Омега + Омега. Возьми меня, когда я отвернусь лицом к стене

I

      Утром Фин просыпается от фантомного прикосновения к своим волосам — и дергается в сторону, измученный, истязаемый запахом… Он поворачивается и проверяет. Касси спит к нему лицом, уложив рядом с собой расслабленные раненые руки. На него падает серый пасмурный свет, и подбитый глаз смотрится как-то сюрреалистично. Фин почему-то вспоминает (утро начинается пиздец не с кофе) о печальной музе Пикассо. Когда Пикассо рисовал ее портреты, она не улыбалась. И он использовал зеленый, желтый, синий, фиолетовый и красный — цвета синяков и ссадин — чтобы изобразить ее в пространстве в грубых кубических формах. Ее звали Дора Маар.       Фин посмотрел на свою подушку… не просочилась ли вода?.. отравленная. Но она не просочилась, только запах. Окутал с ног до головы. И у Фина ощущения почти как во время течки. Ужасное желание, налившийся кровью член, влажная задница.       Фин спешно хватает полотенце и запирается в ванной.       Касси мог бы стать чьей-то печальной музой. С золотой кожей, в драгоценностях. На фоне синевы: посреди водных потоков и слез, в шлейфе эфирного запаха…       Кто-нибудь бы его написал… в развороченной постели. Загорелую матовую кожу, длинные пальцы, тонкие руки, стать и гордый профиль… его рассеченную бровь, его разбитые пухлые губы, его глаз, с которого подспал отек. Углем — опущенные ресницы, черные глаза, черные брови, черные кудри…       Прислонившись лбом к дверце кабинки, Фин спускает себе в кулак с мыслью о Касси. Фин его не хочет. Мозгами — нет. Но телу не докажешь…

II

      Касси снова волчьей рысцой мчится за Фином вдоль коридоров пансиона. Спрашивает у него в затылок:       — Ты знал, что во Франции жил поэт, который сказал: «Духи — это яд для сердца»? Однажды в Англии даже выпустили закон, по которому омегам запрещалось пользоваться духами и вообще любой косметикой. Потому что они якобы обманывали и отвлекали от своих настоящих запахов. Я за неделю здесь заметил, что почти все чем-то пользуются, даже не различить, где — они, где — духи. Кроме тебя… Стефан сказал, что у тебя запах не раскрылся… И я не стал говорить, что ты тоже глушишь.       Фин ничего не отвечает. Что ему, по голове Касси погладить и сказать «Хороший мальчик»? Фину фиолетово.       — Как думаешь, если я сейчас собью свой запах всей этой косметикой и обольюсь духами, станет лучше? Это вылечит мою неизлечимую болезнь? — Касси пытается шутить, но у него выходит грустно — и улыбку портит боль от темно-рубинового пореза на губе.       Он идет за Фином ближе, чем условились. Его голос — интимно-тихий, и он будто специально старается урезать расстояние и тон. Разве он не знает? Чем наделила его природа. Каким страшным притяжением и приложенным к нему чутьем — делать всё, чтобы его, желанного, хотели еще больше. И чтобы Фин не мог прогнать, не мог отказать ему — в столь малом, даже если сигналы тревоги вопят: волк подкрадывается всё ближе.       — Ты знал, что парфюмерия шла рука об руку с лекарствами и ядами? Раньше не разделяли… В Средневековье запахами даже лечились. Тогда везде была ужасная антисанитария, и помои выливали прямо на улицу, не было ни канализаций, ни водопровода, негде было хранить продукты. Люди думали, что плохие запахи вызывают у них болезни, поэтому пытались заглушить их. Так что ароматами лечились. А кто-то ими убивал. Особенно в Италии. Ты знал, что тамошняя королева, Екатерина Медичи, вместо духов обливала свои перчатки ядом и отравила этим немало людей? А перчатки было принято душить, потому что тогда никто не умел выделывать кожу и она источала крайне отвратный запах. И все парфюмеры того времени были перчаточниками.       Фину сегодня не плевать. Ни капли. Всё в нем реагирует и отзывается. Настолько, что он вслушивается и замедляет шаг, оттягивая время до аудитории. Он не осознает. Осознать было бы слишком.       — Мне как-то один парень сказал, что за полгода до своей смерти Моцарт жаловался, что его отравили. И боялся, что «Аква-тофаной». Этого яда тогда боялись все альфы. Странно, что Моцарт тоже? И еще странно, что никто не знает, какой у него был в самом деле пол. Где-то пишут, что омега, где-то — что бета. А ты как думаешь?       Фин никогда не думал о Моцарте с точки зрения пола — и молчит.       — Мне кажется, что омега. Потому что его музыка всех зачаровала.       Когда Касси рассуждает об омегах так, будто они обречены сводить с ума, Фина пробирает почти до костей — каким-то странным чувством надвигающейся беды.       — «Аква-тофану» придумала омега. Чтобы помогать другим омегам избавляться от мужей. В то время не разрешали развод, и у омег особо не было прав. Поэтому Тофана изобрела яд и продавала его во флаконе для духов. Говорят, из-за нее погибло шесть сотен. Шесть сотен смертей на совести хуже, чем шесть сотен членов, которые побывали в теле? Я думаю, что в глазах общественности ты будешь одинаково испачкан и тем, и другим.       Фин перешагивает порог аудитории, и Касси затихает. Все, кто есть, смотрят на него так, как будто эта цифра — «шесть сотен» — про него. А Фину бесконечно, непробиваемо похуй. Сколько на Касси смертей и сколько побывало в нем членов. И Фин не знает, какого рода его безразличие. Как обычно или с подвохом?

III

      Касси следит за Фином с галерки, сверлит взглядом светлые, золотистые локоны. Фин — золото для сирены, но сирена, пленяющая тем же самым, не знает.       Стеф говорит:       — …Либо у него утонченный запах. В среде настоящей аристократии, кстати, не ценятся броские яркие запахи. Без обид, Касси, ничего личного. Это пошло еще с Греции. Ты вообще видел эту античность? Они считали: в больших письках и слишком сладких омегах мало эстетики и божественного. А Фин — он аристократ. Такой, потомственный. Типа, прикинь, его бабка была какой-то немецкой герцогиней, но влюбилась в русского и уехала с ним.       Стеф Касси говорит, что Фин из очень богатой семьи, а его папа — какой-то крутой бизнесмен и хулиардер. Показывает фотки из интернета. На паре из них есть Фин. Холодный, как Арктика.       — Он, кстати, на выданье. Его батя то ли в шутку, то ли всерьез сказал, что тот, кто предложит сумму больше, за того он сына отдаст замуж. Интересно, Фин согласился или на это ему тоже похуй?       Фин — золото для сирены. Оно крадется, покупается и продается, как всё в этом мире. И кто-то возьмет его силой так же, как Касси. Правда, на уровне Фина сила измеряется не мышцами, а цифрами на банковских счетах.

IV

      Фин отметил про себя (Господи, зачем?), что история с разбитым носом как-то заминается. И к Касси вроде даже меньше лезут. Может, из-за Стефа. Потому что его семья связана с криминалом — и никто не хочет быть связанным с ним. Два князя из грязи друг друга нашли.       Стеф, при всей своей репутации, недурно воспитан, не опускается до угроз, не кичится. А у Касси, при всем его прошлом, неплохо поставлена речь. И если первое можно решить деньгами, влитыми в образование, второе Фина напрягает. Касси — не дурак. От этого не по себе.       И, может, Касси знает, что делает. Потому что к нему вроде даже меньше лезут, а Стеф — недурно воспитан.       Касси теперь бегает со Стефом курить. И за Фином больше не ходит.       Но он всё еще маячит рядом по вечерам, всё еще снится в золоте. Этой ночью его украли и увезли. Фин проснулся со странным чувством, будто Касси пролез к нему в голову — и пытается просочиться в сердце. Как яд, которым полны его природные духи.