Омега + Омега. Возьми меня, когда я отвернусь лицом к стене

I

      Касси теперь много пишет. Иногда шлет Фину рисунки, иногда оставляет в комнате. Последние недели на них видно отпечаток греческих мифов.       «Ты знал, — пишет Касси, — что никакого ящика Пандоры не было? А был сосуд. Когда Пандора заглянула внутрь, она выпустила из него несчастья, болезни и смерть. Лизи сказала, что Пандора, как Ева, лишила всех рая и что они обе были омегами. Лизи спросила, почему мы всегда во всем виноваты. А мне просто грустно. Потому что и Пандора, и Ева знали, что такое рай, и потеряли его. Нам проще от того, что мы не знаем».       На какое-то время со страниц блокнота исчезает сирена, вместо нее появляются змеи, лицо — то прекрасное, то ужасное, каменные скульптуры в саду. Касси Фину как-то вечером присылает сообщение: «Ты знал, что она была очень красивой? Медуза Горгона. И Посейдон захотел ее. Она вбежала в храм Афины в поисках защиты, но он взял ее силой прямо там. И Афина прокляла Горгону за то, что та своим поступком осквернила ее храм. Афина сделала Горгону ужасной настолько, что любой, взглянув бы на ее лицо, тут же обратился бы в камень. Но я тут подумал. Что, если это было не проклятье, а услуга?».       Рисунка с Орфеем и Эвридикой Касси не показывает, но пишет: «Лизи сказала, что есть миф про двух омег. Про музыканта и нимфу. Они влюбились друг в друга, но почти сразу Эвридика умерла от укуса змеи, и Орфей, потерянный, стал петь песни. Он пел так прекрасно и грустно, что Аид сжалился над ним и позволил спуститься в подземное царство. С условием, что, забирая Эвридику, Орфей до самого выхода ни разу на нее не взглянет. Но Орфей не удержался и оглянулся. Якобы чтобы убедиться: она за ним идет. Я бы взял ее за руку. Аид не запретил ее касаться».       Фин пишет: «Я бы завязал себе глаза. Чтобы не посмотреть даже случайно».       Касси не понимает: «А как бы ты нашел дорогу назад?»       И Фин отвечает что-то, что заставляет Касси замолчать на целый вечер: «Я спустился за ней даже в царство мертвых. Какая разница, сколько мы будем там блуждать?»       В блокноте Касси появляется разворот с царством мертвых. Оно почему-то под водой. И нимфа сидит перед принцем совершенно нагая. Он — с перевязанными глазами, и ему не видно, что вокруг нее кладбище.

II

      Касси присылает Фину фотографии. Пару цветов и один крайне неприличный кактус. Он часто запечатлевает облака и небо. Свет из окон, окна — в свете.       Как-то прислал вид с крыши со словами: «Не придешь?»       Уже вторые выходные у Фина есть городские пейзажи, надписи на машинах, люди в странной одежде, бездомные коты и собаки, вывески с дурацкой рекламой. И пара фоток Кассиных точеных рук, когда он что-то держит: стакан с кофе, мороженое, перо птицы.       На единственной сохраненной Фином фотографии Касси сидит в бутике, подперев рукой голову, и фотографирует себя в зеркале. У него расслабленная поза, скрещенные ноги. На нем — дорогие брендовые шмотки. У него блестящие смоляные кудри, мягкие черты лица, скучающее выражение. Хоть сейчас — на обложку журнала.       Несколько раз Касси Фину присылает себя в чем-то новом. Ему всё идет, и Фин не понимает: и зачем он спрашивает, как что-то на нем смотрится?       Как-то Фину приходит смешливым тоном:       — Я нашел, как записывать голос. Ты меня теперь точно пошлешь.       Фин ставит на сообщение реакцию «сто процентов».       Он редко отвечает как-то иначе. Редко пишет что-то. Чаще молча смотрит. Но почти каждое из сообщений он читает сразу. И слушает тоже.       Как-то на паре Касси присылает фото, на котором Фин сидит к нему затылком. Касси снимает, как беспорядочно завились волосы, как на них упало солнце. И делится: «Ты будто золото».       А затем наблюдает, как Фин надолго замирает. Он никогда не поворачивался к Касси. Ни с вопросом, ни чтобы убедиться в чем-то. Ни в коридоре, ни на паре. Будто они в царстве мертвых.       Может, это о знании? Он знал, что Касси — за его спиной. По голосу, по взгляду — жгущему, по запаху.       Вот и теперь, не обернувшись, Фин снимает видео. С собой. Но на самом деле чуть отводит камеру, чтобы тайком тоже Касси словить — в отместку. И усмехается, когда Касси замечает и едва заметно жестом говорит «привет». Модельная Кассина поза сразу становится зажатой, и Фину кажется, что он смутился.

III

      Касси пишет: «Из сосуда Пандоры вырвалась надежда. Я думал, это чтобы компенсировать плохое. А Стеф сказал, что это вроде самообмана. В том плане, что никогда не выходит, как ждешь».       С тех пор, как Фин познакомился с Касси, он размышляет о том, что ему нравится «слом ожиданий». И он говорит: «Иногда бывает приятно… не ожидать чего-то».       И Касси торопливо набирает с тремя опечатками: «Мне это очень нравится в тебе».       Фин затихает. Потому что, может, это то, что его интригует тоже. Сбивает с толку с первой встречи. Манит. Держит, как в плену.       Касси что-то долго набирает. Девять минут (Фин зачем-то — боже, почему? — отслеживал: не замолчал ли Касси, начав? как будто это было важно, если бы он передумал говорить).       На девятую минуту телефон вибрирует у Фина на груди. И Фин поднимает его, чтобы прочесть еще. Чтобы себя добить. Или разбить. Будто волной о камни: Кассиным лицом, голосом, именем.       «Но я не знаю, что мне в тебе не нравится… Ты не обязан ничего говорить или отвечать мне взаимностью. Просто мне важно не носить это в себе. Мне кажется, это и так понятно, но я хотел сказать прямо, что я, кажется, влюблен в тебя».       Пиздец.       Он просто так это написал.       И Фин бы зашвырнул телефон подальше, вцепившись пальцами в волосы, если бы не было длинного продолжения, которое он — даже после такого — не может перестать читать.       «…Если бы ты сказал, что испытываешь, мне было бы легче. Даже если бы ты послал меня. Я бы понял. Я бы хотел, чтобы всё было честно. Мне приятно, что я просто могу говорить. И я впервые уверен, что это всё никуда не уйдет. В смысле, я знаю, что ты никому не разболтаешь, что это только между нами. Мне никогда ни с кем не было так комфортно. Вряд ли комфортно со мной, но с тобой — да. Неспокойно, но комфортно… И я очень хочу быть рядом, но мне теперь это трудно. В том плане, что тяжело сохранять дистанцию между нами… и еще тяжелее — ее сокращать. Я как-то думал, что у тебя нет границ. Я ошибся. Их очень много. И я стараюсь их соблюдать. Поэтому я ушел из нашей комнаты. Я тогда не понял, почему ты разозлился, что я могу оставить тебя в покое, уйти. Ты скажешь?»       Фин говорит: «Потому что я воспринял это как манипуляцию. И до сих пор».       «Это не так. Мне хотелось что-то сделать. Типа, не пустое. После блокнота. Я хотел как-то отблагодарить тебя. И я объяснил, что уйти показалось мне лучшим решением. Потому что я правда долго думал, что могу, но не был уверен до конца… что тебе это нужно. И еще я не хотел уходить, я надеялся, не сильно, но всё же, что, может, ты тоже этого не хотел. Но это не было манипуляцией. И когда я говорил про запахи, я просто говорил о том, как пришел к мысли о том, что уйти будет правильнее всего. Если бы я мог избавиться от запаха, я бы избавился. Только эти средства всё равно не помогают до конца. И я хочу, чтобы ты знал, я бы никогда не стал тебя просить сделать что-то самому. В смысле, сесть на капли или типа того. Потому что я сижу на блокаторах. Я почти ничего не чувствую уже год, это фигово».       Фин не знает, что ответить. Как сказать, что Касси имеет право на свой запах. И что нельзя так просто себя стереть, особенно ради другого. И пусть Фин сам сказал, что запах не определяет Касси, но это значило лишь то, что Касси — не один запах… А избавляться… лишаться какой-то части себя. Это слишком. Это как если бы Касси сказал: «Я бы освежевал себя, чтобы быть рядом». Вот как Фин это ощущает. Не воровством. Но убийством. И всё кончается тем же: обесчещенная и обобранная сирена бездыханно плывет вниз по течению — лишенная доверия и кожи.       Еще Фин не знает, какое право он имеет говорить Касси, что блокаторы — это опасно. Особенно если принимать их на протяжении долгого времени.       Всё, что Фин придумывает сказать: «Ты мне не должен. За блокнот».       «Я знаю. Ты мне тоже. За то, что я ушел. Может, я не так выразился? Я хочу сделать для тебя тоже что-то значимое. Но не потому, что «тоже»… а потому, что мне это важно. Я бы ничего не попросил взамен. Как и ты».       Касси Фина пробивает. Чем-то очень глубоким. Финовым неумением доверять.       Касси всё пишет и пишет. Он пишет Фину, не переставая: «Недавно я подумал, что если мы будем общаться через телефон, это исключит мой запах из уравнения. И я смогу быть обычным человеком для тебя, как остальные. И ты поймешь, каково со мной. Послать меня или нет».       Но он не будет обычным. Он уже — не обычный. Он…       Касси добавляет: «Если ты только сам хочешь общаться так… Это нормально? что я без конца пишу».       «Да».       И Фин не может отлипнуть от блядского экрана. Не может, сука, ни о чем думать, когда Касси сто лет набирает текст. Пялится на диалог с ним, читает по кругу одно и то же. И это его напрягает. Охренеть как напрягает. Но отложить телефон и забить — выше всяких сил. И если Касси сейчас перестанет говорить, Фин ебнется. Но если не перестанет — тоже.       Фин не может в таком сознаться. Просто выпалить в диалог, как Касси. Слова не идут. А Касси пишет и пишет… О том, что он очень рад, о том, что он скучает, о том, что не хочет отпускать, хотя на часах уже почти ночь. И он не отпускает. И Фин — его заложник. Настолько полно и трагично, что не в состоянии даже попытаться убежать.