Культ предвкушения

      — Ты серьёзно?       Взгляд у Фокси странный. Такой в её исполнении я ещё не видел, а ведь мы между прочим уже полгода обсуждаем моё тонкое душевное предприятие, проблемы мировых экономик и иногда — даже самые скверные и позорные шоу прошлого.       — Аня сказала, что за место соавтора там чуть не подрались, — нервно намотав на палец кончик рыжей косички, шепчет она. — Все с ума посходили.       — Они думают, что наши поебушки сделают им грандиозные рейтинги?       — Ты не понимаешь масштаба бедствия. Сценарий ещё не утверждён, его по сути нет. А рейтинги уже есть.       — Не понимаю. Объясни.       — Просто... — Она состроила очень авторитетное, депутатски умное лицо. — Обычно людей начинают шипперить, потому что... они очень подходят друг другу, рискованно шутят или много времени проводят вместе. Однополые группы там всякие, актёры... нет никаких подтверждений, и всё заканчивается фантазиями. Но у вас не так. В двух словах не объяснишь. Ты вообще свои нейросериалы пересматривал?       — Ну, бывало. Но там ведь ничего такого...       — В том то и дело, что чего и такого! Короче, Ян, для тебя не будет новостью, что я от твоей подачи балдею. Мне нравится, как ты сливаешься с марионетками, и я хорошо изучила твой стиль. У каждого кукловода есть своя уникальная подача. С кем-то в роли подписчика прямо растворяешься, а с кем-то — ну не то... С тобой у меня полное сцепление. Со временем ты привыкаешь чувствовать на том же уровне, что и любимый кукловод, понимаешь?       Её честность меня малость смущает — хочется перевести тему, но и до конца разобраться, что такого заметили в нашем с Мартом коротком эпизоде, тоже хочется.       — И?       — Представь... на фоне обычных паттернов случается вспышка. Твоя вспышка.       — Ну... типа... — красноречие отказывает мне полностью. — Март прикольный, это правда, но не настолько же...       — Дело в том, что мы, подписчики, можем убедиться в том, что и у него на тебя была реакция! — Фокси решает забить последний гвоздь в крышку нашего с Мартом двухместного гроба. — Ну и всё, и понеслось. Если бы не было предыстории, то суетились бы только подписчики. Но вы уже полгода глазами ебетесь в комнате отдыха, блин... чего ты ожидал?       — Мы же в шутку...       Шум за спиной заставляет заткнуться — самое время для появления на сцене второго приговорённого.       Март не заходит — в комнаты он либо проникает, либо вваливается. В данном случае всё же вваливается. В серо-зелёной пятнистой футболке и подранных джинсах. И растрепанный, будто только что вылез из постели. Наши взгляды сталкиваются, и вроде бы такое происходило примерно миллион раз, но именно сейчас что-то внутри испуганно замирает.       Я просто слишком дохера думал о нём в последнее время, да.       — Привет, — небрежно здоровается он. — Извиняюсь, в пробке застрял. Или пробка во мне, ха-ха.       Стараясь казаться невозмутимым, я крепко жму протянутую руку, и он явно специально задерживает касание на пару секунд дольше. Пытается скинуть с себя напряжение за мой счет, сучара.       — Прекрасно выглядишь. То ли прихорошился, то ли всегда такой очаровательный был?       — Вот не начинай. И так башка кругом...       — А что случилось?       Усевшись на логосепарационное кресло, он стряхивает чёлку в бок и слегка наклоняется, широко расставив ноги.       — Ян пытается осознать, во что вы вляпались, и у него не получается, — любезно поясняет Фокси.       — Пока, насколько я знаю, мы вляпались в высокооплачиваемый проект.       — И в фансервисный капкан.       — В нём мы уже давно. — Уголки губ Марта весело приподнимаются. Голос выравнивается. — И могу справедливо заявить, что не я один это начал. Ты со стартовой секунды копаешь себе могилку.       Мои глаза предсказуемо отъезжают к небесам. Вернее, к белоснежному, как свежевыпавший снег, потолку.       — Ты первый на меня наехал.       — Не было такого.       — Было, — встревает Фокси. — Ты его буквально задирал, как школьник.       Март морщится.       — А потом «я сделаю всё, что попросишь, ми-ми-ми», — передразнил я, щурясь от удовольствия.       Некоторая доля похуизма ко мне тут же возвращается, что не может не радовать. Хорошо всё-таки, что я согласился не сразу.       — Всё из-за денег, — отмахивается Март. — Я вообще не понимаю, почему мне тебя ещё и уговаривать пришлось, если ты договор читал.       — Я работаю ради искусства!       — Ну да, ну да...       Фокси умилённо склоняет голову к плечу. Светлые глаза сверкают, как у кошки в темноте.       — Ругаетесь, женатики.       — Ой, — Март кривляется. — Пора ругаться как любовники!       Решив, что мы достаточно расслабились, она откатывается на своём офисном стуле к пульту наладчика и начинает что-то печатать и настраивать.       — Садитесь уже, любовники... сейчас качнём через тестовых болванов. Надо снять слепки для дизайнеров, да и вообще разобраться с настройками. В «Солнечном оттиске» Яна эмоциональный набор был базово-приключенческий, здесь будет совсем другая палитра. Март с ней хорошо знаком, а тебе, Ян, надо адаптироваться. Имей в виду, что сначала может подташнивать — если понадобится перерыв, говори сразу.       — Кстати, у тебя есть подавители? — как бы невзначай спрашивает Март, устраиваясь в логосепарационном кресле.       Фокси тут же отвлекается:       — Я ему принесу. Не переживай.       Моя благодарность, конечно, не знает предела, и стоило бы на этом тему закрыть, но любопытство оказывается сильнее.       — Ты всегда их принимаешь?       — Не всегда. Иногда партнёр мне безразличен — тогда и не парюсь. — Март слегка чешет затылок о панель. — В твоём случае придётся. Может даже большими дозами.       Это что-то вроде признания в симпатии — ему проще сразу оголить душу, ведь скоро наши эмоции будут выставлены на всеобщее обозрение.       А как известно, лучшая самозащита — самонападение.       — Я надеюсь, что и ты не станешь пренебрегать, — с дежурной улыбкой говорит Март. — Нам примеси не нужны, да?       Не поспоришь. Когда дело касается эмоций, посторонние примеси превращаются в проблему: поэтому кукловоды не заводят романов на работе и стараются держать голову холодной. Хотя холодные головы — это точно не про нас.       — Не будет никаких примесей, — обещаю я. — Кто вообще может влюбиться в такого дурака, как ты.       Прежде чем панель упирается мне в затылок, я слышу лёгкий хриплый смех. А потом мир привычно и приятно меркнет.       Логосепарация похожа на мягкую потерю сознания. Голова кружится от силы мгновение, и вот вокруг уже темно, и нет ничего, кроме парящего в пустоте рассудка. Никакой боли или дискомфорта, практически засыпание с продолжением.       Второй этап намного интереснее. По-умному он называется ингрессия в марионетку, по-наладчески — вхождение, по-тупому — натяжение ниточек. К нему каждый из нас привыкал и привыкает по-разному. Я слышал, что у некоторых даже привстаёт в процессе, настолько это бывает приятно.       У меня ничего такого не случалось — я просто ловлю и принимаю новые характеристики, ассоциированные с личностью моей марионетки. Постепенно всё выстраивается в картину нового человека.       Завершение процесса всегда самое кайфовое — когда ты открываешь глаза и понимаешь, что ты теперь другой, в тебе всё полностью поменялось. Больше нет страхов, нет беспокойств, нет никаких переживаний того, настоящего парня.       Есть только новая реальность, с которой ты соединяешься намертво.       Перед глазами вспыхивают тусклые воспоминания. Их совсем мало.       — Кто ты? — голос Фокси звучит так, будто она сидит прямо у меня в голове. В принципе, так и есть.       — Юджин. Меня зовут Юджин.       Я стою перед зеркалом. У этого зеркала нет края и границ — оно бесконечное, и чистое, кристально-прозрачное.       Персонаж как всегда очень похож на меня. Почти копия, но более хрупкий, с совсем аккуратными чертами лица и рыжеватыми волосами до плеч.       — Хорошо. Приготовься.

* * *

      В следующей раз я открываю глаза в большой винтажной гостиной.       Приглушённые древесные оттенки, тихо потрескивающий камин, едва ощутимые запахи старой мебели и тёплого дерева. На гранях дорогих настенных панелей блестят тонкие вензеля, бархатные тени ластятся, как кошки, погружая в уютный полумрак. Фигура в кресле проявляется последней — с этого угла видны только длинные волосы, убранные в низкий хвост, и край роскошного сюртука.       Внутри всё замирает от волнения. Дыхание застревает в горле, и тяжёлое давление эмоций почти ставит на колени. Хочется найти опору, но ближайшая стена слишком далеко.       Шорох одежды в этой вязкой тишине кажется громоподобным.       Он поправляет рукава, а затем слегка поворачивает голову в мою сторону. Взгляду предстаёт профиль — словно нарисованный, резкий, но изящный, настолько приятный, что его хочется запечатлеть. Украсть.       — Юджин? — мягко зовёт он, и кружение внезапно останавливается. Всё останавливается — будто автор резко поставил точку, прорезал её остриём пера прямо на полотне рассудка.       Я молчу, и тогда он поднимается. Изящно встаёт, поворачивается жёстким кавалерийским движением.       И это похоже на какое-то бедствие, на крушение. Всё перестаёт существовать и иметь значение. Всё, кроме тёмных, спокойных глаз.       — Оскар... — имя слетает с моих губ как молния и заполняет пространство невидимым эхом: Оскар, Оскар, Оскар...       В глубине зрачков что-то нечитаемое. Любопытство или интерес, или просто спокойное внимание. Не знаю. Я не могу понять, потому что голова отказывается работать, сопоставлять и сравнивать.       — Ты бледный. Что-то не так? — вкрадчиво спрашивает он, делая несколько плавных шагов ближе.       В горле настолько сухо, что даже сглотнуть нечем — остаётся только беспомощно смотреть, вбирая очертания лица, пушистые ресницы, смягченный контур губ.       — Я...       — Ты должен отвечать, когда я задаю вопрос, — звучит поучающе. С колким оттенком требования.       Поддавшись импульсу, я бесхитростно касаюсь его бледной щеки. Поверхностно, будто реставратор — драгоценного холста. От тепла кожи всю руку начинает покалывать.       Ничего не происходит, но взгляд неуловимо смягчается. Снисходительно спускается вниз, к моим плечам, затем куда-то на уровень груди. Это что-то оценочное, быстрое.       Затем он ловит мою ладонь. Бережно, будто бабочку бьющуюся о стекло. Именно так я себя и чувствую — как бабочка, пойманная в мягкую оберегающую ловушку.       Это приятно. Слишком приятно.       Дыхание сбивается.       — Потанцуешь со мной?       Он не ждёт ответа, потому что отказаться я не могу. Да и вряд ли когда-нибудь захочу.       Наши тела соприкасаются и всё это зря — и соединение, и молчаливое согласие, и слои дорогих одежд, и повисшая лезвием недосказанность.       Танец похож на кружение двух призраков в старом проклятом замке. Тихая инструментальная музыка звучит не возвышенно, а скорее зловеще, распаляя предчувствие опасности. Острое и пьянящее, как ароматное горячее вино.       — Если бы я захотел тебя убить, ты бы даже не попытался защититься, — говорит он, соприкасаясь щекой с моим виском. — Это приятно? Полностью принадлежать кому-то?       Ответ приходит сам. Жутковатый, но зато честный:       — Зачем ты спрашиваешь, если и так знаешь?       В холодных тёмных глазах тотчас загораются синие мрачные огоньки злости.       Мы замолкаем, глядя друг на друга. Нечитаемые маски, скрывающие настоящие лица...       — Ребят, извините, надо срочно показатели поправить, — женский удивлённый голос врезается в голову инородным элементом — не выдержав, я морщусь. — Вывожу, приготовьтесь.

* * *

      Рассоединение по-боксёрски бьёт в висок. Короткая вспышка боли сменяется ощущением потери, будто часть меня умерла на невидимом операционном столе.       Осколки реальности начинают сыпаться как шишки на сонную белку где-то посреди блядской осени: первым пробивается белоснежный цвет стен, потом рабочий стол с пультом, экранами, хвостиками проводов. Кресла кукловодов, дверь...       Потом лицо. Сосредоточенно-взволнованное лицо Фокси.       В висках слегка пульсирует, и мне требуется пара минут, чтобы окончательно прийти в себя. Не будь этой паузы, я бы не выдержал и начал орать.       Фокси подкатывается ко мне на колёсиках, проверяет состояние. Находит на руке пульс, трогает лоб.       — Ян, ты залетел на девяносто один процент, — говорит она с лёгкой панической ноткой в голосе.       Наконец, туман расступается. Она вывела меня из идиллии очень бережно, но слияние оказалось слишком глубоким — настолько глубоким, что я чуть не пропал там, нахрен.       — Рекорд, получается, — бормочу я.       — Да какой, нафиг, рекорд!!!       Но времени на длинную тираду нет: на другом кресле сдавленно чертыхается Март. Фокси переключается на него. Точно так же проверяет пульс и осматривает, и только удостоверившись, что мы оба в относительном адеквате, откатывается к центру комнаты.       — Так! Давайте начнём с того, куда вас обоих понесло.       — У Оскара выкручена абьюзивная хотелка, — потирая веки, хрипит Март. — Он ебанутый, нет?       — Нет, Март, дело не в желании, а в том, что у вас обоих началось неконтролируемое повышение уровня слияния! Вы оба очень плохо это контролируете, и мне надо знать, почему.       — Просто догнало. Я немного разволновался.       — Тоже. Наверное, — вздыхаю я.       Это сложно описать. Я никогда не испытывал ничего подобного, оказавшись в марионетке. Меня буквально затащило в её мир, к самому ядру личности. Течением унесло — будто только этого ждал и хотел.       Фокси переводит напряжённый взгляд. Мы с Мартом друг на друга не смотрим. Пока это слишком... слишком.       Неприятно признавать, что человек, который тебя бесил с самой первой секунды знакомства, способен настолько взбудоражить сознание, что мозг собрал чемоданы и уехал в отпуск, как только появилась возможность.       — Парни, слушайте. У вас всё в порядке. Вы не косячите, просто мы такого не предусмотрели. Слишком большой уровень слияния очень опасен для психики. Ваш рабочий диапазон должен оставаться в пределах семидесяти. Сейчас я буду уменьшать все уровни воздействия, а от вас мне нужна осознанность и понимание задачи. Договорились?       Приходится всё же собраться с силами, чтобы посмотреть на Марта. Он тоже поворачивается ко мне — чуточку, еле-еле. Наверное, я впервые вижу его настолько бледным.       Даже испугались одинаково, вот же пиздец, а.       — Хочешь что-то сказать? — тихо интересуется он.       — Нет. Просто дай привыкнуть и не беси меня.       — Вот сейчас и не пытался.       — Тогда не начинай вообще.       На его губах появляется улыбка — малюсенькая, один процент от обычной. Но так намного лучше, потому что ладно я тут впервые тону в романтических характеристиках, у него не должно быть проблем! Нет и нет.       — Всё обсудили? — Фокси грызёт губы. Тоже распереживалась. — Чтобы протестить настройки нужна... волнительная стрессовая ситуация, замкнутая друг на друге. Придумывайте.       Она возвращается к своему столу и начинает сосредоточенно крутить регуляторы.       — Ты отправишь эту запись сценаристам целиком? — спрашивает Март.       — И им, и дизайнерам персонажей, — не отвлекаясь, бормочет Фокси. — Им всем надо знать, как вы взаимодействуете.       — Я могу напасть на Янчика?       — На Юджина, — чуть злее, чем хотелось, поправляю я. — И я вообще-то тоже напасть могу.       — Тогда давай подеремся?       — А лучше потрахайтесь, — фыркает Фокси.       — Ах вот как, — Март прямо-таки возмущён. — Хочешь мимо очереди на самое сладенькое посмотреть?       — Естественно, — она строит серьёзный вид, но щёки заметно краснеют. — Так. Готовы?       Ни к чему я не готов.       Но поздно пить боржоми, чек на жопу уже выдан.

* * *

      Мир плывёт.       Тяжёлые капли сыплются сверху стеной — настолько плотной, что в голове сам собой возникает только один вопрос: откуда столько?       Это вообще нормально, что дождевое облако может принести столько воды, нигде не пролив ни капли? Обрушиться мелкой ледяной дробью...       — Посмотри на меня.       Голос как нельзя лучше сочетается с обстановкой — холодный и шелестящий, совсем как этот странный дождь.       — Юджин!       Пальцы впиваются в моё плечо, проминая практически до костей. Приходится подчиниться.       Разве я могу иначе? Нет. Никогда не мог.       Оскар весь промок. Мокрые волосы облепили лоб, змейки дождя режут кожу на белые лоскуты. Под стрельчатыми ресницами тяжёлая мрачная тень. Рубашка — вторая кожа, словно впаялась в поджарое тело.       Сердце в моей груди вдруг начинает захлёбываться и частит — это ненормально. Неправильно. Какой-то гипноз, не иначе.       Оскар вдруг сильнее сжимает моё плечо и встряхивает, будто пытаясь вытащить из миража, в который сам же и загнал.       — Почему? — спрашивает он.       — Что?...       — Почему ты хочешь уйти?       Тёмные мрачные бездны без единой искры наполняются болью — откуда?..       Внезапно, за неуловимый миг ледяные мокрые пальцы смыкаются на моём горле. Но Оскар не перекрывает воздух сразу — лишь предупреждает. Пока предупреждает.       — Ты не посмеешь даже думать о том, чтобы меня покинуть. Ты всегда будешь моим, Юджин. Всегда.       Боль странная — какой-то слабый отголосок, контролируемый дискомфорт. Страх забивает горло, но сразу же отступает, когда я вдруг чувствую, что руки на моей шее сжимаются ровно настолько, насколько это допустимо. Все действия выверенные. Жёсткие, точные, но аккуратные.       Странно — одновременно опасно и приятно, потому что в каждом жесте сквозит осторожность.       Это... сцена? Это всё ещё красивые кадры, не больше. Верно? Верно же?       Мы актеры?       Или нет?       Словно почувствовав, что я недостаточно напуган, он резко усиливает хватку.       — А если посмеешь — я тебя убью.       А потом, словно всего этого было недостаточно — придвигается ближе. Холодные губы касаются моих поверхностно, по самой кромке, воруя дыхание. Но это не нежность. Что-то злое и устрашающее.       Душа Оскара — решето, полное сквозных дыр, и даже пользуясь проявлениями любви, он явно её не понимает.       Зато понимаю я. И слегка поддаюсь, отвечаю так же осторожно. Наверное, поэтому мёртвый недопоцелуй всё-таки превращается в полноценный. Настолько злой, что душа дробится то ли от восторга, то ли от ужаса. Голова моментально пустеет.       Горячий язык скорее подавляет, чем ласкает. Эта деталь откликается во мне, как эхо в пустом колодце. Я задыхаюсь.       Внезапная вспышка мысли — это Март, а не Оскар.       Наслаждается всем этим, сидит там, целует, будто я его вещь и навсегда ею останусь, что бы он ни натворил.       Это Март, придурок, который называет меня «Янчик», морщась от удовольствия, потому что только ему можно вести себя так со мной.       Март...       Это Март?..

* * *

      — Пиздец, — резюмирую я, прячась в ладонях. — Пиздец.       — Тебе плохо? Голова болит, тошнит?       — Это пиздец!       — Да всё с ним нормально, Фокс, — переводит Март с лихеевского на человеческий. — Охренел просто слегка. Он же только бегал, разговаривал и дрался. А тут... такое.       Я вылезаю из ладошечной ракушки и поворачиваюсь к Марту, чтобы сказать, какой он мудак, но случайно прикусываю язык.       Блядь, а он всегда вот такой был?       Нет, правда. Лицо у него... на зависть. Плакатное, универсальное. Хочешь — воин будет, хочешь — нежный эльф. Разрез глаз как у модели. Брови охренительные, серьёзно. За такие брови любая мисс душу бы отдала. Даже минусы зачётные — форма лба, ямочка на носу, смешные ноздри. Я ничего этого не видел, или моя кукушечка отравилась капустной гусеницей?       — Нахуй иди, Март, господи, — со странной восторженной интонацией хриплю я.       — Говорю же, он в порядке, — с видом старого лингвиста, кивает Март. — Через пять минут отойдёт.       Он прав, физически всё со мной нормально. Голова немного кружится, но это частый симптом у кукловодов. Все его испытывают, кто сильнее, кто слабее.       Но в башке будто фейерверк взорвался. Эмоции. Надо искать баланс, тренироваться, погружаться чаще. Но погружаться в такое — это же можно отъехать в мир иной быстрее, чем Аид успеет сказать «договорились».       Март встаёт. Меня вдруг прошибает узнаванием — движение такое тягучее, и воспоминания ещё наслаиваются. Оскар... Март... Оскар...       Блядь.       — Ну, что? — он внезапно поворачивается ко мне. И наклоняется, сволочь. — Ян?       — Чего?       — Что чувствуешь? Рассказывай. В подробностях.       — Можете запустить запись!       — Нет, ртом давай рассказывай.       Март выглядит обеспокоенным. Наверное, кажется. А пока мне кажется, взгляд сползает на губы — они у него тоже красивые. Тонкие и такие... смягчённые по краям.       — Ну, сначала я охренел, потому что почувствовал чувства.       — Так. Дальше?       — Они меня затянули, как зыбучие пески. Не хотелось вылезать и что-то делать, что-то играть тоже.       — Угу.       — Потом отпустило, и я вспомнил... я вспомнил... — Не хочется, конечно, об этом говорить. Но приходится. — Вспомнил, что я — это я. А ты — это ты.       — Всё? — спокойно уточняет Март, будто я рассказал, как качественно жопу почесал утром. — Хороший результат для первого раза.       — То, что про себя вспомнил — это нормально, редакторы лишнее просто вырезают, — поясняет Фокси. — Из-за стресс-взаимодействий такое часто случается. Если большой кусок испортишь, переделаем просто.       Испортишь.       Люблю я нашу работу — вспомнил про себя и сразу всё испортил.       — Пару раз испугался, но это был страх Юджина, — продолжаю размышлять я, немного осмелев. — Ну и влюблённость его прочувствовал. И разочарование. Он знает, что Оскар его не любит.       — Оскар обычный ебанутый нарцисс, — поясняет Март. — Противный тип, но с ним проще всего отрабатывать стрессы.       Положив руку на спинку кресла Фокси, он заглядывает в её монитор. Будто что-то там понимает, выпендрёжник.       — Теперь ты расскажи, — улыбается она. — Каково тискать Юджина мейд фром Ян?       — Мне кажется, по показателям всё видно, — уже совсем с другим настроением отвечает он и нервно поправляет браслетики на руке. — Эмоции намного ярче, когда есть личная симпатия.       И бросает на меня взгляд. Игривый, из-под ресниц. Гусь сраный.       — Так всё это время ты испытывал ко мне лишь симпатию? Я думал, между нами нечто большее. Хотя бы ненависть.       — Соперничество, — поправляет Март. — Ненавидеть тебя у меня не получается, ты же такой маленький мокрый котёнок со своими глазками...       — Ты в нос давно не отхватывал, я погляжу?       Фокси смеется.       Её рыжие волосы в бесцветном кабинете выглядят как затягивающая сознание воронка, и выбраться из неё не так-то просто, я вам скажу. Крепче цепляют, наверное, только горящие счастливые глаза.       — Давайте ещё пару сцен запишем, и хватит с вас уже. А то я уже перестала понимать, хотите вы пожениться или убить друг друга.       Март кивает, а мне ничего не остаётся, кроме как согласиться — если я сегодня сойду с ума, то хотя бы буду не один.