Культ предвкушения

      У сценаристов в кабинете царит особенная атмосфера.       Несмотря на то, что они давно работают в цифровом формате, на рабочих столах лежат бумажки, какие-то тетради, записи. Они не любят заливающий яркий свет, поэтому он включён всего в нескольких местах, будто не офисный, а сценический.       На моё появление реакция привычная — все здороваются, жмут руку, радостно улыбаются. Я у них что-то вроде рок-звезды.       У всех, кроме Олеси, которая уже ко всему привыкла и лишь цепляет меня острым взглядом из своего угла. Пока я иду к ней через лабиринт из столов и шкафов, она успевает вернуться к работе, сосредоточенно что-то переписать и явно разочароваться в результате. Сосредоточенность такая, что даже внезапный Апокалипсис не сможет сейчас сдвинуть её с места или отвлечь.       Видимо, я хуже Апокалипсиса, потому что удивлению нет предела, когда достигаю своей цели и выжидательно нависаю над её столом.       — Ого, Ян! А ты чего это? Ко мне?..       Приятно всё-таки, что существуют в мире люди небольшого роста — даже вскочив, она остаётся где-то на уровне моего подбородка.       — К тебе. Извини, что отвлекаю, вопросики созрели.       Она покорно идёт в коридор сценарного этажа. Явно испугавшись, что я ругаться собрался, но, видя, что я на самом деле расстроен, быстро включается в разговор.       — Олесь, мы немного… застряли, и я хочу знать твоё мнение. В конце концов, ты будешь ответственна за… следы, — собравшись с силами и мыслями, начинаю я.       — Так.       — Мы с Мартом перенапряжены, и, похоже, накал страстей между героями будет отличаться от задуманного по сюжету. У нас не получается работать чисто.       Удивлённо поджав губы, Олеся смотрит во все глаза. Выражение лица внезапно снимает с неё лет десять сразу.       — Я знала. Ну, предполагала. Более того, я старалась выстроить образы героев, опираясь на слепки по Юджину и Оскару. Те образы, которые были… излишне яркими, но хорошо записались.       Что-то внутри меня сжимается, будто от холода.       — Что ты имеешь в виду?       — То, что примеси ничего не испортят, а скорее улучшат. Я взялась за это, потому что хочу увидеть результат вашей химии, а не только один отыгрыш. В этом же интерес всех остальных. Вы своего рода экспериментальная конструкция, основанная на наблюдениях и желаниях подписчиков. Мы ведь раньше так не делали.       «Экспериментальная конструкция», хах.       — То есть ты не против того, что мы выполняем свою работу плохо?       — Нет, я за. Все за.       Мне не остаётся ничего другого, кроме как натянуть на лицо кривую улыбку.       — У вас возникли сложности? — проницательно спрашивает она.       — Не назвал бы это сложностями. Если ты говоришь, что ничего страшного, если мы отступаем от основ марионетки… то всё в порядке.       Она кивает.       — Всё в порядке. Я бы скорее удивилась, как раз если бы всё шло по обычному сценарию.       От Олеси я ухожу дезориентированный и оглушённый, будто получил разряд дефибриллятором без всякой на то необходимости. Теперь понятно, в чём подвох «мелким шрифтом» нашего контракта.       Нас затянули в эксперимент, и для всех причастных он идёт по плану.       Для всех, кроме нас.

* * *

      День оказывается проёбан, но на самом деле оно и к лучшему. Вряд ли мы смогли бы нормально работать после такого разговора.       Хотя день передышки не решил ровным счётом ничего: его словно и не было, когда я вижу Марта на первом этаже в фойе.       Он тоже явно шугается моего появления. Но не сбегает, не отворачивается и не морозится. Решительно подходит ближе.       А я пялюсь. Потому что Март прекрасен. Ему слишком к лицу бунтарско пацанский стиль. Куртка хаки с карманами, бестолковая лохматость, дырки в джинсах, наверное, никогда не выйдут из моды.       — Ян, — миролюбиво начинает он, и мне почему-то кажется, что следом должно прозвучать нечто обидное или провокационное. Что-то в его духе. Но нет. — Эм… прости за то, что вчера я повёл себя как мудак.       Набрав воздуха, чтобы психануть, я вынужден перенести на более подходящее время своё «выводы я уже сделал».       — Да… ничего. Ты не обязан постоянно со мной сюсюкаться.       Март реагирует как-то странно — несмотря на то, что при виде меня он не сбежал, всё равно смотрит не прямо и уверенно, как раньше, а урывками. Бегло скользит и тут же отводит взгляд.       — То, что сказал… ты серьёзно?       — Насчёт переспать?       Честно признаться, мне требуются все ментальные, моральные, физические и магические силы, чтобы держать рожу кирпичной, позу расслабленной, а голос невозмутимым. Притворяться, что пьёшь подавители — это какая-то вечная внутренняя истерика, которую приходится засовывать поглубже в сознание или в другие, более тёмные и грязные места.       — Угу.       Внезапно проходную пересекает стайка дизайнеров персонажей, и разговор экстренно сворачивается во избежание лишнего внимания.       — Давай не здесь… — бросаю я.       И иду. Иду, словно на казнь, вслушиваясь в неспешные, тихие шаги палача за спиной.       Вот надо было мне, человеку впечатлительному и переживающему, выбрать профессию, где рабочий процесс состоит буквально из впечатлений и переживаний?       — Поговорим начистоту, — вздыхаю я, едва мы оказываемся подальше от любопытных ушей. — Твои эмоции выходят из-под контроля?       — Да.       Отрывистое спокойное согласие Марту очень несвойственно. В целом, даже его нейтральный тон сообщает предостаточно.       — Мои тоже. — Сложив руки на груди, я прислоняюсь к прохладной стене возле окна. — У меня есть теория. В реальности наши впечатления относительно друг друга были необычными, чем и выделялись. Мы оба наслаждались этим глупым недоконфликтом. А потом глубокое погружение стимулировало эти эмоции. И получилось то, что получилось.       — Я вчера читал исследования… почему подавители могут не давать результата. Там говорилось, что когда люди общаются в реальности, они постоянно получают гормональные подкрепления того, что вот эти отношения мне нужны, а эти — нет. Это самый древний алгоритм формирования полезного социального поведения. Чтобы подавители действовали как надо, необходимо свести к минимуму контакт с объектом. Но я всегда принимал таблетки во время работы с кем-то, и всё получалось, несмотря на то, что мы виделись постоянно.       Голос Марта звучит непривычно серьёзно и взвешенно — я аж заслушиваюсь.       — О чём это говорит?       — О том, что ты прав, между нами была химия с самого начала. Не так важно, что именно её вызывало. Я и представить не мог, что наша совместная работа может так на неё повлиять.       — Гормоны пошли вразнос, и корректировка тоже уже не справляется, — киваю я. — Поэтому и предложил то, что предложил. Банальное «клин клином». Важное условие — нам надо сделать это так, чтобы ни тебе, ни мне не понравилось. Не закладывать смыслы, значения. Не придавать ценность.       Март сглатывает. Молчит, трёт ладонь о ладонь.       — Как ты себе это представляешь?       — Пока не знаю. Но чем мы сильнее попадаем под проклятие предвкушения, тем тяжелее становится работать. Я уже надумал себе какой-то хуйни, хоть и понимаю, что она не соответствует реальности, но всё равно, мозги как будто гнут свою линию, хочу я или нет…       — Какой хуйни?       Я вздыхаю и подхожу к нему, сажусь рядом.       — Типа, что между нами нечто большее. Что мы могли бы быть… счастливы? — я говорю это так честно, насколько могу. — Не знаю, когда оно началось. Но это какие-то мои неконтролируемые иллюзии. Но дело в том, что я не имею привычки витать в облаках. Это не моё. А значит, это влияние погружений.       Прежде чем ответить, он несколько раз прокручивает на пальце кольцо. Красивое — тёмное, лаконичное, гладкое.       — Я тоже такой привычки раньше не имел.       — Ещё я говорил с Камеренской. Сказал, что у нас не получается играть чисто. Но она, оказывается, и выстраивала образы героев, полностью опираясь на наши эмоции по Юджину и Оскару. На косяки, а не просто на слепки. И все ждут от нас затупов, а не идеального отыгрыша Хенху и Сельдриана. Это их... «эксперимент». Мы подопытные крысы, Март.       Он задумчиво трёт губы пальцами. А я зачем-то за этим наблюдаю. Не могу не.       — Хорошо. Ладно. Допустим, мы настолько ебанулись, что пойдём и осознанно расхуярим наши отношения… надо обсудить, что именно нам не нравится. Тебе вот, например. Что?       Голос потрясающе растерянный.       — Ну… эм… наверное грубость? Оскорбления. Боль.       — Ян. — Уголки его губ начинают дрожать, но на меня он не может даже посмотреть. — Всё это и так в наших отношениях присутствует… кроме боли, разве что. И что-то я не вижу, чтобы оно работало.       Всё. Собрался. Переключился. Наконец-то.       — Ты вечером свободен? — уточняю я.       Март хмыкает, поджимает губы.       — Теперь, видимо, нет.       — Чем быстрее мы избавимся от предвкушения, тем лучше. Потому что я не горю желанием становиться лабораторной мышью. И ты, я думаю, тоже.       Я встаю настолько беззаботный и азартный, что это проявляется даже в движениях. Тяжесть с души сброшена. Мяч на другой стороне футбольного поля. Решение есть, оно принято, больше не надо сомневаться и нервничать.       Сам сказал про «что угодно». За язык никто не тянул.       И в тот момент он прекрасно знал, что заказы могут быть не самыми комфортными или понятными. В конце концов — мой конёк — долбанные приключения.       На удивление после этого странного разговора, рабочий день продолжается нормально. Март собран, спокоен. С Фокси приветлив, с Димой по обыкновению весел. Со мной — подчёркнуто вежлив. Его психологические закидоны становятся читаемы намного лучше, чем раньше.       Март терпеть не может быть в чём-то не идеальным. Он должен быть лучшим, первым, и единственное препятствие, возникшее перед ним на пути к заветному месту в ТОПе — моя бестолковая персона.       На самом деле только одно состояние может выбить его из седла — это неуверенность, непонимание. И стоит только нарисоваться какой-никакой определённости, как внутренняя пружина разжимается.       И вот, он снова на коне. Как Хенху, проверяющий свои пределы влияния. Лишь бы точно знать, где заканчивается его власть и начинается власть настоящего правителя.       Мы записываем целых шесть сцен. Эмоциональных, подвижных и ярких, и всё впервые с начала работы проходит безупречно. Никто никуда не проваливается, не шатается на детском стульчике трещащей психики. Наши герои к седьмой и восьмой серии преодолевают этап перерождения. И мы тоже.       Чувства начинают обретать черты, в которых так остро проявляется и наша реальная трагедия. Сельдриан вспоминает детали своего прошлого, но теперь ему не хочется безыдейно мстить. Ведь появились новые эмоции и чувства.       И тяга к тому, что нельзя ворошить ради воплощения самой важной цели... но иначе никак.       По всем канонам историй, где человек борется с внутренним запретом, с этого момента должно начинаться активное сопротивление. Я видел это много раз, в разных местах — в книгах, в сериалах и нейрофильмах…       И именно это ведёт нас по выверенному, грамотно сплетённому сценарию Олеси, и именно этого нет в моём сценарии. Никакого красивого падения, противостояния и отчаяния, кинематографичных жестов не будет.       Вечером Март ждёт меня на первом этаже. Стоит остаться наедине, как между нами повисает сложная атмосфера — одновременно доверительная и жуткая, словно мы собрались закапывать чей-то труп.       Впрочем, недалеко от истины. Закопать предвкушение. И любые возможности.       Если назрел шаблон, то я собираюсь разбивать его с привычным мне идиотским усердием.       — Чего такой мрачный? — Отправив запрос на такси, я прокручиваюсь на пяточках, как дурочка из романтического мультика про первую любовь. — Не любишь секс на первом свидании?       — Это не первое свидание, — хмыкает Март. — Да и вообще не оно.       — А как назвать такую встречу?       — «Проспорил другу свою девственность»?       — Ой, ты не девственник.       — Я про тебя.       — А…       Минут пять мы ждём такси. Неловкость висит дамокловым мечом, но это хорошо. Наша самая главная задача: нагенерировать как можно больше плохих ощущений и воспоминаний.       В машине Март утыкается сначала в телефон, а потом в окно. Шутки застревают у меня в горле, но опять же, всё идет по плану. Даже колюще-режущее чувство неправильности в тему.       Поначалу я правда восторгаюсь своей гениальной задумкой.       Пока не приходит совсем другая эмоция.       Это ведь и впрямь действенный путь разрушить отношения. Хотя я до сих пор не понимаю, что именно нас всё это время связывало. То ли дружба, то ли гусиная игра, в которой мы увязли, как в болоте.       Чего я хочу добиться? Сделать Марта не таким особенным? Не таким важным?       Это всё, что нам обоим нужно?..       Его терпение кончается в лифте.       — Ян. Ты правда…       — Я правда, — отрезаю я. — Тебя никто не заставлял обещать мне «что угодно».       — Если бы я знал, что ты решишь об меня убиться, я бы сказал «что угодно, кроме этого».       — Джинни, желания не всегда приятно выполнять, а лампа у меня в руках.       Со второй попытки распахнув перед ним дверь, я умудряюсь язвительно улыбнуться. Хотя на самом деле колени как-то резко и неожиданно слабеют.       В моё холостяцкое жилище Март просачивается, как дикий кот. Не подставляет спину, ступает осторожно, озирается, принюхивается. Непривычное поведение, учитывая, насколько часто я видел, как он заваливается в самые разные помещения.       Медленно снимает ботинки. Зато куртку — быстро.       — Я руки помыть, — говорит.       — И член не забудь, — рублю я.       А в награду получаю Взгляд до краёв наполненный грандиозным бешенством. По-настоящему заёбанный, без единого грамма фальши. И, наверное, поэтому совершенно потрясающий.       Мы расходимся, как бойцы на ринге, каждый в свой угол, чтобы перевести дух и настроиться на следующий раунд. Руки я мою на кухне. А потом сливаюсь в зал, где стоит комп и шкаф с одеждой.       Нервы натурально сдают, но отступление как вариант не рассматривается.       Март возвращается обратно спустя самые долгие три минуты в моей жизни.       — Неплохой у тебя домик.       Хочется сказать — он не мой. Точнее, нет, мой, конечно, но всё здесь придумывала и обставляла мама. Кроме стола с компом. А если её здесь больше здесь нет и никогда не будет, стало быть, домик всё-таки мой.       — Ян, давай кое-что проясним. — Ух ты, на этот раз Март не влетает в моё электромагнитное поле, как истребитель. Он трогательно осторожен. Примерно, как ветеринар с перепуганным шпицем, забившимся в угол.       Я хоть и не шпиц, но чувствую себя именно так. Как маленькая, но очень злая собака, которой надо поставить укол. Кожаной иглой.       — Секса с парнями у тебя не было. Интереса к жанру тоже. Верно?       — То есть ты собираешься начать с секс просвета?       — С секс заката, — шипит он. — Ответь нормально.       — Март, это не имеет никакого значения.       Наконец, набравшись смелости, я делаю то, что обычно лежит на его плечах — рассекаю пространство и время.       — Просто представь, что мы в идиллии, и ты грёбанный придурок, который хочет, не знаю, унизить? Поиздеваться? Что ты тот самый долбозвон из мужской раздевалки… натяни ниточки.       Стена. Стена очень кстати оказывается рядом. Как третий классический участник наших бесконечных баталий.       И внезапно повторять не приходится. Ловко схватив в воздухе моё запястье, Март уверенно заламывает его. Разворачивает к себе спиной. Рука сильная и крепкая, чуть влажная после ванной, а грудная клетка неизменно жёсткая, именно такая, какой я её запомнил, когда впилился в нашу первую встречу.       Разница в росте даёт ему не просто какое-то там преимущество, а буквально целый вагон дополнительных опций. Потому что даже от такой ерунды я повисаю, как тряпочка.       А потом нервно выдыхаю сквозь зубы. На лицо словно плеснули кипяток — ощущается как-то слишком остро. Каждое место, где мы соприкасаемся. Ткань его толстовки где-то с моей спиной, близость тела, голос, пальцы. Хватает, чтобы полностью окосеть и потеряться в пространстве.       Второй рукой Март обхватывает меня в районе бедёр и просто слегка прижимает к себе.       Ничего такого. Вообще ничего — на нас несколько слоёв одежды, все дела. Но испуг скрыть не получается. Ничуть.       Хватка резко исчезает. Я утыкаюсь лбом в стену. И дышу, пока могу.       Мне очень, очень надо подышать.       — Твою мать, Ян… — глухо раздаётся позади. — Я так не могу.       Повернувшись, словно робот, я пытаюсь сказать, что тоже. Я тоже так не могу, я придурок, и мне хреново даже от того, что мы друг другу не улыбаемся.       Но не получается — я вдруг встречаюсь с ним взглядом.       А у него лицо такое…       Растерянное. Уязвимое. Открытое. Невероятно притягательное. Такого я ни разу не видел — будто… я ударил кулаком куда-то в самое чувствительное место. Хотя нет, не кулаком даже, а чем-то острым.       Судя по ломкому смешку выражение моей рожи ничуть не лучше.       — Ну ты нашёл… нашёл, чем пробить…       — Прости, — торопливо перебиваю я. — Прости, Март. Это была… просто чушь. Я… не думал…       — Да уж, думать тебе вредно, — пытаясь улыбнуться, хрипит он.       Я закрываю глаза, надеясь, что хотя бы темнота поможет прогнать из головы образ проигравшего Марта.       Теперь, когда я всё-таки смог его одолеть, не могу сказать, что сильно рад.       Но в реальность меня возвращает вовсе не тоскливое сожаление об очередной тупости. А привычная… нависающая тень.       Никаких предупреждений. Никаких белых флагов.       Он кладёт руку на мою щёку и просто рывком прижимается губами к губам. Это тёплое, осторожное прикосновение, чёрт побери, не имеет ничего общего с «долбозвоном из мужской раздевалки». Хотя и пытается маскироваться на первых порах, когда Март запускает обе загребущие мне в волосы.       Наверное, ощущение чем-то похоже на бесконтрольный разгон на мотоцикле. Полный вперёд, острый страх, но куда сильнее и ярче — отупелый восторг.       Ничего общего с идиллией. Вот нихуяшеньки.       — Сука, — делится впечатлениями Март. И…       Вторым заходом таранит уже языком. Вовлекает как нефиг делать, словно миллион раз целовал вот так, притиснув к себе, не давая шелохнуться и погружая в свой размеренный львиный темп.       Я хренею. Других эмоций почти нет. Ощущение невероятное — сосаться с тем, кого... хочешь. Горит всё. Лицо, тело и душа. В грудной клетке птичка натурально захлебнулась.       Слегка колотит, слегка шатает. Очень сильно интригует.       Кстати, у меня есть две новости. Обе твердые.       Точнее, два вопроса.       Вставшие весьма остро.       Выясняется это путём беглого соприкосновения бёдер, от которого подкидывает на месте, как от внезапного громкого хлопка.       И, самое смешное, что Марта долбит по мозгам тоже, с той же интенсивностью — почувствовав мой член бёдрами, он отскакивает упруго, резво, как солдат, разбуженный по свистку. Два шага назад, руки вверх.       Так мы и стоим. Дышим.       — Март. — Я первым вспоминаю, что у нас есть имена. — Блядь…       — Ты, — отвечает он.       И я, честно, без понятия, что должен содержать этот потрясающий тарантиновский диалог.