Ангельская клетка.

      Когда-то маленький мальчик думал о своей судьбе. К сожалению, ему не повезло родиться. Его жизнь пропиталась гнилью, ужасом и ненавистью. Но даже так ему все нравилось. Свою жизнь он превратил в страшную сказку, которую никогда не забудет.

       В мире, где технологии только-только развивались, не было того животного страха. Мероприятия, на которых дамы в прекрасных длинных платьях, мужчины в смокинге с сигарой во рту, освещали своими огнями улицу. Танцы, смех, легкий флирт. Это было обыденностью, приятной традицией. И так могло продолжаться и дальше, если бы не череда ужасающих убийств.        В мире, где убийства — непростительный грех, на который мало кто осмелится, хорошо жить было легко. Чувствуешь себя в безопасности. Стоило опасаться лишь насекомых, не ходить ночью по улицам и тогда все будет прекрасно. И ведь в этом подобии райского сада, дети продолжали смеяться, взрослые смотрели на парады, проходящие чуть ли не каждый год. Но не для всех одни и те же ценности были важны.        Возведенные здания красовались по каждой стороне улицы. Они стояли одиноко и неприступно, но обычный люд всегда засматривались на подобные здания. Это казалось шедевром архитектуры, как храм Зевса где-то далеко в Греции. Со стороны было приятно рассматривать эту роскошь, которую не каждый может себе позволить. И таких домов, особняков в Новом Орлеане возводили не так много, но все они запоминались своими необычными чертами, похожие на шедевр архитекторов.        На фестивалях, которые так любили новоорлеанцы, всегда были группы, которые поддерживали энтузиазм своей игрой. Под мелодию, такую энергичную, громкую и незаменимую, все пускались в пляс. Это такая роскошь, о которой много кто вспоминал. И каждый с нетерпением ждал следующего фестиваля, чтобы пропустить пару стопок алкоголя под музыку бедных, но запоминающиеся артистов. Например, юноша, играющий такую незамысловатую мелодию, которого любил весь собравшийся народ. Какие же у них всех были лица!        Это был город веселья, музыки и джаза. Люди здешние были всегда приятны, всегда на веселе и доброжелательны. Не было ни одного гостя, который уходил в расстроенных чувствах. И Новый Орлеан всегда был особенным, не таким, как другие города Соединенных Штатов. Даже не обращая внимания на рабов, которые веселились на ровне с остальными гражданами, этот город был настолько прекрасен, что за всю жизнь никогда не найдешь ничего похожего.        Люди позволяли себе, американцам, спокойно изучать французский. Да даже говорить на нем. Какое же чудесное время было, начало двадцатого века!        Настолько был особенный Новый Орлеан.        И в этом особенном городе родился мальчик. Не в самом городе, конечно же, на окраине. Его мать была таким же, как город — особенной. Она была красива, умна, но всегда злилась из-за пустяков. Ее агрессия всегда сопровождалась насилием. Но мальчик любил ее всей душой, лелеял каждое действие. Отец ребенка пропал. Он не помнил его, сколько бы не пытался хоть какие-то очертания превратить в реальность. Это казалось странным явлением, но мальчику, честно говоря, было все равно на этого мужчину. Его сердце занимала лишь родная матушка.        Женщина была высокой, всегда с уложенными волосами, которые блестели на солнце или при теплом освещении. Пряди, словно смола, выбивались из прически. Она была прекрасна! Но даже тут было одно «но». Матушка являлась представительницей среднего класса, да еще и с «прицепом». Никто не захочет взять ее в жены и обеспечивать. Заставят выбирать: ее счастье или ребенок. Мальчик знал это и сознательно вёл себя ужасающе. Возможные кандидаты получали расчлененных животных, чьи кишки обматывали шею. Глаза выкалывались и помещались в анус одним за другим. Бывало, что прямо перед порогом лежала животинка, чья грудная клетка была раскрыта полностью, а в сердце торчали иглы. Мальчишка с каждым разом совершенствовался, что пугало неизвестных мужчин.        Мальчику тогда было только девять лет.        Не совсем было понятно, что именно происходило с ребенком за кулисами счастливой семьи. Появлялись синяки на коленях, локтях. Но кто не расшибал себе колени в кровь, когда бегал? Никто не видел в этом что-то странное. Как и мальчик. Никто не подозревал эту бедную, но такую прилежную семью в таких зверствах. Они были неким идеалом хорошей семьи, у которых было горе — отсутствие кормильца.        Когда ребенку исполнилось четырнадцать лет, на улице уже расцветала эпоха джаза. Мальчик, подрабатывающий в каких-то ресторанах, чтобы его матушка смогла нормально поесть, слушал выступления разных артистов. Это были рабы, которые даже одежду нормально не могли найти, но тратили деньги на музыкальные инструменты. Мерзость. Мальчик уже тогда испытывал к таким существам отвращение. Они даже на людей не похожи! Но это отвращение не уберегло его от любви к мелодии, что играли каждый вечер. Она была такой странной, необычной и божественной. Но, конечно, до его матушки им еще далеко. Никто не будет таким же возвышенным, как эта женщина. Ребенок постоянно сравнивал звучание разных произведений с собственной мамой. Она была во главе и всегда была лучше остальных. Потому даже музыка не могла сравниться с ней. Даже настолько приятная. Мальчик был определенно удивлен, что ему правда понравился джаз, как позже он услышал название таких песен. Он начал думать, что становится странным. У него появился страх: поделиться подобной мыслью с единственным близком человеком — с мамой.        Он хранил эту, казалось, обычную тайну в своем сердце, лишь иногда позволяя себе слабость. Слушал выступления на площади Конго после своих смен.        Уже в шестнадцать лет был замечен необычный акцент мальчика. Он был особенным. Глубокий, правильный и завораживающий. Это было редкостью в те времена. Но никуда, кроме призывать людей приходить в ресторан, где подрабатывал юноша, не годился его голос. Бог дал ему возможность, которая останется лишь его особенностью. Ему даже предлагали рабы с улиц стать их певцом. Но их прогоняли. Не сам мальчик, а работающие в ресторанчике. Пока на улице не воскресенье, пока они не джазовые исполнители — на них всем было все равно. Их ненавидели, смеялись, прогоняли. Но когда они становились наравне на один день — лелеяли, любили и свистели от счастья. Да и что тут говорить, если сам мальчик не любил их. Он всегда мог найти изъян в их внешности, манере, одежде. Но никогда не в музыке, которую любил всей душой.        Новый Орлеан — особенный город лицемерия, насилия и красоты. Там могут скрыть все минусы, проблемы, оставив лишь красивую картинку для приезжих. Мальчик любил этот город, эту песню, но терпеть не мог людей. Они…

      Раздался тяжелый вздох, который прервал слаженную историю. Казалось, воспоминания затуманились, но это лишь на первый взгляд. Просто… Нет, для остановки рассказа не было причины.

       Он мог так и остаться незамеченным ребенком, который никого не любил, кроме своей матери и джаза. Если бы в начале двадцатых годов не придумали радио! Это было настолько прекрасным событием, что мальчик готов был разрыдаться. Мать бы его убила, если бы увидела эту картину. Но он был все еще ребенком, который осознал одну простую новость: «я смогу заработать больше денег». Для юноши, который желал защищать свою мать — это было отличной возможностью, вспоминая ту возможность, данная ему Богом. Теперь он использует голос по-максимуму. О, Боже, спасибо!        Да, он стал радиоведущим. Ребенок сначала радовал своим голосом район, в котором он жил. Потом еще парочку, еще несколько… Вскоре весь Новый орлеан услышал его голос и он стал неким любимчиком публики. Его ждали, слушали и восхваляли. Он больше не жил с матушкой впроголодь, у них было много еды, хороший дом. Как же он был счастлив!        Но, как оказалось, этого было недостаточно для его счастья.        Если вспомнить, то с детства он был странным ребенком. Сначала отгонял взрослых мужчин с помощью насилия, убийств зверей. Это могло быть неким проклятием, как те самые куколки Вуду. Он словно видел насквозь этих мужчин. Они были пропитаны отвращением, агрессией и выпивкой. Как-же мальчик тогда желал их прикончить, вырвать их позвоночник и задушить этих подонков, надеялся, что они будут умирать долго и в страданиях. Безусловно, он был чрезвычайно странным ребенком. И мать сама вскоре это заметила и поняла в кого он такой.        Мать раньше вернулась домой после долгих поисков хоть какой-то еды. И если бы не хриплые вздохи и кряхтение, то вообще не обратила внимание. Но в этой ситуации она увидела своего сына, сидящий на чужой груди, а в руках осколок вазы. Другие маленькие фрагменты уже были в глотке мужчины. Везде были пятна крови, рука ребенка в крови. Но на его лице безумная улыбка, которую она навсегда запомнит. Она не завизжала от страха, не заплакала.        Она разозлилась. Выкрикнула что-то в духе: «Почему ты убиваешь его в доме, мелкая скотина?!». Мальчик тогда надулся, а вскоре получил оплеуху. Она никогда не спрашивала, что послужило для убийства, ей было неинтересно. Он не желал становиться в ее глазах слабаком. И хоть они поссорились тогда, но мать помогла. Как-же он был счастлив закапывать этого мудака вместе с матерью!        Они были странной семьей, определенно.        Вскоре по городу пошли слухи о серийных убийствах. Сначала их было мало и все являлись результатом сплетней. Новоорлеанцы, которых все звали доброжелательными и весёлыми людьми из всех Соединённых Штатов, оказались кучкой лицемеров. Они радовались, когда умирал ненавистный им человек и грустили, когда погибал их супруг или друг. Как-же мальчик возненавидел этот город, узнав такую простую тайну!        После расползлись новые слухи о том, что новый маньяк начал вырезать органы своих жертв. Почки, сердца, куски мяса. Без разницы, что именно пропадало — это уже внушало страх. Маньяка окрестили «Орлеанский каннибал». Они начали додумывать, что это внеземная тварь, которую отправил Бог, чтобы покарать умерших. Некоторые обвиняли сумасшедшего мужчину, который не мог найти себя в этом городке.        Мальчик же продолжал вести свои передачи по радио, разгоняя эту напряженную атмосферу. На протяжении почти пятнадцати лет. Во времена Великой депрессии, казалось, его голос было одним из немногих, что могло помочь гражданам Нового Орелана, чтобы отвлечься. Всё было ужасно, но не его голос, не его смех, не его сочувствие. Даже страх перед маньяком, который продолжал совершать зверские преступления, поубавился. Всем было, откровенно говоря, наплевать на существо, которого даже человеком нельзя назвать, убивающий всех и вся. И это разочаровало маньяка. Ведь это лишь показывало безразличие людского населения. Какие же они все отвратительные.        За все года, что маньяк находил своих жертв — они были близки ему. Но каждый, каждый — черт возьми! — отвергал доброту и чувства Орлеанского каннибала, начинали бояться его. Ему же казалось, что он своими действиями показывал свою душу, раскрывал ее. Но постоянно оказывались не те люди. Как-же это было прискорбно. Но маньяк любил их, не мог просто оставить их бездушные тела гнить и вонять. Забирал органы и ел, пытаясь заполнить пустоту в своем сердце.        Во время Великой депрессии скончалась мать мальчика. Она не выдержала эту грусть, тоску. Не выдержала и своего сына. Она называла его монстром, желала ему сдохнуть побыстрее. Как-же ему было грустно, слушать эти слова. Он обнимал свою умирающую мать, обнимал и говорил, что все будет хорошо. А после одним рывком достал нож из горла, позволяя крови себя обмыть. Мать захлебнулась в собственной крови и смотрела на своего сына, на своего убийцу, на Орлеанского каннибала глазами, в которых никогда больше не появится блик.        Но, казалось, она правда ненавидела его под конец своей жизни. Вскоре прошла новость о том, что тот самый мальчик — известный радиоведущий — Орлеанский каннибал. И жизнь, последний год жизни пошла под откос. Город джаза, веселья и счастья омылся в крови, насилии и жестокости.        Ранее любимый Новый Орлеан стал ненавистным.        Юноша не понимал, где он сделал ошибку, которая выдала его. Что он не так просчитал. Но правда никогда не откроется ему. Ведь никто не захочет с ним говорить. Серийному маньяку лишь один путь — в ад.        И мальчику не посчастливилось встретить жителей, которые желали устроить самосуд над ним. Заставили бежать его по лесу, ненавидя собственное существование, пока за ним гнались обезумевшие и голодные собаки. Как же он жалел, что не умер в один день со своей матушкой! Он ненавидел эту ситуацию. Устрашающий Орлеанский каннибал — некогда страшный и голодный хищник — стал добычей и причиной для веселья. Его гнали, как оленя. Пока не прострелили голову и он не упал замертво.        Так и закончилась жизнь мальчика. В грязи, в лесу. Голодные собаки разрывали его плоть, пачкая снег чужой кровью.

***

      — Ты не умеешь рассказывать истории. — Недовольно буркнул Люцифер, прикрывая рот рукой. Ему казалось, что его сейчас стошнит, хотя это невозможно. Такие описания были не для невинной психики Серафима. Как он вообще сумел все выслушать? Аластор рассмеялся.       — Но я лучший радиоведущий в Пентаграмм-сити. Как я не умею? — Он взглянул на спину ангела, ловя его взгляд на себе. Люцифер и правда выслушал его рассказ, не перебивая. Хотя там такие подробности были, что не позавидуешь. В глазах блестят одинокие слезинки. Говорили за обладателя: я все еще ангел, мне тяжело слышать такие истории.       — Но не здесь. — Люцифер привалился спиной к решетке, до которой Аластор все еще не решался прикасаться.        Демон пожимает плечами, мол, ну это понятно. «Я тут вообще-то только из-за тебя» — невысказанные слова остались в мыслях.        Их встречи продолжались почти год. Аластор чувствовал себя хуже с каждым разом, хотел максимально сократить эти разговоры. Но не мог. Каждый раз находит оправдание, аргументы почему он должен приходить сюда и задержаться на пять, нет, на десять минут. Хотя здесь было и легче находиться, Аластор со временем привык, но ощущение удушения стало проявляться сильнее. Это на него так действует свежий воздух?        Но даже эта история затянулась. Люцифер просто попросил рассказать о чем-то интересном. Аластор лишь хмыкнул на это, несколько мгновений подумал и выдал то, что выдал. Это было странное чувство, но такое… лёгкое? В общем, не важно. Это мимолетное чувство, которое забудется, стоит выполнить то, о чем желал Аластор.       — А тот мальчик все еще любит… джаз? — Тихо спросил Люцифер.        Такой бессмысленный вопрос являлся в приоритете у Серафима. Откуда же Аластор знает? Но не волновало его это, он правда хотел узнать. Если бы они сидели напротив друг друга лицами, а не спиной, как сейчас, то демон бы увидел скатывающиеся слезы по щеке. Такая жестокая сказка на ночь показала священную натуру. Ту натуру, которую Демон никогда не видел в своей жизни. Эмпатия… Аластор никогда не знал, что значит это слово.        Аластор на секунду замер, а после улыбнулся. Эта улыбка была похожа на оскал, но не устрашающая. Это выражение лица новое и странное.       — Наверное. Я не знаю, ни разу не встречал этого паренька. — Аластор вновь пожал плечами. И оба понимали, что он врет. Их общение в принципе состояло из лжи, молчания и таких посиделок. Их это устраивало.        Кому как не Аластору знать то, что любил мальчик?        Люцифер промычал что-то наподобие согласия, словно поверил в этот бред. Аластор и сам не до конца начинал себя понимать. Смысл ему врать, если ответ и так на поверхности? Но что-то внутри демонического сердца говорило о желании немного подразнить ангела.        На одном дыхании выдал свое прошлое, которые скрывал ото всех. «Всякой твари по паре» — им так-то подходит. Аластор усмехнулся.        Молчание повисло. Редкое шмыганье носа выдавало Люцифера с головой, но оба игнорировали это. Не нарушали собственную идиллию.        Кажется, Аластор все же не сдержит свое слово и привяжется к этому существу. К такому непохожему на него, невинному, который в глаза не видел кровь. Рядом с ним было спокойно. Даже удушение казалось сладкой истомой, в которую Демон готов провалиться и не просыпаться. Но он не отступит от своей цели. Увы, Аластор никогда не думал сердцем, предпочитал все решать рационально. И даже Люцифер не изменит его мнение.       — Я думаю, что если бы не вся эта ситуация…       — Люцифер, — Аластор выглядел серьезно, впервые за все время перебивая ангела. А потом расслабился, заметив, что ангел немного повернулся, смотря голубыми и покрасневшими глазами на него. В Аду у него бы пропали эти райские блики, он сломается, если сейчас он рыдал только от прошлого. — Не стоит. Если бы не он, то кто-то другой. Не стоит уходить в философию.       Люцифер нахмурился и вновь развернулся затылком к демону. Доверчиво показывает хищнику спину, думает, что ему ничего не угрожает. И он был прав.       — Это неправильно. Он ведь не виноват был.       — Неправильно. Но он же сам решил убивать.       — У него не было выбора.       — Но убивал-то сам и ему это приносило удовольствие.        Здесь бы разумный и довольно глупый человек спросил бы: «а ты откуда знаешь?». Но Люцифер, к счастью, не такой. Он сразу понял.       — Потому что не знал других способов проявлять любовь, ты же сам это сказал. Почему люди стали такими? Разве кому-то понравится умирать от чужой руки раньше своего часа. Это ведь… ужасно. — Люцифер чувствовал, как у него сердце начало болеть. Он и правда был ангелом до души.        Ему точно не понравится в Аду.        Аластор постарался отогнать мысли про пребывание Люцифера в аду. Он не собирался ничего предпринимать. Они навсегда будут по разную сторону.       — Не знаю. Наверное, все началось с Евы, которая была соблазнена Змеем Искусителем и приняла запретный плод, съев ее. Адам же, ее любимый, оставил в одиночестве, пожалившись Богу. Ее не выгоняли, она могла остаться в Раю, но она не желала видеть лицо своего любимого. Вроде бы отказал разделить запретный плод на двоих.       — Вот как.        Люцифер поник. Теперь он в полном масштабе понял свои ошибки. Конечно, как Серафим, постоянно живший в одиночестве в золотой клетке, мог знать о происходящем на Земле? Никак. Лишь Демон, однажды пришедший, чтобы просто использовать его в своих коварных планах, наконец-то открыл ему глаза. И Аластор, все еще был демоном, наслаждался этим эмоциям.        Повисло молчание, которое не то, чтобы нравилась Ангелу. Он чувствовал себя еще хуже. Неприятный голос демона перестал резать по чистым ангельским ушам, что еще больше было непривычно. А сам Люцифер не ощущал себя таким, каким был раньше.        Многое изменилось с того момента. Он стал увереннее, перестал быть похожим на загнанного зверушку, которая не могла открыть рот и порычать на хозяина. Но еще было непонятное ощущение, где-то внутри. Всегда казалось, что внутри него не только кровь.       — Чтобы ты так сильно не убивался, могу сказать, что твой Папаша сделал много хуйни. Например, наслал на Землю наводнение, которое длилось около полугода, убив всех, кроме своего любимчика — Ноя. Так что, считай, ты еще ангелок. — Аластор хмыкнул, вспоминая свои редкие похождения в церковь, потому что его любимая матушка была верующая. Хоть он и не разделял этой любви. Но любил ее.       — Утешил. — Люцифер фыркнул, обнимая согнутые колени.       — Я попытался. — Аластор пожал плечами, чувствуя головокружение. Сейчас надо ретироваться. Асфиксия дошла до того момента, когда фантомная боль перешла в реальную.        Аластор поднимается с пола, осторожно подправляя плащ. Люцифер медленно поворачивая голову, выглядев уставшим. Немного бледный ангел, словно не спал несколько суток. Выглядел правда не очень. Аластор готов был пожалеть его.       — Не думаю, что сейчас есть какой-то смысл мне здесь оставаться. Поэтому, Люцифер. — Аластор поклонился, прижимая одну ладонь к груди. Выглядел элегантно, как аристократ. — Я откланяюсь.        И одна из причин почему Люцифер уже привык сидеть спиной к демону — странная слабость. Аластор же знает причину, не желая признавать.       — Подожди. — Словно эти слова могли подействовать на демона. Но так и случилось. Он остановился.       — Знаю, что не хочешь расставаться, но…       — Тебе нужна кровь? — почти шепотом спрашивает Серафим, перебивая демона. Эти звуки почти растворяются в атмосфере без ответа, если бы не хороший слух Аластора.        Да, нужна.        Правильно спросил.       — Не сейчас. — Получает немой вопрос от ангела на свои слова и улыбается. Подошел к клетке несколько близко, провел пальцами по золотистому водопаду волос, которые выбились за пределы клетки. Они длинные. Волосы хранят воспоминания… Как поэтично. — Не знал, что ангельская кровь не только помогает демону, но и разрушает?        Люцифер вздыхает и качает головой. Откуда он мог знать подобное? Не обращая внимания на его закрытый образ жизни, не все ангелы это знают. Только истребители, про которых Люцифер лично получил лекцию от Адама. Когда-то еще давно.        Аластор просто понимал, что если сейчас возьмет и выпьет кровь, то дальше Люциферу будет хуже. А терять такого существа — Серафима, — безусловно, очень сильно ударит по планам демона. Сначала надо «откормить», а потом и «зарезать». И Аластор точно не пошел на поводу чувств, исключительно рациональный выбор. Он же этим и славится.        Люцифер хмыкнул, не провожая взглядом демона. Он даже голову не поворачивает.        Но когда демоническая аура пропадает, Люцифер чувствует, что задыхается, словно ангельская сущность отказывается от него. Это наказание за то, что он проникся к демону? Боль собирается в груди, заставляя задыхаться от нехватки. Какое же отвратительное ощущение. Он кашляет и сгибается, пытаясь вдохнуть кислорода. Получается с трудом. Легкие, словно сдавили, не позволяя сделать желанный глоток воздуха. Люцифер не знает с чем это описать, но ему было намного хуже.        Это уже давно начало происходить. Но Самаэль бы ни за что не пожаловался на это. Он долгое время был один, в будущем тоже будет один, когда станет бесполезным. И не скажет о нехватке кислорода даже в тот момент. Это еще пустяки. Пусть Аластор будет приходить, говорить и шутить. Он стерпит все, что угодно, чтобы не быть один! Пожалуйста…        Люцифера вырвало кровью.

***

       К несчастью Люцифера, Аластор уже начинал подозревать что-то неладное. Но что именно — не мог никак понять. И были некие подозрения, которые падали на «демонический смрад», как когда-то давненько отозвался о его ауре общий приятель — Адам. Но это казалось каким-то нереальным. Разве Аластор не старался скрывать эту ауру в присутствии Серафима?        Демоны так долго живут, но слишком мало знают о взаимодействиях с ангелами. Раньше бы это не волновало Аластора, но он попался на поводу своих целей, которые вынуждали контактировать с ангелами, точнее, с одним единственным. Да и он не просто ангел, а Серафим. Может поэтому они друг на друга негативно влияют? Но это было таким бредом. Аластор хоть и представился демоном — он обычный грешник. Что может сделать такая пылинка против Серафима? Тут что-то другое, определенно. Он должен будет узнать, должен.        Но не захочет. Ведь Аластору будет наплевать на самочувствие Люцифера. И он поставил себе подобную задачу, не обращая внимание на то, как сложно будет в дальнейшем. Всегда жил по подобным правилам, так почему сейчас должен что-то менять из-за какого-то Серафима, который лично не видел ужасы, случившиеся из-за его гордыни? Но это не злило демона. Он всегда придерживался научной точки зрения о появлении людей.        Его появление в аду — было самым большим шоком. Не то, чтобы он рассчитывал на рай. Он вообще не желал существовать после смерти, а ведь тогда тело пару дней болело из-за издевательств над его трупом. С того самого дня собак он перестал даже терпеть.        На самом деле Аластор был бы не против попасть в Лимбо, но никак ни в ад или в рай. Чистилище — тоже звучит хорошо. Если бы все было по-другому, то каким бы сейчас был этот грешник? Эта мысль после разговора с Люцифером зародилась в голове. Может, с самого детства он не был виноват?        Действия, так называемого, Бога по отношению к Люциферу — было самой большой несправедливостью. Но кто Аластор такой, чтобы что-то сделать? Когда сам убивал из-за чувства предательства. Люцифер по-любому разочаровался в нем. К этому и стремился Аластор. Не создавать невидимую эмоциональную связь.        Но с другой стороны… Было бы хорошо, если бы Люцифер согласился отбросить ангельские оковы и сбежал в рай. Аластор бы лично ему помогал. Тогда было бы и проще кровь брать. И Серафим смог бы привыкнуть к демонической ауре, не чувствуя себя плохо. Это звучит слишком иррационально.        И это очевидно, что подобные мысли слишком иррациональны для такого персонажа, как Аластор. И слишком не похожи на его сущность.        Рози бы точно осудила его. Что она и сделала.       — Ты правда начинаешь думать о том, чтобы забрать твоего Люцифера в ад? Аластор, я тебя не узнаю. — Рози вздыхает, прижимая ладонь ко лбу. В ее черных смоляных глазах ничего не видно, но если были бы зрачки, Аластор уверен, она бы закатила глаза. Или же беспомощно смотрела на грешника, не в силах ничего выразить. Ни словами, ни действиями.       Аластор громко и выразительно фыркнул, отпивая чай, а уже после закусывая глазными яблоками. Они долгое время молчали, пока демон, с ужасными помехами, не начал оправдываться. Точнее, объяснять. Кто она такая, чтобы он оправдывался?       — Думал, во-первых. Во-вторых, дорогая, честно, я сам себя не узнаю. Но всегда кажется, что здесь ему будет лучше. Он уже совершил грех, так почему бы не забрать его сюда? — Аластор хмурится, а привычная улыбка пропадает. Ему и правда было тяжело принять решение или просто устал?       — Не веди себя, как конченный герой. Ты с самого рождения был подонком, Аластор. — Рози выдыхает, обдумывая его слова. Она прикрывает себя глаза, прижимая палец с острыми ногтями к щеке. — А он бы захотел здесь жить?        Аластор покачал головой. «Скорее всего нет» — мысленно ответил грешник, делая еще глоток горячего чая. Кто захочет видеть людей, которых самостоятельно обрёк на мучения из-за своего альтруистичного желания? Именно, что никто. Ад — его ошибка, которую он никогда не примет.       — И ты еще задаешься этим вопросом?       — Видимо, я привязался. — с отвращением к себе выдает Аластор. Всю жизнь он не испытывал это чувство, но сейчас он начинает понимать почему его так ненавидели люди, чьих родственников и любимых убивали. Они были привязаны к ним больше, чем к кому-либо. И Аластор готов ненавидеть Бога за то, что он сделал с Люцифером.       — Брось эту затею, тебе не стоит с ним видеться.        Аластор готов огрызться. Он и сам этого понимает. Понимает и то, что с такими чувствами, которые могут взять под контроль его, ему далеко не уехать. Он в любой момент может подставить себя, стоит ослабить бдительность. Аластор это прекрасно знает и уже испытывал на себе, когда убивал собственную мать и ее ухажёра. Она попыталась воспользоваться его слабостью — любовью. Но ей не повезло, Аластор никогда не был эмпатом.        Аластор вздыхает, не поднимая взгляда на Рози.       — Не могу. Мне надо стать сильнее.       — Для чего?        И правда. Для чего он хотел стать сильнее? Аластор впервые в полной мере задумался об этом. Это всегда был его предлогом для Лилит, для Рози, даже для Люцифера. Но не для него. Всегда ограничивался этой расплывчатой фразой, но понимал, что ему просто интересен этот Серафим.        Аластор продолжительное время молчит. Рози тяжело вздыхает и трёт переносицу большим и указательным пальцем.       — Я хочу стать сильнейшим, показать всем свою силу.        Не быть больше беспомощным — читается в этих словах.       Молчание повисает в комнате. Но Рози быстро прерывает, не давая никому опомниться. Она всегда была мудрой и хорошей подругой. Может, поэтому многое знает о Аласторе?       — Хватит с тебя сегодня. Ты и так достаточно сказал мне. Мне надо и эту информацию переварить. — Рози устало вздыхает и как-то измученно улыбается. Они вроде как друзья, может, ее утомили эти постоянные недомолвки и постоянно уставший, еле стоящих на ногах, Аластор. — Но если ты не одумаешься, то просто свалишься на дно.       — Я знаю.        «Я прекрасно это понимаю, но мне надо идти на этот ебанный риск».