Ангельская клетка.

— Ты сломлен. Этот мир для тебя теперь «ничто». Так хочешь потерять и свою возлюбленную? Женский, противный смех разносится по месту, что должно являться тюрьмой. Но ангелы слишком добродушны, чтобы называть эту территорию своим именем. — Что ты хочешь? — Серафим чувствует, как кандалы на запястьях больно впиваются в кожу, оставляя кровавы подтеки. Но он был зол, ненавидел всю сущность. Не только Бога, но и свою. — Я знаю, где находится Лилит. Я знаю, что Ваша любовь — безгранична. Позволь мне помочь стать ей счастливой. — Словно змея она кончиками пальцев приподнимает чужую голову и смотрит в небесные глаза. В них нет ничего, кроме завораживающей пустоты. Погасли и стали не нужны. — Что ты хочешь сделать? — тихо, не испытывая ни капли доверия к этой персоне, спрашивает Серафим. Звучание имени грешницы он успокаивается, становится ручным зверьком, лишь бы дали лакомство. В данном случае — ответы на его вопросы. Губы растягиваются в зловещую улыбку, а в зрачках — лед. Несмотря на ее хрупкую, женственную фигуру — победит она, стоит захотеть. И она забавляется своей победой, издевается. Грех во плоти. — Подарить ей ребенка. Она же так хотела иметь детей от тебя, но, увы, теперь она бесплодна. Да и ты не тронешь ее, восхвалял не хуже своего папаши. — Каждое слово режет, как тупой нож — больно, медленно и точно. Серафим хмурится на подобные высказывания, но молчит. — Я смогу с твоей помощью позволить ей быть счастливой. Эти слова так давят, ответственность за чужое счастье ложатся на плечи сломленного священного существа. Он разбит на тысячи осколков, навсегда заточен в этом месте. Его наказание — вечность. Ощущение, что воздух в легких кончается. Никто не в праве распределяться чужой жизни. Никто. А если он хочет счастья для своей любимой? — Хорошо. Боль пронзила грудную клетку. Мрак желал поглотить невинную душу, забирая Серафима в дворец Сознания. Выйдя из него, он осознал, что стал совершенно другим.

***

Перо медленно опускается на траву. Словно легкий ветерок подхватывает эту драгоценную вещь и кладет на зелень, не желая повредить «сокровище». Настолько плавно опускается белоснежное перо. Рядом упали пару капель золотистой жидкости, позволяя траве пропитаться священным «напитком». Боль в грудной клетке окутывала разум, не позволяя сосредоточиться на более важных вещах. Самаэль совсем ничего не знал, не догадывался, но чувствовал. Он что-то теряет, забывает важного человека. Имя, которое крутится на языке. Какое оно? Отдает забытым теплом, словно когда-то значило слишком много. Это ломает, сводит с ума, но ничего с этим нельзя сделать. Самаэль прикладывает ладони ко рту, сдерживая хриплый кашель. Его состояние пугает намного сильнее, чем забытое воспоминание. Это началось слишком внезапно. В какой-то момент Самаэль начал чувствовать себя хуже. Слабость в конечностях. Это бы не пугало так, если бы в какой-то момент не потерял сознание, когда попытался встать на ноги. Тогда и начались переживания. Но кто попытается помочь изгою, заточенному в клетке? Кто навестит его в данный период? Ответ слишком прост, но Серафим не желал произносить вслух. Сначала потеря сознание от простых действий, потом асфиксия, словно шею сдавили когтистые лапы. Но ни следов, ни «лап» не было видно. Самаэль начинал задыхаться до того момента, как златые капли не окрасили кристальную воду, придавая ей блестящий оттенок. Все становилось хуже, но никто не мог объяснить запуганному Серафиму, что не он был виной. Но изгнанник самостоятельно нашел объяснение данному состоянию. «Отец узнал и это Божественная кара.» Самаэль чувствовал, как слезы начинают сдавливать горло, а руки бесконечно тряслись. Страх везде, он укутывает в свое одеяло, не позволяя забыться. Рассказывает, ужасает, пугает. Животный страх заполнил окружение вокруг священного существа, желая заставить его молиться, просить прощения. Он жалок и все должны это узнать! Еще пару капель золотой крови упали на траву рядом с сидящим Самаэлем. Из-за своих навязчивых мыслей он не услышал стук каблука. Его слух сильно притупился, в ушах стоял шум, смешанный с звуком сквозь воды. И если бы не прикосновение ладони к своем плечу, то так и остался наедине со своими мыслями. Размытое пятно перед ним не выглядел, как демон. Наоборот. — Самаэль… — тихо вздохнула девушка, опускаясь на колени. Ее белоснежные локоны закрывали спину и свисали перед лицом. Но даже так она выглядела святой, нетронутой, любимой. Ее ладони осторожно обвили плечи Серафима и обняли. Сквозь решетки и огромные крылья подобное выполнять было неудобно, но ее не волновало. — Сколько же ты натерпелся. Впервые за столько лет она пришла. И застала его в подобном состоянии. Судьба издевается над Самаэлем.

***

За окном сияет вечно-кровавая луна, освещая Пентаграмм-сити своим могильным сиянием. Совсем недавно умерло еще больше грешников, чем в прошлом году. Город окутал страх за свою «душу» — или ее остатки. Лилит, как все еще глава этого «государства», была завалена стопками информацией с жалобами, просьбами, угрозами и тому подобным. Данное время года слишком сильно действовало на и так уставшую женщину, что она и не заметила, как в кабинет проскользнула блондинка. Она выглядела в точь-точь, как Лилит. Конечно, имелись небольшие отличия в виду демонических особенностей. Улыбалась, словно ребенок, ругалась, как взрослая, одевалась, как неформалка. Это все был одно существо, которое еще не рассталось со своими детскими мечтами. Она настолько любит книгу про создания ада и ту пару, разлученную из-за обстоятельств, что выросла такой… по-ангельски доброй. Девушка подошла к своей матери и обняла ее за плечи, оставляя невесомый поцелуй где-то на макушке. Лилит вздрогнула и обернулась, поглядывая на дьяволицу. Улыбка до ушей, невинный румянец на щеках, торчащие клычки. Любимое и единственное чадо. Лилит усмехнулась и оторвалась от документов. Чарли — ее семья. — Детка, ты чего? — Тяжело вздыхает предводительница города, чувствуя, что мигрень все же будет усиливаться в ближайшие дни. — Я соскучилась, вот и пришла. — Еще год назад была такой крохой, а скоро перерастет саму Лилит. Все же воспитывать демона сложно и интересно. Ее организм развивался не как среднестатистические дети на Земле, а намного интенсивнее и быстрее. Чарли выглядит, как подросток, но на самом деле намного моложе в психологическом возрасте. Лилит сначала была настороже, переживала. Но это оказалось не так страшно. — Я работаю, ты же знаешь. Давай в следующий раз прочту новую историю? — Лилит потянулась к светлой макушке и растрепала шелковые пряди. Смех раздался по комнате. Видимо, появление Ру было не совсем проклятием, иначе можно назвать это чудо — предвестием беды? — Да, хорошо. — Чарли заметно сгрустнула, но ничего не сказала. Ума ей не занимать, она понимала свою матушку с полуслова, никогда не перечила. Это и называется ангельское поведение? Еще секунду молчания и на Лилит взглянули два голубых сапфира, напоминающие Самаэля. — Там пришел тот самый Аластор, на которого ты постоянно ворчишь. Лилит хмыкнула. Это было нисколько не преувеличение. Этот наглый грешник знал, что ложь никто не любит, но все равно попытался, глядя в глаза, соврать и ухом не повести. Какая же наглость! С тех пор в Лилит зародилась слепая ярость, которая выплескивалась на заданиях Аластора — слишком сложное, долгое — или же перед сном разбить пару чашек-ваз. Настолько она просто терпеть не могла эту оленью морду, настолько же он был важен для поддержания ее авторитета. Как бы Лилит его не бранила, но он преданная сволочь. Врет, пытается манипулировать, шантажирует, но в преданности ему не будет равных. У них похожие цели, которые и свели их в деловые отношения, но как-же эта ухмылка сводит с ума. Насколько же сильно он желает подняться по карьерной лестнице, что прибегает ко лжи и к помощи из Рая? Лилит взглянула на дверь. И кивнула. Не для дочери, не для кого-то другого, а для себя. Она давно знала, что Аластор не бросил свои попытки пробраться в Рай и регулярно захаживал туда. Так еще и испытывала иррациональную ревность, ведь догадывалась кто заинтересовал этого грешника. Особенно ее взгляд падал на перо, что иногда выглядывало из кармашка пальто. Тяжелый вздох сорвался с ранее сомкнутых губ, а ее взгляд перестал источать ауру смерти. Она взглянула на Чарли и поднялась. — Иди, впусти его, и отдыхай. — Эти спокойные слова, нежная улыбка и уставший взгляд олицетворяли сильную женщину, за которой стоит весь город. Она подняла это место с колен. Чарли кивнула и быстрым шагом подошла к двери, выходя из комнаты. За пределами материнского кабинета было поздно, но это красное пятно девочка запомнит навсегда. Она никогда не боялась этого грешника, но он, казалось, смотрит на нее голодными глазами. Даже пару словами не обменялись, как Чарли исчезла, чуть не сбив какого-то беса. Настолько наивная, что милая. Грешник остался один в коридоре, не придавая значению такой спешке ребенка. Все же по меркам и по сравнению с матерью — она все еще малышка. Чарли же выдохлась от быстрых и резких движений, пытаясь восстановить дыхание. Никому не признается, но она до безумия боится «друга» своей мамы, но даже ее иногда тянет к нему. На подсознательном уровне прижаться, приласкаться. Она так боится этого «инстинкта», что продолжает избегать контакта с этим существом по-максимуму. К счастью маленькой девочки, Аластор сам не ищет никаких попыток сблизиться. Чарли всхлипнула, надеясь, что этот звук никто не слышал. Это страшное существо пахнет таким родным и приятным ароматом. Скрип разрушил мертвую тишину. Лилит с поднятой головой развернулась, демонстрируя свое презрение и власть. Аластор же вел себя, как обычно. В принципе настроение подобных свиданий не меняются из раза в раз, что это уже можно назвать рутиной. Грешник оставил свой микрофон у двери, как они когда-то давно договорились после небольшой ссоры. Полгода назад Лилит готова была разорваться Аластора за его очевидную ложь. И если бы не этот микрофон — от грешника перед ней ничего не осталось. И как-же она жалела, что не смогла закончить свое дело. Аластор мог нанести ответный удар, но предпочитал защищаться. Ведь при противном исходе событий они будут драться не на жизнь, а на смерть, где один из них проиграет. И они оба понимали, что именно Лилит выйдет сухой из воды. Остановившись у лестницы, которая ведет к столу Лилит, Аластор остановился. Его взгляд был расслабленный, плечи опущены, но рук не было видно. Он чувствовал всем демоническим нутром, что сегодня что-то должно произойти. Его мысли сменялись чересчур быстро и если бы не рациональность, прижившиеся к его плоти, он бы уже паниковал и волновался. Руки были спрятаны за спиной, прижимая одну ладонь к пояснице. В такой позе он выглядел беззащитно и открыто, Лилит же понимала, что в таком положении его будет не так просто разорвать на куски. Правительница Ада вышла изо стола, присев на деревянный уголок. Ее взгляд источал холодную решимость. Если в какой-то момент слово Лилит будет решать дальнейшие судьбы, то на гильотину первым пойдет Аластор. Их взаимная ненависть к друг другу часто притупляется из-за необходимости сотрудничать. Грешник перед ней хорошо подкован в коммуникации, со многими ладит, знает все сплетни и разговоры между демонов. Терять такого напарника — самая большая ошибка. Их вражда идет с самого начал их сотрудничества. Тогда Лилит была отстранена от обязательства правительницы, ее заменяла Ру — полная копия Лилит, разве что глаза другого оттенка. Аластора же привлекала перспектива «подружиться» с действительной Королевой ада. Они были похожи, как две капли воды. Очевидно, что Ру, что Лилит — божественные создания. — Думаю, ты догадываешься о причине, по которой ты стоишь здесь. — Разговор начался, а вместе с ней и русская рулетка. Хоть и не было револьвера, никто не прокручивал почти пустой магазин и не приставлял дуло к виску — вся демоническая сущность затаилась. Ее голос — обожали и ненавидели одновременно. Лидерские нотки проскальзывали, когда она рассержена или серьезна, а нежный голос успокаивал в те моменты, когда Лилит была спокойна и расслаблена. — Даже представить себе не могу, Лилит. Я был занят своими очень важными демоническими делами, но мне птичка нашептала, что ты пожелала увидеть меня. Пришлось примчаться так быстро, как только мог. Надеюсь, что мне не пришлось заставлять тебя ждать больше позволенного. — Хорошо поставленная речь, а красноречивые слова ласкали слух и душу. Конечно, это все была брехня и Аластор просто пытается вывести высшее демоническое существо из себя, чтобы эта встреча закончилась побыстрее. Лилит посмотрела на него, словно перед ней букашка, которая развеселить. Это ее и позабавило, и разозлило больше. — Прекрати юлить. Ты думаешь, что я не знаю, что ты покидаешь ад незаконно, пробираясь в рай. Ты думаешь, что я настолько слепая, что не замечаю то белоснежное перо? За кого ты меня держишь, Аластор? — Каждое ее слово было острым лезвием, которое точно и ловко режет обнаженное тело, пытаясь пробраться к главной гнили в грешнике — сердце. Насколько самонадеянно и уверенно бьется мышца, не подозревая, что совсем скоро она замолчит навсегда. И Аластор чувствовал, что его планы никогда не были крепче, чем карточный домик. Из-за того пера, про которое он забыл чуть ли не сразу — его планам не суждено сбыться. Их вражда началась с первой встречи, когда Аластор захотел подлизаться к Ру и получить часть ее могущества. От нее веяло аурой мрака, тьмы и человеческого ужаса. Никто бы не захотел стоять близко с этим существом, которое является воплощением каждого греха людского сердца. Аластор же наплевал на это и желал прикоснуться к той тьме. Он никогда не был хорошим товарищем, другом или даже приятелем. Грешник, пропитанный насилием, ненавистью и лицемерием — отличный кандидат на хорошие отношения с таким существом, как Ру. С тех пор Лилит ни на миг не доверяла ему. Даже после того, как ее «близняшка» скинула всю ответственность за Пентаграмм-сити на ее неумелые плечи. Аластор не заслуживает доверия, и она это знала. — Перо? Это еще с первого моего похода. После твоего запрета — я ни ногой в Рай. — Аластор пытался выкарабкаться из бездны, которая выбило землю из-под его ног. — Ты… — Лилит давно не чувствовала той ярости, которая нахлынула на ее женские плечи. Она держалась исключительно для того, чтобы не было лишнего шума. Сделав вдох-выдох, ярость в трясущихся пальцах медленно исчезла, оставляя за собой один лишь остаток. Только ее темные глаза показывали насколько она желал скрутить грешнику шею. — Еще раз спрашиваю: ты думаешь, я настолько тупая? Да от тебя веет ангельской аурой за километр. Если ты думаешь, что другие демоны не замечают, то и я не замечу? Они настолько тупы, что не знаю этот приятный и пряный аромат. Но не я. Я жила рядом с воплощением доброты и святыни, что знаю с кем ты проводишь свое время. Под конец слов ее спокойный голос перерос в истерический крик. В ней накопилось столько обиды, ненависти. Она давно не была человеком, всю осознанную жизнь она прожила как грешница. Но чувства, закрытые под прочный замок, наконец-то вырвались. Одинокие человеческие слезы покатились по щекам. Разбитая девушка, которая являлась еще Правительницей Ада, рыдает перед своим злейшим врагом. Она никогда не доверяла Аластору, но были исключения. Аластор никогда не ненавидел Лилит, но использовал ее в своих целях. Их союз изначально был направлен на взаимовыгодную сделку. Но чувства испортили всё, что было между ними. Аластор ничего не говорил, не делал. Он не чувствовал ничего по отношению к сломленной даме. Не желал говорить слова поддержки, не хотел обнимать и успокаивать в своих объятиях. Он –грешник, забывший что такое чувство. Он — демон, расцветающий рядом с Святым. И Лилит никогда не была «Святой». — Он был для меня всем, но я лишилась его. Так почему ты продолжаешь приходить к нему и приносить его запах? Ты настолько сильно меня ненавидишь, Аластор? — Лилит была разбита, сломлена, но ненависть в ее глазах пылала. Одинокие и редкие капельки слез прочертили свой дорожку по фарфоровым щекам. Аластор лишь пожал плечами, не давая определенный и точный ответ. — Самаэль не помнит меня. Чарли не знает от кого она рождена. Ру забрала последний шанс сделать из этого места пристанище для неправильных людей, она развратила его беззаконием. А мой подчиненный, как тупая псина, крутится возле моего бывшего возлюбленного. Блять… — Лилит устало выдохнула. Ее плечи опустились. Она в полной мере ощутила всю тяжесть своей жизни. Ненависть — бессмысленная вещь. Зависть — смертный грех. Убийство — нарушение Божественных заповедей. Но почему она все это испытывает к одному грешнику. Аластор подтвердил свою догадку. Самаэль и правда не помнит Лилит, потому спроси он прямо и при первой же встрече — ему бы не ответили. Даже не для того, чтобы кого-то защитить. Это наказание Лилит. Лилит могла долго убиваться от своей несчастной жизни, что даже после изгнания рог ненастья преследует. Но не в роли Правительницы. Она — лицо всего кольца. Не может посрамить это место только потому что скучает по возлюбленному. Хотела зарыться, спрятаться и проплакаться. Но не будет делать это перед Аластором. — Достаточно насмотрелся? На лице грешника расцвела насмехающаяся улыбка. О боже, как же он наслаждается! — Хочу заметить, что твои обвинения довольно смешны. Ты продолжаешь лить слезы по тому, кто тебя не помнит, но при этом обвиняешь меня, словно я виновен в том, что он потерял память. Не думаешь, что ты перекладываешь ответственность? — Издевается, позволяет Лилит чувствовать разбитые осколки своего ледяного сердца. Лилит громко хлопнула по столу. — Пошел вон! Аластор с гадкой усмешкой покидает кабинет, чувствуя тяжесть в сердце. Не из-за Лилит. Она лишь инструмент в его целях, как и он в ее. Что-то не давало покоя. Лилит прогнала Аластора. Боль, раздирающая ее изнутри, могла выйти в очередной попытке придушить этого демона. Она не может лишиться его. Но фитиль ненависти зажегся, осталось лишь ждать, когда огонь дойдет до взрывчатки.

***

Люцифер был готов разорвать свое тело после нежных прикосновений Эмили. Он уже ничего не понимал. Почему внутри его сердца бурлила какая-то животная ярость, стоило увидеть девушку. Ее белоснежные крылья укрывали его некоторое время, но даже так, Люцифер ощущал себя в цепях. Он не мог ни двинуться, ни встать. Его сердце и мозг говорили ему и твердили, что это будет большой ошибкой. И Серафим верил, позволяя женским рукам окутывать тревожные мысли и уносить вдаль. Но даже прикосновение божественного существа не помогло успокоиться организму, а далеко наоборот. Кажется, становилось только хуже. Где-то внутри священного существа дрались два неизвестных чувств, которые пытались взять главенство. И сильнее всего пугало неизвестность. Что это за внутренняя борьба, которая почти не давала знать о себе, а иногда боль проскальзывала сквозь ребра? Люцифер то дышал спокойно, но тяжело, а иногда задыхался от крови, застрявшей в глотке. Эти качели так напрягали, пугали, что неудивительно, как Люцифер плохо себя ощущает. Не может стоять, говорит тихо. Ему словно не хватает того божественного света, который окружает Рай. Не хватает тех нежный прикосновений женской руки. Ему чего-то недостаточно, ему что-то надо. Но в голову приходит одна фигура, которая по началу пугала своим происхождением. Человек, а после и демон. Но он был первым добрым существом, который пришел к нему, несмотря на «известность» Люцифера среди ангельского народа. Это так грело сердце и пугало. Люцифер знал, что все началось из-за их встречи. Также знал и осознавал, что любое соприкосновение с демоном убьет его ангельскую натуру. Крылья рассыпятся и превратят зеленую траву в пуховое кладбище. Только перья и будут свидетелем некогда ангельской сущности. Ни Эмили, чьи ладони обнимали его, когда он изнемогал от собственного страха, ни Сэра. Лишь единственный, кто приложит руку к становлению самим собой. Аластор. Аластор. Аластор. Аластор. Аластор. Аластор. Это имя, словно по своей сути является грехом, вертится на языке не первый месяц. Аластор. Кто он такой? Демон, человек или змей-искуситель? Является ли он подобием Ру или чем-то извращенным? Люцифер усмехается, прикладывая ладони к вискам. Боль. Боль разъедает изнутри. Чувства, борющийся между собой, то берут перерыв, то ожесточенно пытаются подняться по «царь-горе». И пока между ними идут баталии Люцифер чувствует себя отвратительно. — Люцифер. — Собственное имя режет приятнее, чем ржавый нож. Не то, чтобы Люцифер знал каково это. Но имя, произнесенное лагающими устами, было приятнее любого ангельского прикосновения. И Люцифер только что в этом убедился. — Не знал, что у ангелов есть свойство линять. Шутка. Такая глупая и неприятная шутка. Люцифер оглядывается. Вокруг него упало пару перьев, немного посеревшие. Недавно бы Серафим еще паниковал и беспокоился. Как до прикосновений Эмили, как до встречи с Аластором. Но сейчас. Сейчас он ощущает лишь тяжелое удовлетворение. — Я сам не знал. — Его голос тихий и хриплый. Он не кричал, а молчал все это время. И это было самая худшая пытка в его жизни. Без возможности поделиться. Без возможности раскаяться. — Просто… Нет, даже не спрашивай, я тебе не отвечу. Аластор и не собирался. Он все понимает. Лилит сказала, что от него веет ангельской аурой. Демоны, словно губка, впитывают ангельское начало, развращая и соблазняя. Аластор выступил таким переносчиком «болезни». Греха. И теперь Люцифер на своем примере наблюдает за тем, как демоническая энергия уничтожает в нем самое хорошее и приятное. Сейчас Люцифер не хочет говорить, но его тянет к Аластору. Хочется поближе, полностью. Но их отделяют гребанные прутья, сковывая передвижение ангела. Его крылья теряют свою белизну, а тело перестраивается. Но сам Люцифер не знает об этом, он зациклился об одном. Голод. Демонический голод. Люцифер слабо улыбается, смотря на Аластора. Аластор отвечает той же улыбкой, но она уверенная и постоянная. Никогда эта улыбка не слезала с его губ. Он всегда стоял с одним и тем же выражением лица. — Аластор, каков ад на деле? — Люцифер поднимается, чувствуя, как ноги его шатаются, а крылья перевешивают. Но идет к прутьям. Вплотную. И хватается за них. Он хочет услышать о тех, из-за кого сам страдает. Услышать рассказы о тех, кого обрек на вечные страдания. — Он ужасен. Насилие, грабеж. И никакого ангельского спокойствия. Одна свобода. — Аластор отвечает не приукрашивая. Ад — это самое гнилое место в жизни души. Ни чистилище, ни рай не сравнятся с тем ужасом, которое творится в Пентаграмм-сити. Люцифер сначала тихо смеется. Виноват ли он? Люцифер не ответит. Виноват ли в настоящем? Да, виноват. Он согрешил. Люцифер смотрит на Аластора. И целует. Отчаянно, с виноватыми слезами на глазах. Но целует. Аластор с удовольствием отвечает, прокусывая губу. Золотая жидкость опошляет всю ангельское начало. Стекает по подбородку, пока их губы находятся в трении. Золотая кровь разбивается о зеленую траву. Он согрешил только что, подавшись демоническому искушению. Внутренняя борьба утихла навсегда. Очевидно, что уже ни бога, ни ангельского начала у Люцифера нет. С какого момента началось его грехопадение? С самого начала заточения в клетке. Ангельская клетка развратила бедного серафима, создав из него очередного грешника. И некогда Самаэль, любимчик Господа Бога, целует грешника, который при своей жизни лишал людей самого дорогого и святого — право на жизнь. Опошляет и траву, на которой стоит Люцифер. Одно существование этого союза — пошлость. Люцифер согрешил, но это было отчаянная мольба к тому, кто принял его таким, каким он есть. Кому все равно на его существование. Демон оказался так безразличен, что это спасло Люцифера от самобичевания. Какая ирония! Или… он просто привязался к монстру, придумав ему человеческие очертания? Люцифер отстраняется, хватая кислород ртом. Он чувствует неприятную боль на губах. И лишь потом смотрит на Аластора, который с гаденькой ухмылкой слизывает золотую кровь. Не только ангел разрушает себя. Аластор разделил с ним «бремя», позволив золотой жидкости течь по венам. Словно так сможет показать свою нездоровую привязанность. Он больной. Люцифер больной. Им и правда место в аду. Но это невозможно. — Разрушь клетку. Выпусти меня в этот гадкий мир, который вы зовете «адом». — Люцифер от бессилия и отчаяния падает на колени, лишь руками держась за золотые прутья. Крылья безвольно лежат на спиной серафима. Аластор стоит на месте, не опускается, не встает на колени, чтобы утешить. Что между ними? Ничего. — Не могу. — Почему? — восклицает Люцифер. Аластор разворачивается, чтобы не смотреть на безвольную ярость и надежду, которая таится в уголках глаз Люцифера. — Ты разочаруешься. Аластор взял свое: золотая кровь. Ангельская жидкость, делающая демонов не просто сильными, а могущественными. И пока эффект не прошел — Аластор должен действовать. И он уходит. Уходит, оставив Люцифера одного. Он уходит, не сказав в ком именно ангел должен разочароваться. Он уходит, не понимая, что Люцифер разочаровался в идоле всей своей жизни: в Боге. Но он уходит, не давай Ангелу ответов. Да, Аластор помог заблудшей душе осознать себя. Но в его планы входило лишь эксплуатация ради волшебного напитка. Даже если это стоило ему поцелуя. И даже если он сам привязался. Он демон, имеющий только чувство власти и контроля. «Любовь» в его суть не входила. Поэтому ему приходится уйти. Оставить Люцифера одного. Пусть он разочаруется. Люцифер молча смотрел на то, как уходит Аластор. Не зовет, не молит. Он молчит. Пути назад нет. Он выберется из этой клетки. Любым способом. И Люцифер закрывает глаза. Его организм истощился.