Омега + Омега. Возьми меня, когда я отвернусь лицом к стене

I

      Касси больше не бегает курить. Он лежит головой у Фина на коленях, и тот перебирает золотящиеся черные волосы на автомате, удерживая телефон свободной рукой.       — Кто написал? — спрашивает Касси.       — Макс. Костенька очень занят, с нами не поедет.       — Куда? В горы?       Фин кивает, ответив Максу язвительное, но ровное: «Как неожиданно».       И тут же набирает Костю, посчитав, что сейчас — идеальный момент, чтобы сообщить о том, что его каникулы пройдут либо с Касси на горнолыжном курорте, либо с Касси в пансионе.       — Па, я возьму с собой друга, если ты не поедешь? Поменяешь билет на него, — Фин выдает это, даже не поздоровавшись.       — И тебе привет. Я думал, вы с Максом проведете время вместе?       Фин в гробу и самых нудных кошмарах видал такое время.       — Я с другом поеду. Ну или не поеду, тут останусь.       — Ты же ненавидишь пансион?       — Тем не менее.       — И кто этот твой друг?       Фин гладит Касси по волосам и говорит серьезно:       — Сирена.       — Стас, я потом, случаем, не узнаю, что ты сбежал из пансиона и залетел?       Фин смотрит на Касси и растягивает губы в улыбке:       — У него не настолько волшебный член…       Касси расплывается тоже. И спрашивает одними губами: «Насколько?»       На том конце провода воцаряется молчание. Может, Костя всё еще полагает, что Фину лет десять. Примерно тогда они последний раз виделись. Залететь он может, а про член сказал — так сразу молчание.       — Ладно, — говорит Костя, — скинешь на почту его данные.       Фин сбрасывает и делает вывод, что Макс еще не рассказал Косте о приключениях в течку. Славно.       — Он знает? — спрашивает Касси.       — Пока нет.       — Что будет, когда узнает?       — Пофиг, — говорит Фин и скидывает телефон на кровать.       Иногда Фину кажется, что Касси слишком беспокоится по пустякам. Притом что сам он сдувает с Касси пылинки. И ласкает пальцами за ухом.       С Костей Фину не сложно. У них ровные отношения. Как между двумя плохо знакомыми людьми. С той лишь разницей, что иногда Костя решает за Фина, а тот не сопротивляется. Фин почти не знал его. И почти не видел. Хотя Макс пытался исправить это семейными поездками. В большинстве случаев всё кончалось Костиными «много работы», «занят», «перенесем» и «в другой раз обязательно».       — Я не хочу вносить разлад в твою семью, — говорит Касси. — Можем от них скрывать…       — Не придумывай.       — Ну… они вроде нормальные.       По сравнению с кем? С отцом Касси? Так по сравнению с ним почти все нормальные.       Фин ничего не говорит, но Касси понимает:       — Или я просто не знаю, как нормально? У меня не было семьи… Но я иногда думаю, что твоя похожа на идеальную картинку… Твоим отцам не пофиг, один даже отчитывал на завтраке… Вы ездите вместе в отпуск, и ты можешь вот так запросто позвонить и попросить о чем-то… Не так уж плохо?       — Я не жалуюсь.       — Знаю. Просто это не делает тебя счастливым…       — Кас… Меня ничего не делает счастливым. Разве что, может, твой член…       Касси пихает Фина, лежа на нем. Ему смешно, но он спрашивает серьезно:       — Только член?       — Нет… Ты весь. Я от этого в ужасе…       — Почему?       Фин пожимает плечами. И говорит, будто ему ничего не стоит:       — Я боюсь это потерять.       Касси тут же отвечает:       — Я тоже.       И ловит Фина за руку, сжимая его пальцы. Саднит глубоко под кожей своей откровенностью, почти отчаянной — в желании взаимности, в осознании этой взаимности.       Но страх, разделенный ими, разный. Касси боится потерять Фина. А Фин боится потерять интерес.       Фин целует смуглые пальцы. Не с извинением или чувством вины, но с той невыразимой тоской, когда что-то, чего ты желаешь, постоянно будто ускользает и норовит выпасть из рук. И когда выпадет — останется пустота. А Фин не хочет опять пустоты.       У него есть страшное опасение, что после Касси он никогда больше не влюбится. И это — не про «навсегда в семнадцать». Просто кто сравнится с сиреной?.. Если остальные восемь миллиардов — обычные люди.

II

      Перед самым началом каникул Касси всё же набирается смелости вернуться в прошлое. Может, чтобы закончить с ним. Попытаться закончить. Поставить какую-то точку. Обрубить связи.       Фин никогда не был в этой части города. В бедных районах. Мерс смотрится как-то слишком гротескно на фоне полуразрушенной школы. Касси тоже. Особенно в дорогих шмотках.       Касси — Италия и Азия. И там, и там Фин был. Он видел Рим на семи холмах, Рим, в который ведут все дороги. Флоренцию — колыбель искусства и мысли. Палермо — итальянскую жемчужину с выходом в море. Фин дышал тамошним воздухом, он впитал в себя часть чужой культуры, сохранил в памяти черты чужой крови. И Фин видел Азию. Цветение сакуры, храмы и Фудзияму в полудреме. Атомный отпечаток на теле Японии и возрождение. Возрождение…       Как занесло сирену с морских побережий на материк? С настолько отдаленных частей света? Раздробив и перемешав в нем Европу с Востоком. Почему в Касси так много… не только внешне, но внутренне — тяги к искусству? Фин думает: Касси проникнется, если его отвезти на шумные рынки и в тихие музеи. Если позволить ему прикоснуться к корням.       Фин бы показал Касси мир, который ему самому слишком рано наскучил. Как будто Фину не семнадцать, а сто, как будто он уже всё повидал. Фин — избалованный.       И Касси — единственный, кто воскресил его способность удивляться.       По дороге к школе Фин спрашивает:       — А кем были твои родители?       — До меня?       Кем стали после Касси — известно. Одна — беглянкой, второй — монстром.       — Отец говорил: мама была очень красивой. Говорил: я на нее похож. Особенно когда брал. Никогда — лицом, только сзади. Я постоянно срезал волосы, когда отрастали, а он постоянно из-за этого бесился.       Жизнь Касси… Хитросплетение боли, из которого каким-то чудом выкристаллизовался человек. В этой дыре… в разрухе. В каких-то слишком темных коридорах средней школы.       Школы толком без охраны даже. Их пропускают почти без спросу, узнав, что Касси — к учителю. Только потому, что он назвал полное имя — не ошибившись.       Касси идет впереди. Ищет руку Фина, не обернувшись, и тот сжимает. Они меняются местами: Эвридика ведет Орфея по царству тьмы — и не смотрит.       Касси молчит, как запирали в туалетах и подсобке. Как прогуливал физкультуру, как плевать было на оценки, но все тыкали его в них носом. Как шарахался математика, как сбегал с уроков. Где прятался, откуда силой выковыривали и прогоняли домой, пока он рыдал навзрыд, — обо всем молчит.       Несет учителю в рюкзаке Медузу Горгону в расколотом яйце. Она — среди змей и каменных скульптур, чистая и в золоте. Композиция копирует «Рождение Венеры». Касси нарисовал всё светом и линией. Он несет свою Венеру в простой и скромной белой рамке, запечатав под стекло.       Его учитель преподавал ИЗО. И Фин вдруг всё понимает.       И не удивляется, когда слышит от взрослого тусклого человека, растерянное и глухое:       — Касси…       Учитель говорит:       — Тебя не узнать.       Хотя узнал сразу и онемел. Он — бета. Бета в искусстве… Фин не сексист, но это какая-то аномалия. Впрочем… может, только бесстрастным людям и преподавать искусство. Не заниматься им, но подмечать. Рассказывать о золотом сечении и правиле третей… с аналитической отрешенностью.       Касси говорит сначала:       — Это Фин. Он обо мне позаботился в пансионе…       И Фин жмет сухую худую руку незнакомому человеку, который растерян не меньше, но хватается за Фина — как отец. Которого не было ни у самого Фина, ни тем более у Касси.       Этот человек Фину говорит:       — Спасибо.       А Фин ничего не сделал.       Касси ставит рюкзак на стол, достает свой рисунок в рамке и отдает, не зная, что может сказать.       — Касси, у тебя талант…       Они почти ничего не обсуждают. Но Фин почему-то видит, обводя пространство взглядом, как еще пару лет назад Касси поднимался с крайней парты самым последним, отдавал очередной рисунок, и учитель пророчил ему светлое будущее, а он смущенно и расстроенно бежал…       — Как ты теперь?       Касси отвечает:       — Лучше… Может, в тысячу раз.       — Я рад.       — Спасибо вам.       — Тебе обязательно надо рисовать и выставляться. Никогда это не бросай. Это совершенно твое.       Касси очень тихий и только кивает. На прощание он жмет учителю руку. А тот говорит, что умерла какая-то Марь Сергеевна из столовой. Может, которая Касси помогала тоже. Говорит: у нее нашли рак. Говорит: это теперь очень часто, у каждого третьего.       Касси бесцветно отвечает:       — Жаль… Я думал к ней тоже зайти…       — Она за тобой, наверное, будет и дальше приглядывать. Прятать, беречь, кормить. Не в прямом смысле, конечно… Ты только не бросай рисовать.       Из школы Касси бежит, по-прежнему не оборачиваясь на Фина. Бежит, схватив его за руку, будто они спасаются от чудовищ. Бежит так, что Фин едва поспевает за быстрым шагом. Бежит до самой машины, прячется в салоне, отворачивается к окну.       Фин не спрашивает. Он кивает водителю.       Касси ставит локоть на дверцу, кусая костяшки пальцев. До красных следов. Глаза у него одуревшие от всего, что вдруг навалилось.       Фин держит его свободную руку, поледеневшую и влажную. Касси мелко трясет. До самого пансиона.

III

      Вечером Касси лежит у себя. У сирены — отнятый голос. Ни одной истории для Фина. И Фин соврал бы, сказав, что всю дорогу до пансиона не думал о словах Стефа. Думал. Крутил в голове. Ощущал бессилие, не зная, как оно не сломало Касси.       Касси приходит под ночь. И просит Фина срывающимся шепотом:       — Можешь со мной посидеть?..       На часах двенадцать. Фин садится в кровати без лишних слов. Как сидел накануне, перебирая Касси волосы, когда тот улегся головой на колени. Касси ложится так и теперь, затихнув.       Его ресницы промокшие. Но ни этим вечером, ни затем он так и не плачет.       Фин малодушно испугался еще в машине, что Касси впадет в истерику. Но когда этого не случилось — Фину стало не по себе. И все мысли о том, что Касси просто можно умыть родниковой водой, показались ему идиотскими.       Касси лежит на постели обворованный, с содранной с него золотой кожей. Освежеванный.       И Фин вспоминает:       «Она ведь красивая?.. Эта сирена, из «Джибаро». И без золота даже лучше…»       «Да»…       Без золота даже лучше… Ведь так Фин ему сказал?