Культ предвкушения

      — Привет, — улыбается Тобиас. — Тебя можно поздравить?       Наглая американская рожа так и светится прямо с утра — сразу видно человек с другой планеты прилетел.       — С чем?       — С новым проектом! Все жужжат. Как пчёлки.       — Я бы себе скорее посочувствовал.       Подвижное лицо складывается в картинное удивление.       — Почему?       И вот что ему скажешь, толерантному и всепринимающему?       — Не самый простой партнёр попался.       — Да ладно тебе, Март классный. — Он хлопает меня по плечу, а потом размашисто тычет пальцем в панельку кофематери. — Все говорят о нём только хорошее кроме пары человек!       Нет, это Тобиас классный — простой, прямой и искренний. И если я всё-таки разбираюсь в мужской красоте, то можно сказать и симпатичный. Каштановые волосы, голубые большие глаза, дерзкий подбородок. Спортивная фигура.       Вот если бы мне его взяли в голубую пару, таких сложных внутренних противоречий бы не возникло. Мы бы отыграли положенное, и никому...       Стоп, погодите. Получается, если у меня появляются такие мысли, значит, дело именно в Марте, а не в гейском карнавале? Да?..       — Слушай, можно я тебя потрогаю?       Тобиас умилительно вскидывает брови.       — Бицепс, — исправляюсь я. — Бицепс можно потрогать?       Он невозмутимо позволяет. Я трогаю. Аккуратно жму плотный шарик накачанной мышцы. Обычное прикосновение парня к парню...       Кстати, умение появляться вовремя — это нарабатываемый годами навык, клянусь.       — Ваше величество!       Сердце от одного только тона голоса подлетает, как на батуте. Но я же не пальцем деланный, чтобы сознание терять от одного появления Марта в зоне слышимости, твою мать.       — Ваше высочество! — ору я, оборачиваясь на сто восемьдесят.       Март картинно разводит в стороны длиннющие руки.       Он сегодня в чёрном пуловере с дырками на плече. Дырки зачем-то прихвачены булавками. Джинсы обтягивают длинные стройные ноги как презервативы. Всё вместе сочетается изумительно и выглядит как дерзкий плевок в душу маскулинности.       Я в своей рубашке в клетку рядом с ним словно «дровосек поменбше» — без бороды, без дров, без топора, зато с чем-то отдалённо напоминающим андеркат.       — А ты чего это изменяешь мне прямо с утра? — интересуется Март.       И неожиданно загребает в объятия. Сцена из шумной становится немой. Немногие утренние кофеманы по очереди поворачиваются, реагируют медленно. Не проснулись ещё, видимо.       — До вечера подождать? — хриплю я куда-то Марту в плечо, от неожиданности на секунду утонув в мягкой тёплой ткани. В нос бьёт сладковато-свежий парфюм.       Март тактильный, но такого он не делал ещё ни разу. Ущипнуть, за руку потянуть, за волосы — бывало. Но чтобы сразу с объятиями напрыгнуть?       Приходится срочно выпутываться из его рук-щупалец, пока кто-нибудь не успел телефон достать.       — Ты чего?       Март смотрит на Тобиаса со спокойным интересом во взгляде, в этом нет ничего похожего на ревность, но мне становится смешно от самой идеи — типа, Тобиас у нас теперь будет объектом для ревновашек?       Хотя, если честно, в нашем случае объектами для ревновашек уже полгода являются все случайные посетители комнаты отдыха. У Марта такой себе интерактив с публикой. Викторина: «кто хочет его трахнуть, признавайтесь» — происходящая незачем и ведущая в никуда, от которой смешно только ему одному.       В этой истории все ходы обыграны настолько, что приходится идти на второй круг.       — Тобиас, — вспоминает вдруг Март. — Ты играл в «Катерине»?       — Да, играл, — согласно кивает Тобиас, ничуть не смущённый идиотской сценой. — Ян обо мне говорил?       — Нет, я смотрел. — Солнечный зайчик от плоского кольца залетает мне прямо в глаз. — Просто понравилось, ты молодец.       — Мне тоже нравятся твои проекты!       Ну вот, и кто к кому ревновать должен, спрашивается.       Тобиас с вежливым кивком уходит к автомату с булками, а мне ничего не остаётся, кроме как просверлить Марта взглядом.       — Вы чего на людей кидаетесь, высочество? — притворно ворчу я.       Очень неуместно в голову лезут кадры со вчерашней экспедиции в анналы «Скуки». Взгляд без какого-либо контроля с моей стороны съезжает на бёдра Марта, к счастью, скрытые пуловером.       — Приучаю тебя к рукам, — вообще ничуть не смущаясь формулировки и подачи, рубит этот дебил. — Диких котов надо чаще гладить, чтобы они быстрее социализировались.       — Я надеюсь, ты не делаешь с котами то, что планируешь сделать со мной.       Март протягивает раскрытые ладони. Страннее сцену мы ещё не разыгрывали, я прямо таки напрягаюсь весь, до кончиков волос.       — Янчик, расслабься.       А.       Стараясь казаться невозмутимым, я всё же тянусь навстречу. Это как с опаздывающим автобусом. Нельзя показывать страх.       Март слегка машет моими руками туда-сюда, изображая детскую непосредственность. Для полноты картины и наполненности сцены не хватает только ускакать вместе вприпрыжку, рассыпая вокруг ромашки.       — Я просто хочу, чтобы ты перестал меня бояться, — прямо говорит он. — Ты то кайфуешь, то ходишь весь наэлектризованный.       Итак, перед нами человек, который пьёт подавители: пожалуйста, все симптомы налицо. Эмоции не соотносятся с действиями, двусмысленность пропала. Можно делать, что хочешь с другим человеком, и никто из вас якобы ничем не рискует, безопасным становится абсолютно всё.       Если я вот прямо сейчас скажу, что не пью колёса безразличия, как далеко он отскочит и как быстро отпустит мои руки?       — Я не боюсь, — пожимаю плечами я.       Март тянет ухмылку.       — Тогда не трясись.       И вот что непонятно — какого хрена он вообще всё это замечает, отслеживает и разбирает по составу? Не всё ли равно, кто и почему нервничает?       — Это просто волнение. Ты, может, и всех собак съел на этом своём шоу, а для меня всё в новинку.       — Мы ещё даже не начали.       — Вот именно. Когда хоть что-то прояснится, тогда и успокоюсь.       Граница нашей фансервисной игры как-то незаметно для меня сдвинулась в более опасную зону. Надо что-то делать, но что — ни одной идеи, даже самой пропащей. Если я буду вести себя как недотрога, меня очень быстро раскроют, и Март может отказаться от работы. Если я буду вести себя слишком уступчиво, мне самому потом как-то придётся с этим разбираться, ещё и качество слияния может пострадать. Где-то должен быть баланс, так что руки я всё-таки забираю, но осторожно, без накала, и иду пить кофе с самым незаинтересованным видом, на который только способен.       Только надолго меня не хватает — появляется Камеренская с шуршащими распечатками. Миловидная черногривая мисс ростом метр с кепкой подбирается сначала ко мне и сует в руки копию.       — Я взяла соавторство, — не скрывая радости, говорит она.       Всё происходит слишком быстро. Всё вообще. Буквально в пятницу отправили слепки, а сегодня уже готовы намётки сценария. Значит, сценаристы работали в выходные, ещё и на реактивной тяге. Неужто гендир доплатил за срочность?       — Как-то... быстро.       — Взяли один отложенный проект, переписали под вас, — поясняет она, перекидывая волосы с плеча на плечо. — Тут первые две серии. Будет примерно тринадцать.       — Жанр? — стараясь игнорировать разогнавшееся сердце, интересуюсь я.       Только бы не БДСМ реал, только бы не....       — Фэнтези, драма.       Фух.       Пока Камеренская отдаёт вторую копию Марту, я опускаю взгляд на распечатку и, поймав первые строчки, успеваю ещё порадоваться тому, что кофе налить не успел. А то сейчас бы выплюнул.       «Сцена пыток в магической камере» гордо вещает заголовок.       Класс.       Я был против БДСМ-реала?       В следующий раз не слушайте меня, пожалуйста.

* * *

      Поворковать мы с моим суженым-ряженым отправляемся подальше от чужих глаз и ушей, видимо, диван между кабинетами на пятом этаже теперь превратится в зону проведения переговоров.       Март в тишине и сосредоточенности садится, закидывает ногу на ногу и вчитывается, вчитывается, вчитывается, пока у меня не начинает тонко-тонко звенеть в ушах.       — Ага... прикольно, — с плохо скрываемым весельем говорит он. — Ты злой колдун. Мы враги. У тебя память отшибает от жестокого обращения. А мне от тебя нужны сведения. То есть, чтобы всех спасти, мне надо с тобой, с пидорасом эдаким, быть ласковым. Это притом, что сначала я тебя очень натурально грохнуть хочу — из-за тебя погибла моя сестра.       — Я злой колдун? — оживляюсь я.       — Да, но не очень долго, — смеется Март. — Ну пока память не отшибло. Судя по всему будут с характеристиками играться. А в конце закрутят тоску какую-нибудь. Здорово. Мне нравится.       — Первая сцена — сцена пыток.       Март поднимает взгляд и смотрит пронзительно, внимательно и неоправданно долго.       — Ты из-за этого в храме кофейной богини выглядел так, будто тебе мешком по затылку прилетело?       — Я так выглядел?       — Ну да.       — А надо говорить, что чувства я испытываю смешанные?       — Тебя же в «Солнечном оттиске» не раз ранили в боях.       — Это не то же самое, — хмурюсь я. — Я погружаюсь глубоко, Март.       — Правда боишься? — он вдруг начинает говорить осторожно, мягко, будто ступая по тончайшему льду. — Просто нас будут вынуждать испытывать предельные эмоции, и лучше тебе сразу обговорить все эти нюансы с Фокси. И со мной тоже. Понимаешь, подписчики испытывают кайф не столько от самих проявлений слияния, сколько от предвкушения и контрастов. Наши эмоции дают им впечатления, которых в жизни нигде не найти. Это самый настоящий аттракцион. Для сюжета мне приходилось насиловать, бить, мучить, абьюзить. Я не испытываю удовольствия от чужих страданий, но мои персонажи — да, и... я стараюсь отыгрывать на полную. Мне не хотелось бы, чтобы это как-то тебе навредило.       Речь у него получается слишком умная — настолько, что когда наступает моё время вступить в диалог, я могу только поражённо хлопать глазами. Но всё же какая-то часть меня считает себя актёром — она-то и просыпается в самый напряжённый момент.       — Я... просто переживаю. Неизвестность всегда пугает.       Март откладывает листы на диван, плавно поднимается и делает шаг ко мне.       — Хочешь тест?       — А? — я тут же вжимаюсь в спинку дивана, словно он поднёс ко мне полыхающую газовую горелку. — Ты мне репетицию пыток хочешь...       Как ни в чём не бывало он кладёт ладонь мне на шею, заставляя чуть-чуть отклониться. Внутри всё замирает и вздрагивает — я чувствую жёсткие кольца на его руке, но хватка не такая уж сильная, можно вырваться в любой момент.       Март наклоняется. Пилит взглядом, удерживает, давит своей энергетикой, как будто пытаясь задоминировать насмерть.       — Ты ведь всё это время без труда играл со мной, — вдумчиво говорит он. — Почему вдруг начал чего-то бояться?       Тёмные глаза мерцают каким-то пиздецом.       — Март, — предостерегающе сиплю я. — Ты охуел?       — Ну и?       Я цепляюсь за его запястье, но он всё такой же сильный, сучара.       — Чем это поможет? — Всё же есть у него какой-никакой кредит доверия, так что прежде чем буянить, я решаю-таки дать ситуации шанс.       — Разве это страшно?       — Нет, но ты...       — Ян, — голос падает до полушёпота. — Разве страшно?       Я выдохнул, глядя на него снизу вверх. Он правда не понимает, в чём дело, ёбучий любитель подавителей.       А потом внезапно доходит, что именно он пытается сказать.       — Это же я. Мы просто играем. И сейчас, и там, в идиллии тебе ничего не грозит. Если случится какой-то перекос, я о тебе позабочусь, и если мне придется тебя ударить, причинить какую-то боль, напугать и так далее, я никогда не перейду черту. Сыграть так, чтобы все поверили в кошмар и ужас ситуации — это твоя задача. Моя же — не переборщить. Я достаточно опытен, чтобы понимать, когда заканчивается рабочий процесс и начинается опасное воздействие, и Фокси тоже лучший наладчик из всех. Она не допустит, чтобы ты погрузился слишком глубоко.       Он отступает, но намного неохотнее и медленнее, чем напрыгнул. Не знаю, почему я обращаю на это внимание, но почему-то эта деталь цепляется за память острым крючком.       Пульс, буквально забивающий мне эфир ритмом поезда, сошедшего с рельс, медленно выравнивается.       В порядке я или нет — никто не сможет сказать. Справлюсь я или нет — тоже. Может, это и впрямь дело привычки и нужно провести с Мартом побольше времени в идиллии, привыкнуть, срастись с эмоциями и чувствами марионеток, чтобы они перестали быть такими назойливо жуткими.       После недолгой многозначительной паузы Март снова берёт распечатки сценария.       — Мне нравится идея. По крайней мере она необычная — нужно отыгрывать одновременно противоположные эмоции. Похоже на настоящий вызов моим способностям.       — Знаешь... — глухо тяну я. — Мы ведь могли не рисковать. И ты, и я. Если бы на вторую роль взяли кого-то более подходящего...       — Ян, — его вздох звучит как космическая скорбь. — Вся суть как раз в том, что второй главный герой не кто-то там с тридцатью процентами, а ты. Ты единственный человек с таким уровнем слияния. Только мы можем создать экстраяркое переживание. Настолько яркое, что получим огромные охваты, и наконец-то выберемся из... ямы долгов. Я знаю, что у тебя тоже непростая кредитная ситуация.       — Тут ты прав, — я пожимаю плечами. — Я согласился ради денег.       — Давай выдадим максимум и выжмем из ситуации всё, что только можем? Если у нас получится, мы сможем вить из Н-тайла верёвки.       Он выглядит таким хитрым и заряженным сейчас, что не поддаться этому обаянию просто невозможно.       — Давай, — максимально бездушно усмехаюсь я. — Я не верю в такой успех, но разок сыграю, раз уж начал.       Так и продают душу — скриньте.

* * *

      «Сцена пыток в магической камере» доводит меня до состояния абсолютного ужаса ровно за пять перечитываний.       Может, потому что фантазия богатая, а может потому что я просто не понимаю, как с того, что я главный герой приключений, переключиться на то, что я главный герой порноромана и мои эмоции должны возбуждать и подогревать интерес, а не веселить и развлекать...       Но как именно может возбуждать сцена, мать его, пыток, в мать его, магической камере?!       — Ты всё ещё не в себе, — Фокси мягко вклинивается в напряжённое молчание, устав делать вид, что меня не существует. — Попробуй подумать о хорошем?       — Как думать о хорошем, если всё плохо?       — Магическое мышление, слышал о таком?       — Бр-р-р-р...       Она посмеивается, привычными движениями настраивая пульт.       — Ян, ты справишься. Просто доверься нам и расслабься.       Её уверенный лёгкий тон и впрямь немного успокаивает. Мне нужно себя перенастроить — выключиться из беспокойства и включиться в рискованное отчаяние, что я и делаю, мысленно прыгая через нолики в сумме гонорара.       Как раз когда я прыгаю через последний, и появляется Март — с папкой и нейрофлешкой для Фокси.       — На, — он отдаёт ей и то и другое. — Дизайнеры сказали, что готовы только три локации, но для пробного включения нам остальные и не понадобятся.       — Постелька там есть? — шучу я, только у меня случается такой нелепый петух в голосе, что Март еле-еле сдерживается от какой-нибудь ответной едкости.       Упав в своё кресло, он удостаивает меня самоуверенной ухмылкой.       — До постельки тебе надо ещё дожить.       Странно звучит эта фраза — одновременно шутливо и серьёзно, что-то в ней такое...       — Ладно, предлагаю не тянуть, а просто работать по месту, — говорит Фокси. — Я выведу подсказки по сценарию на невидимый слой, как обычно.       Март как ни в чём не бывало укладывает буйную голову в выемку логосепарационного кресла. На его макушку падает яркий свет, в хитром взгляде как обычно вызов, но при этом ещё что-то вроде уверенности.       «Разве страшно?» — аукается в мыслях.       Когда я открываю глаза в следующий раз, передо мной остаётся лишь отражение. Волнение отступает, его место тут же заполняет холодная злоба. Я вижу, как меняется лицо под влиянием характера героя — мрачнеет, ожесточается.       Длинные волосы на секунду удивляют, как и непривычно мрачные цвета одежды. На висках заметны какие-то маленькие чёрные круги, как магические татуировки.       Сельдриан Тайгат. Моё имя знакомо очень многим, и пожалуй, это повод для гордости — они должны нервничать, упоминая меня в разговоре.       Я помню, как горела моя деревня. Жуткое белое пламя Чужаков задевало только живых — это был не тот огонь, что согревает и тлеет в камине, а совсем другой. Проклятый белый огонь.       Я помню сострадательное лицо Достопочтенного Мерленга, показывающего внемлющей толпе священный артефакт.       — Чужаки скоро нападут! — срывая горло, кричал он. — Мы здесь, чтобы отпугнуть их! Не бойтесь, ничего не случится...       Только вот случилось. Случилось — погибли почти все.       Теперь я знаю, зачем всё это было нужно.       В тишине одиночной магической камеры есть что-то успокаивающее — ведь пока в ней тихо, ты знаешь, что не будет ни боли, ни надоедливых вопросов. Пожалуй, это единственное место, в котором звук шагов вызывает чёрное отчаяние.       — Снять барьер, — злой низкий голос долетает словно откуда-то издалека, но это иллюзия. Здесь вообще едва ли есть что-то настоящее.       Мерцающий тонкий пузырь защиты исчезает.       За ним тот, встречи с кем я всё это время ждал.       — Мастер Хенху, — насмешливо срывается с моих губ.       Хенху выглядит именно так, как описывают люди, имевшие с ним дело — его ни с кем не спутаешь. Длинные тёмные пряди обрамляют бесстрастное белое лицо. Он высокий, существенно выше, и я даже могу вспомнить, как однажды, много лет назад, он посмотрел на меня, сидя верхом на лошади. Будто король миров на жалкого муравья.       Судя по тому, что он пришёл сюда один, ему есть что сказать.       — Тайгат, верно? — бросает он коротко, будто уронив стеклянную бусину в фарфоровую чашку.       — Будете притворяться, что не знали обо мне?       Пространство за ним мелко дрожит и мерцает. Ничего невозможно рассмотреть, пока разум зажат магией, словно в тисках.       Сделав несколько размеренных шагов, он останавливается напротив. Тёмные глубокие глаза холодно блестят.       — Я даю тебе возможность выжить, Сельдриан Тайгат. Если ты прямо сейчас расскажешь, как снять проклятие Объятого, возможно, я сохраню твою жалкую жизнь, чтобы ты мог скоротать её в тюрьме.       — А если я откажусь?       — Тогда... — медленно вскинув руки он демонстративно высекает тонкие искры, похожие на веер из игл. — Я покажу тебе, каким хрупким может быть человеческое тело. И какую великую боль оно может испытать.       Как интересно.       — Боюсь, твои угрозы бесполезны, великий мастер Хенху. Ничего важного тебе из меня не вытащить. Потому что если ты попытаешься — я тоже стану Объятым. И моя память сгорит в одно мгновение.       — Не существует такой магии, — льдисто усмехается он.       — Хочешь убедиться?       Хватает секунды, чтобы его жесткая ладонь сомкнулась на моей шее.       Ярость на лице личная, очень интимная. Так не выглядит палач, готовый к жестокому и методичному допросу — так выглядит отчаявшийся зверь.       — Хочешь говорить — говори, — с хрипом усмехаюсь я. — Но если ты пришёл пытать, то лучше тебе отступить прямо сейчас.       — Ты лжешь.       — Если ты так думаешь, что мешает мне солгать и о проклятии?       — У меня хватит времени проверить!       Внезапно тиски, сжимающие мою голову, превращаются в острые, длинные когти. Они вонзаются в виски, причиняя нестерпимую боль. Нечёткая картинка перед глазами окрашивается красным, всё меркнет и тускнеет — кроме чёрных, злых глаз.       Этот взгляд ощущается так, словно в моё слабое сознание проникают чьи-то лапы, в каждый скрытый, тёмный уголок. Они расползаются, заполняют, перебирают, рыщут в поисках желаемого...       Но Хенху слишком жадный, слишком порывистый — и именно это становится его ошибкой.       Внезапно он отшатывается, едва успев убрать руку.       Прежде чем потерять сознание, я чувствую привкус крови на губах.