторону. Наблюдает за каждым изменением мускулов на лице, впитывая в себя информацию, как губка.        И Аластор точно не пропустил удивление Самаэля, расширенные глаза. Похожая мимика, как у Лилит. Если бы не знание и догадки, что их связывало, то он бы подумал, что они лишь родственники. Хотя, чисто теоретически они таковыми и являются. Их же одно существо создало.       — Я долго думал… Думаю… тебе лучше в Ад… вернуться в Ад. — Несвязанные предложения срываются с губ, словно не он месяц назад расспрашивал и говорил нормальные фразы, что не хочет говорить про демонов. Аластор сравнивает эти слова так, словно у него вновь не хватало кислорода, чтобы выдать что-то человеческое. Самаэль замолчал, словно пытаясь сформулировать предложение своим хриплым и необычайно спокойным голосом. Он вдохнул воздух полной грудью, а после выдохнул. — Я думаю, что в Аду тебе будет лучше, чем здесь.        Аластор присвистнул, сравнивая первую попытку и вторую. И правда не разговаривает, что слова забывает? Тогда почему в прошлый раз он так слаженно говорил? Аластор не спрятал улыбку, только внимательнее рассматривал чужое личико.       — Я недавно язык прикусил… Только начинает проходить. — Поймал на себе чужой и демонический взгляд, сразу вдаваясь в подробности и объясняется. Словно пытается оправдать свои слова, формулировку предложения, когда этого вообще не требуется. Бедного запугали, какая жалость!        Но даже с укушенным языком так не говорят. Но это не важно. Время немного втереться в доверие невинного существа. Взглянув в чужие глаза, Аластор убрал руки за спину.       — Ты прав, Ад — мое место обитание. Но как я могу забыть о своем… — Аластор замолкает на мгновение, пока не выдает ключевое слово, наклонившись вперед. — друге. Да, ты, Люцифер, мой друг. А друзья не оставляют других в беде.        Люцифер лишь нахмурился, разглядывая фигуру перед ним. Кажется, не может поверить в то, что только что услышал. Его голубые глаза проходятся по фигуре, которая вскоре уселась на колени. Теперь они сидят на против друг друга, а разделяет их лишь одна решетка.       — Ты не шутишь? — тихим голосом спрашивает наивный и одинокий ангел, запертый в клетке на всю долгую вечность. И лишь демон разделяет с ним мгновение этой вечности. Это кажется таким чудесным, необычным и странным. Ни один ангел не был таким добрым к нему, как демон, за эти последние года заточения. Неужели, все, что говорили его братья да сёстры — ложь?        Аластор кладет ладонь на свою грудь, где когда-то билось сердце. Это такой честный жест для демона. Прикрывает глаза, чтобы показать важность момента и ему необходимо собраться с мыслями. И лишь тогда произносит слова со всей искренностью, на которую способен:       — Если бы я шутил, то ни за что бы не вернулся в Рай. Это место опасно для меня, но здесь есть ты. Поэтому я вернулся. К своему другу. — Вновь слова, похожие на сладкий мёд, стекающие по устам. Пробуешь один раз и хочется больше и больше. И Люцифер хочет вновь попробовать эти незабываемые слова, слетающие с уст кровожадного демона.        Аластор заманивает Люцифера в свою обитель с каждым словом, а тот даже не подозревает об этом. Не знает и даже не может больше подозревать, что его хотят использовать. Добыча сама с каждым словом шагает в его пасть, добровольно отдаваясь на съедение.       — Я думал, что тебе нужно что-то от меня. — честно признается Люцифер. Все те слова, которые говорил ему Серафим про страх, что он станет таким же демоном, как и Аластор — до недавнего времени теплились у него в сердце, в комнатах дворца Воспоминаний и мыслей, но сейчас они были забыты. Люцифер наслаждается разговорами, хоть и собеседником являлось демоническое существо.        Аластор поднимает веер ресниц, и лишь улыбка не меняется. Он не привык врать, но и говорить правду не нужно, не в этот момент. Лишь остается вздыхать и молчать, позволяя своему «другу» расценить этот вздох, как его светлой душе как угодно.        Между ними повисает неожиданное молчание, которое в скором времени сильно нервирует Серафима. Видно, что ему не нравится слушать один лишь шелест травы и листьев, украшающие клетку ангела. Аластор лишь рассматривает эту комнатку, словно в первый приход не подмечал всякие трещины, лианы и подобные мелкие детали, которые сразу не бросаются на глаза. Самаэль пытался что-то сказать, но в последний момент замолчал, опуская взгляд. Скрывает свои глаза под черным веером ресниц и блондинистой челкой, словно провинившиеся щенок. Мило и жалко.        Когда уже Серафим полностью не выдерживает этого могильного молчания, он начинает теребить подол своего белого костюма, чем-то похожее на традиционные одежды азиатских стран. Аластор замечает это и усмехается, меняя позу на более расслабленную и наглую. Закидывает ногу на колено, поддерживая свое тело одной рукой. Самаэль тихо-тихо ворчит насчет этикета в Раю и подобные фразы. И демон даже не старается приблизиться к клетке, до сих пор пытаясь понять из какого материала сделаны прутья.        Устав ждать первого шага, Люцифер начинает разговор с довольно щепетильной темы:       — Аластор… Мне, кажется, что я давно простил Его. — Тихо начинает Люцифер, пытаясь разбавить молчание. Аластор и удивляется, и интересуется такими откровениями. Даже садиться «по-культурному», пока его взгляд направлен на опущенную голову Серафима. Он молчит, думая, как продолжить. — Я рассказываю тебе, потому что ты единственный кто слушает меня. Просто знаешь. Я долго думал о ненависти к Нему, убеждал себя, что мне будет проще ненавидеть Его и себя. Но сейчас… Я так не думаю. Мне проще было опустить Его.        Демон кивает в знак согласия. Он знает, что Самаэль никогда не солжет, ведь будет корить себя за грех, примерно, всю свою вечность и ни за что не получит «благословление» от своего Создателя. Это и правда очень жалко.       — И когда я думаю об этом, то надеюсь, что он давно приглядывает за мной. Это кажется так просто жить, когда веришь в собственные слова. Но… — Голубые глаза пересекаются с красными, которые так пристально на него смотрят. Так необычно заинтересованного и внимательно. Он точно хочет знать то, что гложет Серафима! Жаль, что этот интерес изначально был поддельным. — Но мне кажется, что все изменилось. Я не смогу стать тем самым любимчиком Его. И мне стыдно за это.        Аластор приподнял бровь. Эта тирада о грехах прошлого так зацепило демона, что хотелось смеяться. Но лишь одинокое и тихое «хм» вырвалось со рта. Даже смешок не смог сорваться, словно горло онемело.        Люцифер вздохнул и обнял собственные колени, пока эти слова давят на его фарфоровые и такие, казалось, хрупкие плечи. Но Аластор понимал, что это существо — сломанное и одинокое — сильнее его в несколько раз. И если бы можно было его забрать в ад, то тогда бы изменилось положение Аластора. Демон сузил глаза, рассматривая небесные и яркие глаза.       Они казались необычайно невинны и прекрасны. Словно драгоценный камень, который просто оказался не в тех руках. Будь они в руках у Аластора, он бы сделал из них настоящий бриллиант, заставив окраситься в кровь грешников. Эта мысль вызвала необычайное удовольствие, что язык прошелся по губам, предвкушая такое развитие событий.        Прошло некоторое время, прежде чем Серафим вновь заговорил, чтобы ввести грешника в контекст, не подозревая, что он уже знает. Он выдохнул, продолжая монолог, где раскаивается:       — Я когда-то давно совершил ошибку, позволив земным чувствам околдовать себя. Кажется, мои братья и сёстры были правы, говоря о том, что это принесёт лишь разочарование. Но я их не послушался. — Такая интимная и ужасная правда открылась Аластору. — И после заточения долгое время мои воспоминания были лишь в ее образе. Но… сейчас я даже не вспомню ее имя, хотя оно вертится на языке. Мне так жаль, что обрёк ее на страдания.       Только сейчас Аластор понял почему ни одного вопроса про Королеву Ада не было. Какое интересное развитие событий!       Люцифер не просто забыл про свою возлюбленную, про Лилит, а считал их связь ошибкой. Это казалось таким нелепым и издевательски прекрасным. Эта информация останется между ними лишь на словах, но если Аластор захочет, то использует.       Люцифер, ты и правда свет в моей тьме! Расскажи еще больше, позволь мне с головой окунуться в тьму, что скрывается в твоем светлом сердце.        Аластор не изменился в лице, привычная улыбка лишь дернулась. Серафим старался не смотреть на выражение, на улыбку, походящую на животный оскал. Ему не было страшно, ему было противно. Он чувствовал отвращение, но не к демону, что удивительно. К себе. Отвращение, которое поднимал к горлу до тошноты, было обращено лишь на Серафима, закрытый в клетке. Он нарушил одно из своих устоев, продолжая вести светские беседы с адским существом. Какой позор!        Идея грешника аккуратно расспросить про ту деву, к которой у него были чувства, отпала. Он догадывался, что ничего не узнает. А если Лилит и была для него ошибкой, то любые воспоминания могли быть забыты в пучине страданий, страхов и раскаяния. В общем, необходимость что-то узнавать про их взаимоотношения пропала. Аластор мог полностью подчиниться своим прихотям и своей цели.       Как там люди говорят, когда утешают?       — Это уже в прошлом. Тебе больше не стоит убиваться по потерянным чувствам. — Аластор пытался выглядеть естественно, словно эти проблемы и правда были для него не пустым звуком. Он терпеть не может кого-то утешать. Вообще чувства людей для него были чужды. Ему бы только убивать да убивать, особенно когда подавлен.       Люцифер дернулся, поднимая на него свои большие и красивые глаза, которые покраснели в уголках. Это не выглядело жалко, как предполагал недавно демон. Это было поистине божественно.       Губы были приоткрыты, словно обладатель их хотел что-то сказать, но не решался. Лишь обрывки звуков вылетали из рта, которые никак не складывались в предложение. Аластор сдержался, чтобы не заострить взгляд на небесных глазах, отвел взгляд в сторону.        Люцифер закусил нижнюю губу, опуская взгляд. Выглядел задумчивым и заинтригованным. Это так на него подействовали утешения демона? Это по истине было интересно.       — Э-эм. Думаю, спасибо. Не знаю что говорить. Никогда не утешали. — Замолчал на мгновение, а после добавил. — Особенно демоны.        Аластор растекся в улыбке, словно являлся чеширским котом. Будь он и правда животным, то заодно бы заурчал, как хищник, который лакомится свежей тушкой добычи, пока она дергается в предсмертных конвульсиях. Но он был обычным демоном, который был лишь отдаленно похож на животное.        Если будет продолжать в том же духе, что и сейчас, то Люцифер обязательно станет ему больше доверять. Как-же это прекрасно осознавать! Тем более действие с «другом» в итоге дала свои плоды.        Но, увы, всему приходит конец. И если Аластор задержится, то все может выйти из-под контроля.        Аластор поднимается с колен, пока за его действиями пристально следит Люцифер, словно не зная, что этот взгляд заметили сразу же.       — Мне нравится говорить с тобой. — Люцифер буркает, немного, совсем капельку, открываясь демону. Даже откровения подошли. Аластор смеется, открывая взгляд на острые зубы. Но следующие слова заставляют его замолчать. — Но ты больше не приходи. Я становлюсь грязным. Даже если мы… друзья.        Аластор ничего не ответил, замолкая и скептически поднимая бровь. За час их разговоров и молчания, когда это существо выглядело таким открытым, то был все еще таким неприступным и закрытым. Он — сокровище, до которого Аластору сразу не дотянуться. И демон готов бросить эту затею, но каждый раз вспоминает для чего он вообще затеял: власть. С властью ему будет проще жить в аду.        Люцифер, ты такой эгоистичный! Сначала рассказал про свои грехи, а сейчас просишь уйти. О, черт возьми, как я могу бросить тебя, когда ты вновь и вновь становишься интересным?        Но Люциферу ничего не говорит. Он не должен знать. Аластор лишь поклонился, не отвечая на просьбу. Выглядел предельно спокойным, но только сам грешник знал, что он готов броситься на кого-то, чтобы успокоиться напряженные концы пальцев.        Его гнев вырвется, но не в Раю. Аластор должен поддерживать образ существа, которому можно доверять. Он уже далеко зашел, самолично избавившись от поддержки в виде Лилит. Все еще глупый и не обдуманный шаг!        Люцифер в итоге остался один и без ответа. Его мысли ушли в русло его прошлого, после такого откровения. Та девушка… Как ее звали? Она и правда была так важна, но ей пришлось оставить его. У нее не было выбора. Но Люцифер знал одно существо, который мог выбрать его, Серафима. Родной Создатель, который позволил ему созерцать прекрасный мир, а после самолично скрыл свое создание во тьме Рая, как сломанную куклу. Обрёк на вечное страдание.        Даже так Самаэль все еще верил в свое искупление.        Серафим старался быть сильным, не переживать о том, что он больше никогда не увидит мир в такой красе, какой запомнил. И всё же горячие слезы скатились по щеке, разбиваясь о зеленые травинки.