Культ предвкушения

      Самое время поговорить про любовь.       Любовь… — то единственное, что я всю жизнь, наверное, воспринимал неправильно.       Мне казалось, что это просто. Ты либо да, либо нет. И ты точно знаешь, что испытываешь это светлое чувство к кому-то. Осознаёшь что ли.       Я знал, что мама меня любила. Что папа — не любил. По доступным критериям: они о своей любви говорили, и местами я её видел. Отвечал взаимностью — маму любил, а отца — нет.       В моём мире не существовало неоднозначности. Любовь — источник безопасности. Любовь — понимание. Забота. Ответственность. И, самое главное, способ продолжаться в истории.       Но люди давным давно сделали из любви развлечение. Основное притом. Из скуки исказили, изувечили, вывернули наизнанку. Придумали спектры и оттенки. Чем старше я становился, тем сильнее нервировал её искажённый облик, как у монстра из хоррора, который пришёл за моей душой.       Нас учат, что нужно любить дом, но отвергают мысль о том, что именно любимое место называют домом. Нас учат, что есть безусловная любовь, а потом говорят, что каждый кому-то должен, словно мы появляемся на свет с кредитной историей.       «Давай, дорогая, дыши глубже, уже вылезла ручка с картой Глобалитиловбанка»!       Я давно потерял желание разбираться в структуре чувственного тумана. Стало быть, поэтому работа с Мартом и вызывала такую неуверенность. Я шёл по болотистой местности с завязанными глазами. Казалось, звезды «восемнадцать плюс» точно понимают, о чём хотят сказать, когда дело касается любви между персонажами. И только я один бреду без навигатора.       Поэтому и только поэтому мне пришлось вернуться к «Скуке» и ознакомиться с ней полностью.       Банальная в целом бадяга: два одиночества находят друг друга, а потом погружаются в этот ваш БДСМ. Разбитое сердце персонажа Марта исцеляется безграничным доверием персонажа Димы. Не какое-то откровение или вершина искусства. По-настоящему интересной работу делает глубина отыгрыша. Пребыванием в марионетке наслаждаешься, как сладко-острым вкусом, как контрастом температур. Это будоражит и затягивает к ядру истории, вынуждая сопереживать и чувствовать себя изысканным садистом, который осознанно не переходит рамок жестокости с тем, кто важен.       Но что здесь — о любви? Секс? Горячие разговоры? Театральные признания?       С этим сложным вопросом я, толком не выспавшись, и тащусь во второй рабочий день.       Когда я открываю дверь в логосепарационную, Фокси зевает до треска в челюсти и едва успевает прикрыть рот. Я зеркалю, само собой.       — Доброе.       — Доброе.       — Что такое, плохо спала?       — Угу, — она сонно трёт уголок глаза. — Вышли последние серии «Лихорадки».       — А я «Скуку» смотрел.       Тут Фокси резко врубается в реальность. Просыпается, щурится с интересом.       — Всю?       — Ну да.       Изящно выщипанные брови взлетают до середины лба.       — И каков вердикт?       — Это хороший проект, — размыто оцениваю я. — Март старался. И отлично справился со своей работой. Дима тоже.       — Я слышу «но».       — Я не понял, почему эта история считается романтикой. Для меня это скорее что-то типа взаимовыгодного сотрудничества. Одиночки, которые нуждаются в чем-то, что может дать другой человек… всё вылизанное какое-то.       — Понимаю, — улыбается Фокси. — Хотя они играют и говорят про любовь, ты чувствуешь, что тут что-то не то. На самом деле человека очень сложно обмануть, когда дело касается чего-то настолько важного. Я не понимаю концепта «любовь бывает разная». Для меня она... Одна. Когда я смотрю романтические телезефирки, я принимаю допущение … «о, наверное у них это именно так». И не копаюсь. Потому что итог один — актеры друг друга не любят. Они просто играют.       Тут и... отпустило. Я не схожу с ума. Нет смысла погружаться в тему слишком глубоко. Людей не обманешь, если любви нет, то её нет.       Всё в порядке. Даже если я буду фальшивить всегда можно ответить… ребята, но ведь это нормально. Мы лишь играем.       Так что когда приходит Март, я титанически спокоен. Почти тибетский монах, нет ни сомнений, ни метаний, ни тревог…       А он — он в рубашке.       Март. В рубашке. В чёрной такой, атласной, приталенной.       Выглядит весьма обезоруживающе, и у Фокси реакция не менее картинная. Она аж глаза отводит. Круглые. Как блюдца.       — Доброе утро, — бросает этот мудень невозмутимо, словно каждый день бомбит людей своей невъебенностью. И присаживается грациозным па на излюбленное кресло.       На запястьях вместо всякой хренотни — цепочки. А на лице вроде холодного вызова. Он знает, что будет дальше.       — Прямо из табора приехал? — хриплю я. — Хочешь, футболку дам переодеться…       — А что такое?       И морда гладко-гладко выбритая, а первая пуговичка интригующе расстёгнута.       — Ты бы ещё губы накрасил.       — Не знал, что у тебя есть особые фетиши. В следующий раз учту.       — Ну и? Куда такой разпавлиненный?       — На обеде кое с кем встреча, — поясняет он, рекламно взлохматив волосы. Укладка тут, само собой «он стоял ждал автобуса и пошёл дождь, ах, какая оказия». — Но и ты можешь полюбоваться.       Сука. Я убью его, притом каким-нибудь особо жестоким способом.       «За что вы так с человеком, Ян Андреевич? Пятнадцать ударов стрингами по пузику, все кишки всмятку…»       «Это не человек, товарищ майор, это нечисть, антихрист».       Удивительно, какие яркие эмоции может вызвать придурок, раз в год сменивший толстовки, худи, футболки и бомберы на рубашку.       Это несправедливо. Обладать навыком выбивать людей из колеи настолько ерундовым поступком — несправедливо!       — Отлично выглядишь, — всё с такими же круглыми глазами говорит Маша. — Прям жесть, Март.       — Бог увидел меня и придумал слово «секс»?       — Да и «пиздец» тоже, — добавляю я.       Сейчас он даже чем-то похож на своего Курта из «Скуки». Блядь.       — Ладно, давайте работать. — Фокси с перепугу без прелюдий хватается за заметки. — У нас сегодня есть несколько задач. Во-первых, сцена, где Сель приходит в себя, а рядом с ним Хенху, который врёт ему, что он гость Короля. Во-вторых флешбек, в котором они видятся до начала событий, когда Хенху посещал родную деревню Тайгата. А в-третьих… Камеренская попросила без очереди записать сцену первого поцелуя для демонстрации Сереженьке. У них там срач по поводу концовки продолжается, она хочет что-то ему показать.       — За химию топит?       — Наверное. Он вроде хочет драматический конец, а она, как всегда, хэппи энд.       — А зачем ему драматический?       — Если всё получится, недовольство зрителей тяжёлой концовкой позволит быстро разогнать следующую историю. Они часто так делают, когда ловят что-то успешное. Полюбившиеся кукловоды в других обстоятельствах.       — Я думал плохая концовка всё портит.       — Если потом успех построен не на тех же лицах, то да. Это сразу слив.       — Они рассчитывают на ещё один проект с нашим участием? — тихо интересуется Март.       — Если рейтинг пойдёт в небо, конечно они этим воспользуются. Но сначала нам надо поработать! И я предлагаю пойти от самого сложного. Охренеете немного, а потом всё остальное фигнёй покажется.       Мда. Умеет Фокси погрузить в рабочую атмосферу.

* * *

      Теплый стрёкот в камине окутывает, окружает собой, подобно нежной пелене ночи. Звук иссыхающего дерева всегда по-особому пронзителен... он наполняет, утешает и лечит.       И, похоже, как пламя может выйти из-под контроля и превратиться в разрушительную стихию, так и эмоции — могут.       Хенху сидит в тишине. Печальное одиночество и обнажённая душа, в которой не осталось ни надежды, ни света. Обозлённый инструмент, едва ли способный чувствовать, сейчас практически впервые испытывает хоть что-то настоящее.       На коленях передо мной.       Мне жаль его.       Может, поэтому так тянет прикоснуться. Утешить, как утешает человека прирученный огонь.       И я подчиняюсь чему-то. Импульсу или потоку. Расслабляюсь в кресле, убираю с красивого лица длинную чёрную прядь, слегка спутанную древней магией. Мастер Хенху поднимает открытые, чистые глаза. В одном этом взгляде невысказанная тяжесть сомнения.       Что-то абсолютно неподвластное и упрямое. И страх, которого быть попросту не должно. Не сейчас.       — Я не хочу, чтобы ты вспоминал… — шепчут его сухие, бледные губы.       Под глазами мрачные тени. Это… искренне?       — Почему? — откликаюсь я.       Он приподнимается одним уверенным рывком. Запускает пальцы в мои волосы и грубо привлекает к себе, вынуждая наклониться. Это похоже на нападение змеи. Но никто не собирается впрыскивать яд или лить кровь.       — Сель… если это правда… если…       Его глаза очень близко, и мне некуда бежать от холодной остроты. Сердце замирает в груди от страха, предвкушения и волнения. Так не должно быть, но так происходит, так нельзя, но никто не может помешать.       Мне кажется, что я всё это помню. Всегда помнил и знал.       Как только эта мысль вспыхивает в голове, Хенху практически бросается вперёд, обжигая дыханием и прикосновением.       И больше нет ничего.       Нет болезненного ожидания, нет Короля и его намёков, нет пустоты, нет магической бури. Нет Чужаков, нет сочувствующих фальшивых речей придворных.       Есть — Хенху и яростное, отчаянное сопротивление чему-то, что мне неведомо.       Есть — подчиняющий, глубокий, злой поцелуй, как единственный важный урок. Невидимое сражение. И будто сквозь копоть и пепел, слабый росток чего-то нежного, хрупкого…       Искра чувства, способного всё изменить.       Его руки дрожат, но движутся, зажигая в моем теле мягкий, тёплый огонь, не обжигающий, согревающий, истинный. Если это и есть ответ на все вопросы, то больше задавать их не придётся.       Губы плавно касаются губ, язык скользит, подталкивая мой, будто умоляя или прося о чём-то.       «Почему ты» — в жадном вздохе, в прикосновении к щеке, похожем на исследование самого страшного пути.       Но разве кто-то может знать, почему мы готовы попирать все законы, если тишину в сердце нарушает гром.       Это мгновение — одного желания. Единственного желания.       «Останься со мной».

* * *

      Если бы меня попросили описать, как сильно я хотел бы никогда не открывать глаза, я бы сказал — просто налейте туда суперклей.       Нет. Нет и нет.       Я не хочу знать, что происходит за пределами моей головы и мыслей. Вы не дождётесь. Всем зайти в сумрак и рожу свою не высовывать. Мы не вернёмся.       — Ян? — голос Фокси всегда был как та самая проба, зашло или не зашло, хорошо или плохо. И сейчас он подсказывает, что никакой пробы взять не получится. — Ты норм?       — Я норм, — отвечаю я, не открывая глаз.       — Точно?       «Нет», — орёт сознание.       — Конечно, Фокс, просто расслабило и я чуть не уснул.       Они меня в покое не оставят. Какая жалость.       — Март? — Я чувствую, что она перемещается по комнате. — Порядок?       — А… ага, щас, я… дай водички.       Сколько там это стоило? Ах да, дохера, спасибо.       Набрав в лёгкие воздуха, я всё-таки решаюсь вынырнуть. Вжимаю, так сказать, педаль в пол.       И вижу первым делом, что Дон Жуан на меня не смотрит. Смотрит на плинтус. Дышит неровно. Сосредоточенная рожа резко будит почти истерическое веселье.       — Хорошо получилось, — медленно, по буквам вывожу я.       Март реагирует. Кусает губу и рассматривает стену. Ебать какая интересная стена, никогда ничего подобного не видел, да?       — Кайф, — продолжаю я.       Наконец, он включается. Точнее сказать врубается. Ввинчивается. Усилием сознания и воли. В мои глаза.       — Да, — говорит. — Да, Ян, хорошо получилось.       Фокси с нашего содержательного разговора в незабвенном шоке. Я не вижу, но чувствую, как она переводит взгляд туда-сюда.       — У вас… всё… нормально?       «Наверное, нам пиздец, но я не уверен», — сообщает взгляд Марта.       Мой взгляд сообщает что-то матерное и витиеватое. Другое в голову просто не лезет.       Так не должно быть. Не должно быть так, чтобы сердце колотилось как бешеное после долбанной сцены из долбанной фантазии. У нас психические лимиты, всякие регулировки для чего, чтобы вылетать из идиллии и хотеть выебать коллегу прямо на логосепарационном кресле?       — Ну правда хорошо вышло же, — пытается Фокси. — Или я вам что-то испортила? Не докрутила?       Уронив веки снова и ещё чуточку подержав глаза закрытыми, я выпрямляюсь.       Ладно. Ради денег. Всё ради денег.       — Нет, Фокс, всё окей, не обращай внимания. Из-за глубоких слияний иногда трудно сразу в себя прийти. Там, ну, знаешь. Оглушительно бьет.       — Показатели были отличные, — словно оправдывается она.       — Всё нормально, — говорит Март.       И звучит совершенно точно не нормально. Март должен сказать «ебать, тёпленькая пошла» или «а вы боялись» или что-то такое.       — Какая личность телом управляет? Февраль? Не мог бы ты позвать Марта?       — Янчик, знаешь, я обожаю твои боевые нейролингвистические шутки, но вот сейчас ты зря со мной воюешь.       — Я ещё не начинал.       — Все нормально, — повторяет Март с нажимом, снова заглядывая мне в глаза. Видимо, это какой-то цыганский гипноз, потому что на этот раз я даже почти верю. — Первые позитивные слияния могут быть довольно глубокими и яркими. Со мной такое бывало. Это пройдет по мере работы. Не волнуйся.       Бывало.       Бывало с ним, что смотришь на человека, видишь его губы и вспоминаешь какие они на вкус, насколько горячие? Бывало?       Почему впечатление настолько сильное? Оно должно быть таким? Или это наши проблемы? Или это как раз то, чего от нас хотят добиться?       — Жаль, что глубокого погружения нет ни у одной девочки в Н-тайл, — в воздух бросает Март. — Поэтому отдуваться придётся нам. Ничего не поделаешь.       Очень кстати всплывает в голове комментарий про «эксперимент над разумом».       Я что теперь, мышь лабораторная?

* * *

      На обеде я иду в столовку.       Мыслей нет, прямо шаром покати, одна начищенная хирургическая пустота и аромат антисептика. Мелькают на периферии почему-то воспоминания о начале наших гусиных отношений.       — Таких, как ты, разок выебать для профилактики — сразу становитесь шёлковыми, — сказал Март.       — А я шёлковый тебе зачем? — ответил я.       Он замер. Застыл. И усмехнулся.       — Всякий подойдёшь.       — И часто ты такой профилактикой занимаешься?       — Расписание предоставить?       — Тяжело, наверное, жить в мире, где человека требуется выебать, чтобы он начал с тобой считаться. Тюремная какая-то история.       — Я не сидел, но скоро сяду, судя по всему. За жестокое, отягощённое.       — Я выживу, только чтобы принести тебе мандарины и вакуумную помпу.       — У меня на цитрусовые аллергия.       — Тогда ещё и лимоны.       Март показал мне обрезание кончика языка ножницами из пальцев.       Мы тогда ещё не осознавали, что это могло продолжаться бесконечно. Зато осознали после, и переход на гейскую тему стал необходим для того, чтобы расшатать землю под ногами. Ведь просто так расшатать никак не получалось.       — Если ты продолжишь в том же духе, я решу, что тебе небезразличен, — он прищурился, буквально вынуждая меня ступить на эту территорию. А я уже был достаточно раскочегарен, чтобы отвечать в цвет.       — О да, я от тебя просто без ума. Сплю и вижу, где бы пересечься.       — Приятно, когда твоего внимания так усердно добиваются.       — Да и когда отвечают взаимностью — тоже.       Прогнав в голове тот странный диалог, я иду на раздачу. Беру морс, салатик, гречку с тушёным мясом и сажусь на свободное местечко. В столовой, в отличие от комнаты отдыха, народу всегда торчит не очень много, и все увлечённо занимаются чем-то своим, а не глазеют по сторонам.       Не хотелось думать о Марте, но чем больше пытаешься о нём не думать, тем назойливее он возвращается в голову.       Значит, с кем-то у него сегодня встреча. С кем-то настолько важным, что он достал рубашку из папиного сундука — эта мысль так раздражает, потому что потихоньку расцветает ревность или потому что меня в целом бесит Март и его поведение?       Если первое, то надо что-то делать. Травиться подавителями? Корректироваться? Пойти психологу излить душу? Притворяться, что нет никаких странных эмоций, избегать, пытаться отвлечься?       Что делать с тем, что поцелуй наших персонажей ощущается как единственное важное событие последних лет моей размеренной жизни?       Что будет, если я скажу Марту, что не могу с ним работать? Откажется тоже? Разозлится? Психанет? Наорет, отстранится?       Деньги…       Он взялся за это именно из-за денег, так ли важно, через какие трудности мы пройдём, добираясь до заветных нулей? Что перевесит: принципы или гонорар?       У меня примерно сотня вопросов и ни одного ответа. Я просто не знаю, насколько всё это значимо и важно. И какие проблемы привели Марта к этому моменту.       Он ведь тоже явно охренел с глубины ощущений, а значит, возможно, испытывает не меньшую психическую нагрузку.       Ради денег готов пожертвовать своей кукловодческой «чистотой», зная, что симпатия ко мне, простая симпатия, зародившаяся на соперничестве, может… стать хронической. Типа болезни.       Наверное, ему намного проще с таблетками-то.       Чёрт.       Потерев виски, я закидываю последний кусочек в рот, почти не чувствуя вкуса. Мне нужно чем-то себя занять. Сходить в тренажёрку, в бассейн, в спа, напиться, с кем-нибудь переспать… что-нибудь устроить такое…       Постыдное. Чтобы заполнило все мысли.       Оставшуюся часть обеда я сижу в телефоне, перебирая места, которые хотел бы посетить, дабы забить фон впечатлениями и приключениями на жопу, а потом иду обратно к рабочим кабинетам и сталкиваюсь с Мартом на лестнице.       И его странный взгляд заставляет остановиться, а не проскочить мимо.       — Ты… идёшь?       Он стоит у перил. Пялился в окно, пока я не появился — трагично так пялился, потерянно. А теперь так же трагично смотрит на меня, будто я в чём-то виноват.       Или он сам в чем-то виноват… например.       — Да… сейчас.       — Что-то случилось?       — Тебе правда интересно? — в пустом взгляде мигает подобие веселья.       Такого я ещё не видел. А видел я многое. Можно сказать, за это время я стал специалистом по мелким осколкам разнообразных эмоций, залетающим в его глаза.       — Я бы не спрашивал просто так.       Март отталкивается от перилки и делает ко мне пару размашистых шагов. Он подходил так десятки, если не сотни раз до этого. Позависать сверху, подействовать на нервы. Но сейчас получается как-то неправильно.       Болезненно.       — Знаешь, не хотелось бы, чтобы наши отношения изменились.       Ага. То есть, назревает разговор о том, что я странно себя веду. Неужели настолько заметно?       Он ведь не может слышать, как по-еблански бешено колотится моё сердце? Люди на такое не способны. Всё нормально. Всё в порядке.       — А что-то не так?       — Честно скажу, я чувствую себя... по-другому.       Его напряжённые плечи внезапно расслабляются, как и лицо, похожее на маску.       — По-другому?       — Я просто хочу сказать… я не…       Он замолкает и отворачивается. Это долгая пауза... и обед закончился десять минут назад. Но я не тороплю. У меня тоже сложные взаимоотношения со своей головой, ртом и сердцем.       — Я не хочу тебя расстраивать или бесить, — наконец, выдаёт Март.       От такого заявления у меня аж челюсть щёлкает.       — Ну то есть… — он нервно сглатывает. — Шутки шутками, идиотизм весь и наш недоконфликт имеет место… но я правда… уважаю тебя. Как человека и кукловода. И не относился поверхностно, даже когда перегибал палку.       Март выдыхает, а я упираюсь взглядом куда-то в неприлично длинную шею. А потом едва заметно отодвигаюсь, только вот незадача — за спиной вырастает стена. Обязательно было строить стену именно здесь?       — Март, я никогда не считал тебя врагом по-настоящему. И всё понимаю. Я ведь старше, и иногда должен думать за двоих и всё такое.       — Ну не настолько старше, — наконец, он правда расслабляется. — Извини. Надеюсь, мы найдем баланс между чувствами и работой.       Он проходит мимо, обдав меня знакомым сладковатым ароматом парфюма.       А я идти следом не спешу. Потому что не понимаю.       Ни черта не понимаю — ни о чём он говорит, ни что я сам сейчас сказал и зачем. Откуда вообще взялась эмоция, которую мы друг на друга вывалили.       И почему мои руки теперь дрожат, как у Хенху в сцене с поцелуем, блядь?