Омега + Омега. Возьми меня, когда я отвернусь лицом к стене

I

      «Ты единственный, кто не относится ко мне как…»       «Как к сокровищу?»       Фин сказал: «Ты весь в золоте». Фин сказал: «Ты — сирена». Фин сказал: «Ты — кладбище всех, кто тебя осквернил». И еще: «Мне это неинтересно, Кас».       Касси чувствует себя так, будто с него содрали кожу. Фин его не обобрал, но обнажил. В каком-то другом, более интимном, чем секс, смысле. И отказался.       «Лучше умрешь?»       «Лучше умру».

II

      Касси рисует сирену в золоте обычной синей ручкой. Все его линии вдруг прерываются и обрываются — на полуслове. Фигура за фигурой, лицо за лицом.       Стеф прикасается к его плечу, садится рядом в аудитории, и Касси закрывает блокнот. Стеф говорит с ним и улыбается. Касси поднимает взгляд на Фина: его волосы — золотые нити в утренних лучах осеннего солнца.

III

      После пары Касси бросается за Фином с вопросом: «Ты знал, что сирены в мифах — птицы, а не русалки?..» — и замирает на полпути. Он почему-то больше не может к Фину приблизиться. Он почему-то боится. И медлит.       Его начинают толкать.       — И что ты застыл?       — Не трогайте сифилитика.       Омеги демонстративно трут ладони — о пиджаки. Это становится жестом недели. Этот жест говорит: «После тебя — только мыть руки».       И через пару дней Касси срывается, ввязавшись в очередную драку. В деканате его предупреждают, что если он продолжит в том же духе, его исключат.       Директриса пансиона пытается поговорить с ним начистоту:       — Возьмитесь за ум, Касьян. Вам нужно только дотерпеть до бала. Никто не обещал, что это будет легко… учитывая ваше прошлое. И, учитывая это прошлое, вы бы могли повнимательнее рассмотреть свой единственный шанс на нормальную жизнь.       — И на какую? Стать дыркой не для многих, а для одного?       Касси лишает дара речи воспитанных людей. Они не знают, что сказать. И, судя по выражениям их лиц, вымыли бы ему рот с мылом. Касси бы самого себя — изнутри — вымыл с мылом. Он однажды наглотался средств — и его рвало так, что он терял сознание. Рвало водой, кровью и пустотой. Рвало, пока не увезли в больничку. У Касси тогда был шанс сознаться, что с ним сделали. Но он не смог.       Он говорит теперь. Когда всё кончено. Когда ничего уже не выправить. Но ему кажется, что и тогда было уже слишком поздно.

IV

      Касси просит:       — Посмотрите.       Заставляя Линду Андреевну, препода по рисунку и живописи, надеть очки и — почти насильно — опустить глаза, отвести от него, Касси, взгляд. Очки у нее в изумрудной оправе, формы «кошачий глаз». Длинные овальные ногти — такого же цвета. Она берет в руки блокнот на раскрытом, пролистывает вперед несколько страниц. И кажется, что честно изучает, цепляясь вниманием за детали, за надписи.       Касси всё подписывает, чтобы не забыть. Художника, который ему нравится, зовут Винс Лоу, а художника Фина — Фредерик Форрест. Книга в узловатых пальцах Фина — от Умберта Эко, «Имя розы», Касси ее зарисовал… и слабое касание их рук — на ее страницах.       Касси записал, что Клод Меллан сделал гравюру с Христом, закрученным в портрет по спирали. Касси скрутил в такую спираль Фина, утолщая линии там, где важны тени.       А потом он начал изображать сирен… Касси записал «Джибаро» на двух языках, имя художника — Альберто Мьельго; нарисовал кладбища под водой — и рыб в золоте, освещающих кости грудных клеток, как туннели.       Линда спрашивает:       — И чего вы ждете?       — Я хочу учиться здесь рисунку, как другие.       — У других есть деньги. Или вы считаете, что я должна взять вас за красивые глаза?       — Или из сочувствия, мне всё равно.       — Вы думаете, — спрашивает Линда, откидываясь на спинку стула и снимая очки, — что можете вот так ко мне ворваться, показать свои рисунки и вытребовать себе место?       — А что я еще могу?       Линда дергает уголком губ и говорит:       — И правда… Я не возьму вас. Если вы полагаете, что я очень впечатлилась вашим скетчбуком вместо нормального грамотного портфолио, вы ошибаетесь. Это довольно примитивные рисунки, по которым видно, что у вас нет базы.       — То есть вам нужно портфолио?       Она поднимает на Касси взгляд, прикусив дужку очков. Этот взгляд сканирует его с ног до головы. Он пристальный и озадаченный.       Касси спрашивает:       — Если я принесу портфолио, вы меня возьмете?       — А у вас от этого появятся деньги или я должна заняться благотворительной деятельностью?       — Я могу не отсвечивать на ваших занятиях, забьюсь куда-нибудь в угол.       — Вы понимаете слово «нет»?       — Знаете, почему я дерусь? Жизнь научила меня, что такие слова, как «нет», никто никогда не слышит.       — Вы предлагаете с вами драться?       — Если хотите.

V

      Касси ловит Лизи после пар. И она шугается, постеснявшись публично сознаться в доброте, проявленной к шлюхе. Касси не ставит ее в неудобное положение и просит о встрече в библиотеке.       Когда Лизи приносит свое портфолио с построением простейших форм и натюрмортами в разных техниках, когда показывает это всё за стеллажами, Касси теряет энтузиазм.       — А красками обязательно?       — Я могу тебе одолжить, если не испачкаешь…       — И чем я буду обязан?       Лизи пожимает плечами. И говорит:       — Можешь погулять со мной в городе в выходные. Только оденься прилично.       — Первое — с чего вдруг? Второе — вряд ли.       — Ладно. Можешь погулять со мной в городе, прилично одену тебя я.       — Я должен произвести на кого-то из твоих подружек впечатление?       — Они лопнут от зависти. А родители будут в ужасе, что я связалась с другим омегой.       Лизи прячет рисунки обратно в папку большого формата. Спрашивает:       — Оставить?       — Что-то я уже не уверен, что хочу этим заниматься.       — Подумай.       Лизи оставляет, протягивая папку за ручки. Но Касси не берет. Она заправляет ему черную прядь за ухо, говорит:       — Ну что ты? Это ведь ничего тебе не стоит, просто развеешься.       — Я не занимаюсь эскортом.       — Разве это не по дружбе?       Касси хмыкает:       — Предлагаешь мне дружбу тайком, на твоих условиях?       — Касси, ты пахнешь лучше многих альф, ты знаешь? И очень красивый. Глупо не пользоваться этим и другими. Все в той или иной степени пользуются друг другом.       Лизи аккуратно и коротко целует Касси в губы, оставляя на нем влажный след помады. Опускает грустные глаза и уходит, не обернувшись. Касси стоит. Продаваемый и покупаемый — из раза в раз. И хочет что-нибудь разнести. Может, даже всю библиотеку.

VI

      — Фин.       Касси тяжело замолчал после «Джибаро» на несколько дней. И вдруг просит. Фин отнимается от домашки по первому зову, потому что этот голос — манящий и тихий — стал непривычен.       Касси показывает Фину своих сирен — всех до одной. В синеве экспрессивных обрывков, резких угловатых линий, будто написанных дрожащей рукой. Хотя Фин знает: у Касси твердая рука — и он не промахивается, когда бьет.       Касси рисует сирену без кожи, иногда — в золоте. У нее нет груди, но ее тело — утонченное и гибкое почти по-женски. На одной странице она сидит на троне надменная. На другой — надевает доспехи, которые ей велики.       — Лизи предложила мне явиться в местный худкружок. Сказала, что у меня неплохо выходит… А потом полезла ко мне целоваться. По десятибалльной шкале: насколько на самом деле погано то, что я тут малюю?       Фин говорит:       — Не погано.       — Ладно, — утешается Касси без споров. — Но я всё равно не пойду учиться.       Фин поворачивается обратно к столу. Ему очевидно, что Касси ждет «почему». Но это Фина не касается. И Фин не собирается переубеждать. Он не спрашивает, хотя перестает заниматься экономикой и зависает. На незаданном и неозвученном вопросе.       Касси сам говорит:       — Посмотрел я эти их портфолио и местные выставки. Они там… горшки рисуют и гипс. И матом еще, поди, не ругаются.       Фину вдруг становится смешно. И он отвечает:       — Ну и похуй на них.       Касси усмехается. И смотрит на Фина со странным чувством режущей боли в груди. Потому что на самом деле не похуй. Но жить дальше как-то надо. И быть тем, кто он есть, тоже. А еще Касси хочет говорить с Фином. Потому что только с ним получается. Фин слушает. И не смотрит, как остальные, будто Касси — товар. Касси почти физически нуждается в том, чтобы поддерживать с ним слабую, пусть и почти одностороннюю связь.       — Лизи сначала нормально себя повела. Ну типа. Она рассказала про одну художницу. Та взяла себе псевдоним Маруся Морковкина. И пишет картины, чтобы ими лечиться. Мать продала ее в секс-рабство еще подростком. И вообще рано склонила на сексуальную близость. Это было в 90-х. Ее и других детей держали в темном помещении, избивали, насиловали и пичкали препаратами. А когда они приходили в негодность — просто выбрасывали. И ее тоже выбросили, решили, что она умерла. Очнулась она уже в больнице. В каком-то роде… Маруся была как я. Ей рано дали понять, что она не годится ни на что, только на это… быть приятным приложением к дыркам, в которые ей будут засаживать. Она знала, что уже грязная шлюха — и ей ничего не светит. И она пошла в проституцию, чтобы обменять на деньги всё, что у нее осталось. Она несколько раз пыталась выйти из индустрии, но возвращалась обратно. Потому что невозможно жить — вот так. С собой. В какой-то момент она начала рисовать. Не самые приятные картины. Но они ей помогали. И она решила, что творчество — это выход. Из индустрии. И в целом. Для тех, кто, как она, потерялся. Лизи сказала, что то, что со мной делают сейчас, то же, что с этими девочками, когда они пытаются вернуться в общество: называется стигматизация. Когда на тебя вешают ярлык за твою причастность к чему-либо, не пытаясь разобраться в том, какой ты человек. Я сначала хотел сказать, что у меня не то же самое. И я бы не пошел в секс-индустрию. Я бы не смог. Даже если бы в один день счел, что больше ни на что не гожусь, я бы лучше с собой покончил. И это меня задело. Что Лизи пришла со своей этой «стигматизацией», чтобы сказать это так: «Ты шлюха, но в этом нет ничего постыдного». А потом при всех постеснялась со мной говорить. Я, кстати, смотрел на днях видео с этой художницей. Меня зацепило от нее две фразы: «В монастыре я потеряла веру» и «Для меня искусство есть единственная агрегатная форма Господа». Лизи сказала, что искусство может быть исповедью, будто я собрался с помощью него исповедоваться, как Маруся. Бумага стерпит, всё простит. Можно расчистить свалку в голове…       Фин смотрит на картины Маруси Морковкиной. Яркие, сюрреалистичные, в стиле «наивного искусства». «Детские картины» — с изображением половых органов, крови и насилия. Самое жуткое в них, что они принадлежат падшему ребенку больше, чем падшей женщине.       — Еще Лизи до кучи рассказала мне о Фриде Кало. Из-за того, что Кало как-то произнесла фразу, что искусство было ее громоотводом боли. Кало попала в аварию, когда ей было восемнадцать. Она ехала в автобусе, и тот столкнулся с трамваем. Ее проткнуло поручнем. Ей переломало ключицы, ребра и таз. Удар был такой сильный, что сорвал с нее одежду. И она вспоминала, что у одного из пассажиров был пакет с золотым порошком. Золото облепило ее тело, смешавшись с кровью… — Касси усмехается. — Ничего не напоминает?..       Золото и кровь легли в фантазии Фина на смуглое Кассино тело, прикрыв ужасные увечья.       — Кало, — говорит Касси, — почти всю жизнь изображала себя. Я видел у нее картину. Называется «Сломанная колонна». Она в ней саму себя вскрыла и поместила внутрь вместо органов и позвоночника колонну — в трещинах. И обнажила корсет, в котором ей приходилось ходить и который она в обычной жизни скрывала. Она улыбалась и шутила, даже когда ей ампутировали ногу. Лизи сказала: «Кало — художник боли». И я это всё говорю к тому, что не хочу, чтобы меня это определяло… моя боль. Не хочу становиться художником-шлюхой или сломанной колонной…       Касси замолкает на долгую звенящую минуту, а потом сознается Фину:       — Я пересматривал «Джибаро» снова и снова после того, как ты показал. И только всё заканчивалось, я включал еще… Та художница, Маруся, она сказала, что, когда повторяешь много-много раз один сюжет, боль проходит. Но, когда она рисует, она впадает в истерики, плачет и чувствует опустошение. Она говорит: каждая картина выворачивает ее наизнанку. И говорит, что она кончится как художник, когда у нее перестанет болеть… когда все сюжеты иссякнут. Но, когда я рисую, мне спокойно. И я не потому стал рисовать. Я раньше рисовал, когда видел что-то красивое. И это меня отвлекало. От всего грязного, плохого и ужасного. Я часто рисовал в больницах. Белые потолки, ровно заправленные койки и небо. Это казалось мне таким упорядоченным… Когда всё стало хреново, я бросил. Потому что я не хочу рисовать боль и мерзость. Этого и так полно… Так что пусть мои рисунки… останутся мне. И не нужно мне быть художником. И продавать свою боль или — как ты сказал? — себя как «сокровище». У меня нет посыла, я не открываю новое направление в живописи для секс-работников и не лечусь. Я просто рисую то, что считаю красивым. Она ведь красивая?.. Эта сирена, из «Джибаро». И без золота даже лучше…       Фин всё еще не поворачивает головы. Но говорит:       — Да.       Без золота даже лучше.

V

      Касси возвращается теперь только под вечер. Иногда битый. От него часто несет табаком. Бывает — адреналином. Но обычно — просто тяжелым долгим днем. Он принимает душ, а потом отключается. А Фин замечает на нем, спящем, новые синяки и ссадины.       Фин не трогает его. Не спрашивает. Он и так всё знает. Слышал, как омеги обсуждают, что Линда отказала Касси. Заявила, что у него нет таланта, такта и воспитания. Он не знает, сколько в этом правды. Впрочем, Касси сказал, что не хочет в художники. И Фина в целом не должно это трогать.

VI

      Мальчик-С-Разбитым-Носом после пары вырывает у Касси блокнот из рук до того, как тот успевает спрятать его в рюкзак. Он хочет отбежать, всё рассмотреть, всё показать, но Касси его ловит. Пара каких-то мгновений — и блокнот идет по рукам.       Касси толкает Мальчика-С-Разбитым-Носом, а позади него — лестница амфитеатра. И Касси осознает, что сделал, только когда Мальчик начинает падать. И Касси его пытается поймать.       Ловит Фин. Ставит на ноги. Чуть-Не-Убившийся-Мальчик смотрит на Касси ошарашенно и собирается визжать что-то о том, что Касси, скотина, чуть не похоронил себя. Самого себя, не его.       Фин не дожидается, когда окончится спектакль, и просто покидает аудиторию вслед за вышедшим — до всего этого — преподом. И, Касси, посмотрев в сторону блокнота и оставив его на растерзание чужим рукам, бросается за Фином.       Он говорит Фину в затылок со сбившимся дыханием:       — Меня бы правда сразу после него похоронили. Обвинили бы во всем. И уж точно я бы вылетел из пансиона, если бы он проломил себе череп. Фин…       Касси хватает Фина за руку и заставляет обернуться. Тот опускает взгляд, когда пальцы Касси соскальзывают по запястью на его ладонь, когда пытаются продлить касание и сжать.       И Касси не может не почувствовать, как этот невинный жест… жжет Фину кожу, опаляет близостью. Фин вырывается и продолжает идти.

VII

      Касси теперь редко возвращается вечером вовремя. Его запах осел в пространстве… с такой же точно стойкостью, как будто это — его дом. И Фина мутит. Он смотрит интервью с Марусей Морковкиной. Она смеется, как смеялась Фрида Кало всю свою жизнь, пока не запиралась рядом с картиной один на один.       Маруся говорит: «Это проблема секс-работников: они очень хотят семью. У них как профдеформация… Секс перестает быть сакральным, но сакральным остаются личностные отношения: нежность, привязанность, близость, родство».       И голос Касси всё еще напоминает яд, пущенный по венам: «Может, кто-нибудь смог бы со мной просто общаться? Как с другими. Ты — смог бы?»

VIII

      Касси вваливается под ночь — и пьяный. Хлопает дверью, стекая по ней вниз. И Фин не хочет, и не собирается подниматься, чтобы ему помочь.       — Фин… — просит Касси. — Фин, пожалуйста…       Фин не подписывался с ним «нянчиться». Ничего не обещал, не становился ему другом. Но, выругавшись, встает.       — У меня вся комната кружится…       Фин протягивает ему руку и вытягивает его с пола. А потом заталкивает в ванную, в душевую кабину. Прямо в одежде. И безжалостно включает холодную воду. И Касси скулит, что ему плохо, и зябко, и «не надо, пожалуйста, Фин». А потом плачет.       Касси дрожит от холода, и зуб на зуб у него не попадает, и он говорит:       — Мне одноклассница как-то сказала, что всё бы отдала, чтобы быть как я. Она сказала: «Каждый хочет быть привлекательным». Но никто не знает, какую цену приходится платить. Никто не полюбит в тебе душу, даже если ты будешь супер-интересным собеседником и назовешь сто фактов о запахах, или художниках, или книгах, или библиотеках… Фин, ты знал, что самая большая библиотека находится в Вашингтоне? И там есть все книги Чака Паланика. Здесь — ни одной… Здесь считают всю интересную литературу вульгарной, так? Ты поэтому второй месяц давишься «Именем розы»?       Касси смотрит на Фина всерьез. Темными собачьими глазами. Вцепившись в него пальцами. И Фин умывает ему лицо, сделав воду немного теплее.       Касси говорит:       — Если бы ты захотел меня поцеловать, я бы не стал с тобой драться, ты знаешь?       Фин молчит.       — Я иногда хочу тебя поцеловать… Ты меня ненавидишь?       — Нет.       — Ты бы лучше умер… чем был со мной?       — Тебе надо проспаться.       — Это ужасно? Быть с таким, как я?       — Нет.       — Знаешь, в чем самая большая трагедия «Джибаро»? Никто никогда не полюбит сирену… и она будет всегда одна на своем кладбище, истерзанная и брошенная… обрастать украшениями без возможности умереть.       Касси пытается снять, будто удавку, бордовый галстук… и нащупать пуговицы на рубашке. И удерживает Фина, просит:       — Не уходи.       — Я не буду спать с тобой.       — Я ничего не вспомню утром. Сделаешь вид, что не было.       Фин вырывается и всё-таки уходит. Касси прислоняется к стенке душевой виском и спрашивает его вслед:       — И что? Даже не выебешь меня, когда я отвернусь лицом к стене?       Фин хлопает дверью в комнату и прижимается к ней спиной в коридоре. Сердце у него колотится в глотке, и он знает, что уже оплошал, только не знает где.