Культ предвкушения

      — Знаешь… мне кажется… твой план немножечко не рабочий, Ян.       «Немножечко». Он говорит «немножечко».       — Не похоже, что тебе не нравится. Или мне. Хоть кому-то из нас.       Каждое слово Март чеканит, будто мы на политических дебатах. Аргументы точно в цель, голосуйте за лучшего…       — Ты отступил от сценария.       — Ага. — Наконец, он опускает руки. И облизывается.       Облизывается!       Пауза тянется, тянется и тянется, как битум для крыши. Голова тяжелеет, словно я только что проснулся с похмелья, хотя вообще-то не надирался уже кучу лет.       — Надо теперь как-то с этим разбираться, да? — Он осторожно заглядывает мне в глаза.       — Похоже на то.       — Прости. Я... правда не могу.       — И ты прости. Я не хочу, чтобы ты… делал что-то настолько противное.       — Не пойми неправильно, мне не противно делать что-либо с тобой. Это не то слово. Совсем.       — Тогда?..       Март складывает руки на груди и делает смешной выдох, надувая щёки.       — Я не могу играть злодея, если это не та самая игра, к которой оба готовы. Очевидно, что ты не готов.       Ой, а вот это зря. Зря… зря-зря-зря. Блядь, ну ведь почти вырулили к человеческому разговору!       — Это я-то не готов?       — Ты. — Тёмная бровь зло дёргается. — Ты даже не понимаешь, насколько потерянно выглядишь. Поэтому давай успокоимся. Успокоимся и поговорим.       — Ты только что поцеловал меня.       Март трёт лицо ладонями. Табло загорается очень деликатно, лёгким таким, симпатичным румянцем.       — Угу. Поцеловал. И было приятно.       — Да что ты.       — Тебе нет?       Хватанув воздух ртом, как рыбка, выброшенная на берег, я бессильно сползаю по стеночке.       Мы обречены.       — И мне.       Закрывшись руками и спрятав лицо в коленях, я остаюсь сидеть на полу. Спустя минуту Март тихонько приземляется рядом. Картина маслом. Или картина слезами. Хорошо хоть не картина спермой…       Хотя, если мы продолжим в том же духе, до рисования узоров спермой недалеко.       — Ян.       — М?       — Ты мне нравишься.       А вот это дивное заявление вообще не по расписанию, не по сценарию и не по плану. Я даже вылезаю из ракушки, словно охреневшая улитка.       — Как человек, как актер. Нравишься, — продолжает он. — Я не думал, что потеряю контроль. И я не хочу, чтобы ты считал, что всё напрасно. Или сожалел, что согласился. Мне жаль.       — Я… я не знаю… что сказать.       — Отвечать не обязательно. Мы не играем в тяни-толкай, а пытаемся выяснить, как быть дальше.       — Я думал, это просто фантазия. Иллюзия. Если с разбегу удариться лицом о реальность, разбить это ощущение… сразу станет легче. Обычно со мной работало.       — Раньше у меня тоже всегда всё получалось.       Мы нервно переглядываемся.       Март сейчас странный — вроде привычный завистливый дурак с приятной моськой, и в то же время незнакомый и непонятный человек, у которого происходит серьёзный кризис и переоценка ценностей. Новый какой-то слой под знакомым и изученным, комедийным. Притом жанрово — совсем другой.       Чем-то похоже на корректировочное «всё это был лишь сон из красок и эмоций». Если бы после работы над картиной пляжем и песочком ты, расслабленный и довольный, выходил из мастерской прямиком на улицу, чтобы напороться на маньяка из хоррора.       — Извини, что устроил всё это, — вздыхаю я. — Я придумаю что-нибудь другое. Ну, просьбу. Другую.       — Ну… — Неожиданно взгляд становится ещё темнее, чем обычно, хотя я с каждым новым оттенком мрака пытаюсь поставить печать, что дальше некуда. — Может, это и впрямь решение.       — А?..       — Можно… я поцелую тебя ещё раз?       Уверен, мой вид сейчас зверски нелепый — я буквально теряю контроль над всеми мышцами лица.       — Нет.       Наступает тишина.       Март позволяет себе горько дёрнуть уголком губ, на удивление смиренно принимая подобный неприятный ответ. Моё сердце бестолково ухает от его незатейливой реакции. Честной, спокойной, слегка растерянной.       Тем веселее разворачивать локомотив обратно:       — Моя очередь.       Я жду раздражения или очередной колкости. Но на его лице внезапно, не сценарно — облегчение.       — Ты что, в поликлинике? — низкий голос даёт истеричного петуха.       Только после этого я вдруг осознаю. Понимаю.       Вижу.       Что он взволнован ничуть не меньше моего.       — Мне только спросить…       Слегка развернувшись, для начала я незатейливо касаюсь его челюсти кончиками чуть дрожащих пальцев. Напряжённый до лёгкого треска, Март тихо выдыхает через нос. Но взгляд не отводит. Чем лишь подстёгивает.       Правда, на этот раз я стараюсь убрать, сгладить отчаяние, сквозившее в его недавнем порыве. Это не прыжки с парашютом — хоть и адреналину накидывает не меньше.       Я не тороплюсь, позволяя нам обоим разобраться, а точно ли оно надо. Даю полноценный, минутный шанс провернуть фарш обратно. Но увы, попыток к бегству никто не предпринимает.       У Марта мягкие, тёплые губы. Но дело вообще-то не в них. Губы всех людей как правило не бывают колючими или жёсткими. Дело в том, к кому они крепятся и как они двигаются, если ты даёшь ход намерению попробовать на вкус — стоит признать, в этом плане Март намного точнее и увереннее, чем я. Он подстраивается, держит внимание на поцелуе, делая его каким-то… правильным, а не сумбурным или нелепо-неловким. Будто поправляет даже, мол, смотри, вот так… Здорово же?       Ощущения запускают в голове новые, спящие зоны. И что немаловажно — сердце опять разгоняется, как мотор, не от испуга.       Это волнительнее, чем что-либо, что случалось со мной раньше при взаимодействии с другим человеком, и не только потому, что «по ту сторону» парень.       Просто с Мартом всё какое-то другое. Хочется… больше. Проверить, перегнуть палку. Тянет чувствовать. Тело однозначно реагирует на каждый жест набором глупостей — волнением, мурашками, теплом в животе и чем-то неконтролируемым в движениях. Чем-то только нашим, никак не связанным с записью, марионетками и сценарием на невидимом слое.       Взгляд с пристальной осторожностью обжигает в разы сильнее, потому что я ловлю его случайно, а не по плану сцены. Сразу после этого вступает движение языка, по самой кромке губ, будто приглашение. Последовательно и искренне, как в очередном споре. Опасения исчезают, притом любые, ведь это Март — что-то во мне доверяет ему всецело.       Если бы меня попросили взять с собой кого-то, кто будет держать мою стропу на горной вершине, страховать, чтобы я не разбился насмерть, я бы без колебаний выбрал его. Даже не осознавая, не понимая, когда именно он занял настолько важное место и почему.       Постепенно я перестаю замечать, как меняю положение, переношу вес и оказываюсь ближе, целиком опираясь на его плечи. Он поддерживает — слегка, и уже по крайней мере без паники.       Проклятие предвкушения — один, мы — минус один…       — Ян… — Март с отчаянием выдыхает мне куда-то в висок. — Мы же потом пожалеем об этом?       — Не знаю. — Я утыкаюсь в его ключицу, чтобы не смотреть в глаза, только это ни черта не помогает. Здесь пахнет особенно ярко — блядским парфюмом, Мартом и теплом тела. — Что ты имел в виду? «Это и впрямь решение»?       — Просто…       Он замолкает.       Спасибо, теперь я могу послушать поверхностное, неглубокое дыхание болвана, полностью сбитого с толку.       — Мы не можем вернуть как было. Мы не можем отказаться от проекта. Мы не можем просто оттолкнуть друг друга и не можем не отталкивать... если мы продолжим, это закончится именно так, как заканчивается любая игра с чувствами. Сама игра проиграть не может. Только игроки.       — То есть… — Я вынужденно выпрямляюсь. Кстати, несмотря на то, что наши лица в нескольких сантиметрах, это привычно настолько, что даже немного ужасает, типа, а как давно мы таращимся друг на друга в упор и на людях, и без людей? — Ты хочешь сказать, мы по любому в проигрыше?       — Тогда зачем разрушать? — о, звучит так иронично. — Ян, миллионы людей увидят и почувствуют то, что мы пытаемся спрятать друг от друга. Это глупо.       — Мы тупые. — Я пожимаю плечами. — И именно поэтому я не понимаю, к чему ты кло...       — К честности.       — Это разве не опасно?       — У нас не получается сотрудничать безопасно.       И лицо такое блядски мученическое. Как же он меня достал.       В самом прямом смысле тоже — наблюдая за реакцией, Март внезапно запускает руку мне под одежду. Проникает под футболку, касается кожи спины. Наглость несусветная, и хочется чем-то ответить, так что я наконец-то даю волю очень, очень давнему желанию и сжимаю его тёмные волосы в кулаке.       Что и следовало ожидать, они приятные на ощупь. Чего не следовало — Март жмурится с наслаждением, словно кот, которого почесали под шеей. А я опять чувствую себя проигравшим, потому что мне нравится его реакция и эта непонятная круговая болтовня по типу «я не буду первым, кто скажет это вслух».       А куда мы теперь с гейской подводной лодки?..       Когда я наконец расслабляю ладонь, Март срывается. Накатывает на меня, как цунами. Опрокидывает на пол.       — Я не хочу делать тебе больно, пугать или мучать, — лихорадочный шепот льётся сверху, пока я пытаюсь вспомнить, где находится дурацкая панель управления телом. — Поэтому давай сделаем всё по-человечески, а дальше как-нибудь разберёмся.       — С-сейчас?       Он улыбается.       — Смеешься? Конечно нет. Ты выглядишь так, будто тебя домогается демон из сонного паралича.       — Психосоциальный хоррор, — прикрыв глаза, со стоном откликаюсь я. — Я просто хотел заработать денег, а заработал бессонницу и боль в пояснице…       Он вдруг смеётся, наклоняется ниже. И уверенно так располагается между моих ног, будто пристраивает тачку в гараже. Самую малость похоже на то, как Хенху поступил с Сельдрианом в идиллии, прежде чем запустить лапы ему в штаны.       Во мне вспыхивает маленькая искорка злой надежды... может, всё-таки, наши эмоции лишь зеркалятся? И нет никакой тяги. Ничего этого нет. Это сон.       — Ян, у тебя стоит, — доверительно сообщает Март. — Нравятся демоны?       — Если у тебя нет, то слезь с меня, — хриплю я, прекрасно чувствуя, что в его штанах оформился не меньший интерес к тому, что я наконец-то лежу лапками кверху.       Господи, а…       Почему-то мне не хочется на него злиться, как раньше. Не получается. Получается только по-идиотски краснеть, так что я закрываю лицо руками, разочаровавшись в себе окончательно.       — Ты такой «я с тебя и секс могу стребовать», — продолжает выговариваться этот индюк. — Ты вообще понимал, что несёшь?       — Понимал… я понимал.       Март плавно убирает мою руку. Движение мягкое, а хватка железная — и так во всём.       — Вот, что меня мучает, — он деревенеет, кинематографично зажав меня в положении из первой главы справочника базовых фантазий. — Я хочу знать. Знать точно, потому что меня бесит эта мысль, и она кажется мне источником проблем.       Я сглатываю.       — Ты ни разу не занимался любовью? Я правильно понял? Только сексом. Напряжение снять…       Смотрит, сука…       — И что?       — А то, балда, что это очень разные вещи. — А всё, бежать больше некуда.       В таком положении как сейчас, я могу только беспомощно пялиться на него и хмурить брови. Несмотря на тренировки, Март сильнее меня физически раз в десять, так что будь он тем самым дебилом из раздевалки, я ушёл бы с порванной жопой.       Но это Март. Он может мне жопу только зашить.       Хотя, погодите, моё оружие — это язык.       — Любовью?       Одного слова хватает, чтобы Март резко выпал из режима активного захвата базы. Отпустив меня, он отстраняется. А потом ложится рядом, прямо на пол и стонет, как подстреленный олень.       — Как жестоко.       Какое-то время мы просто молчим и смотрим в потолок. На потолке нет ничего интересного.       — Поверить не могу, что ты правда не видишь разницы, — тихо говорит Март.       — Напиши об этом докторскую диссертацию, — язвлю я. — «Янчик Лихеев никогда не любил по-настоящему, и это источник всех мировых проблем».       — Может, это история о нас обоих. — Он фыркает.       Тему хочется перевести — так что я решаю его повеселить. Или себя. Или нас обоих.       — Куда ты недавно ходил в рубашке?       — На свидание. Которое сорвалось. Из-за тебя.       — Из-за меня?       — Хенху поцеловал Сельдриана, и это было всё, о чём я мог думать в тот день.       Я сажусь. Знакомо.       — И ты ждёшь те мощные гипоаллергенные подавители.       — Я… — Он глубоко вздыхает. Грудная клетка опадает, примагничивая взгляд. — Не уверен, что они помогут. Я так понимаю, тебе тоже не помогли.       — Март, сказать по правде…       Молчать об этом больше нет смысла, раз уж дело обрело вот-новый-поворот.       — Я… прости. Прости, но я их и не пил.       Он тоже садится. Я чувствую, что атмосфера меняется, но внезапно источник злости не там, где я ожидаю его увидеть.       — Совсем?       — У меня аллергия на подавители.       Март рассеянно сжимает переносицу.       — То есть ты врал, что пьёшь.       — Да.       — Почему сразу не сказал?       — Думал, ты будешь злиться. Фокси предупреждала, что ты против работы без химического прикрытия.       — Фокси, значит… — Повесив голову, он раздражённо трёт затылок. — Тебе стоило спросить у меня. И, пожалуйста, впредь спрашивай сначала у меня.       — Разве она не права?       — По-твоему, я настолько мудак, чтобы выставить ультиматум, даже зная, что у моего партнёра по работе аллергия?       Оу. Оу...       — Да и... кроме того, наш случай не самый обычный. Как ты сказал, я уже рискнул чистотой марионеток.       Не самый обычный. Не. Самый. Обычный.       — Это было в самом начале. Она тоже не знала, что будет настолько... такой пиздец.       — Ты поэтому решил корректировку делать с Тобиасом?       Понять не могу, нравится мне такой прямолинейный Март или пугает до чёртиков.       — Да дался тебе этот Тобиас!       — Вы с ним довольно близки.       — Стой… стой, погоди-ка. Ты серьёзно?       Март косится на меня, словно нашкодивший кот, с весёлыми искрами во взгляде. Но голос всё ещё злой:       — Я похож на стендапера?       — Ты ревнуешь. К Тобиасу. Меня?       — Тебя. К Тобиасу. И это удивляет меня не меньше, поверь.       Он опять вешает голову. Эпично так. С тем же неповторимым чувственным наполнением.       — Наверное… я думаю… возможно ты тоже мне вроде как не безразличен, — шепчу я. — Как раз корректировка дала понять.       — Что ты тогда чувствовал на самом деле?       — Будто завёл отношения с человеком на стороне, чтобы забыть кого поважнее. Мерзкое чувство.       — Значит, мы приходим к тому, что у нас вроде как взаимно-неконтролируемое идиотски-провокационное притяжение с оттенками неповторимой кукловодческой горечи, — подытоживает он.       — Можно сказать и так.       — Хорошо, что мы поговорили. — Он поднимается. — Впереди самые сложные серии, нам надо постараться и полностью включиться в работу. То есть использовать момент.       — Заложить эти метания в нейросериал?       — Угу. Хотя бы куда-то, блядь.       Он отчаливает в коридор. Я встаю следом, еле-еле держась на ногах.       Это всё взаправду?       Я притащил Марта к себе домой со словами «отсыпь мне секса», и в итоге мы признались друг другу в том, что если начать сыпать секс, то из мешка может высыпаться ещё и любовь.       Пиздец, конечно.       Нацепив обувь, Март резво залетает в свою куртку. Поправляет её, вздыхает. Затем внезапно очень жёстко дёргает меня к себе за ворот футболки. Да где он всего этого понабрался...       Ах да.       — Ян, уведомляю авторитетно, если ты продолжишь в том же духе, я тебя трахну. Во мне осталось на самом деле не так уж много терпения и доброты. Поэтому, пожалуйста, подумай хорошенько, чего ты, блядь, нахрен, хочешь и стоит ли звать меня в гости снова.       — Это угроза? — Я не могу удержаться от слабой истощённой улыбки.       Нашёл чем пугать. Дитё.       — Напутствие. Выбери другое желание, или в следующий раз, оказавшись у тебя дома, я не буду таким хорошим и приличным человеком.       Он зло натягивает шапку, смотрит на меня из-под её края, как на врага.       — Ты не хороший и не приличный, Март. Так что вали уже.       Посмеиваясь, я открываю ему дверь. Задерживаюсь только, чтобы бегло приобнять, как будто у нас это в порядке вещей… прощаться объятиями. Он отвечает тем же — со вздохом мученика.       Подытоживает:       — Пиздец.       И сбегает.       Как я в последнее время.       Стремглав уносится по лестнице.       Стало быть, с кем поведёшься.

* * *

      Если я скажу, что спал глубоким беспробудным сном, мне кто-нибудь поверит?       Думаю нет, ведь это настолько очевидная ложь, что даже думать её наедине с собой как-то неловко.       Что ж, я почти не спал. Почему? Потому что изучал пидорский лор.       Раз уж мне гипотетически придётся как-то в это дело серьёзно вливаться, значит, надо быть во всеоружии. Знать хотя бы, кто куда кому и зачем, что можно, что нельзя, и базовые правила безопасности.       Заодно я посмотрел порно. Не нейросериальное, где приукрашено и бантики. А классическое.       Где и тонких мальчиков ебут, и где больших жопастых качков, и с кляпами-верёвками, и на белых простынях с долгим отсосом. Заусенцы были сгрызены, последняя еда в доме съедена, и да, я точил тефтели, наблюдая как какой-то твинк давится членом, и что вы мне сделаете?       Облучение Мартом как-то странно повлияло на мозг — я ведь не испытывал никогда сильного интереса к всему вот этому, как и неприязни. Оно просто было где-то за бортом судна. Вроде далёкого острова с шапкой из гигантской радуги.       На лесби, да, смотрел. И не только смотрел. А почему к острову не приближался, потому что думал, что ничего интересного там не найду.       Ну что ж, немного ошибался. Нашёл.       Во-первых, мне откровенно понравился вайб подчинений. В этом плане у всех людей есть фетиши, и я не исключение. Даже начальникам нравится иногда побыть сучкой.       Во-вторых, есть что-то откровенно животное в мужицком взаимодействии. По отношению к себе я такого не хочу, но и Марта не могу представить агрессивным мачо с заряженным на шесть выстрелов хуем и лоснящимися масляными плечами. Так что всё в порядке.       У меня есть референсы на его поведение в марионетках — достаточно содержательные и запоминающиеся образы. Всё вот это приторное «малыш» и гони сюда свою дырку — не про него.       Характер примерно такой, что если он сказал «я тебя трахну», то именно это он и планирует сделать со всей творческой самоотдачей. Могу ли я представить себя трахнутым... скорее да, чем нет, но белых пятен слишком много. Для того и нужны исследования.       Анальный секс был для меня чем-то вроде мейнстримной экзотики. Многим нравится, нравилось и мне. Думал ли я, что однажды столкнусь с необходимостью разобраться в нюансах, чтобы от моего бэкдора не остались рваные лохмотья — определённо нет.       От некоторых видео вообще мороз бежит по коже. Одно конкретное даже заставило себя выключить. Там актив был... высокий, длинноногий и брюнет.       В общем, на работу я прихожу с синяками под глазами и глубоко потерянный, чем сразу же собираю сочувствующие взгляды почётных офисных жаворонков.       Доза живительного бальзама слегка выводит из плоского эмоционального штопора, но ненадолго, потому что нежданно-негаданно на пороге возникает Март собственной персоной. В такое раннее время его никто не ждал, особенно я, так что реакция выходит искренняя. Я теряюсь, покрываюсь румянцем и хлопаю глазами, словно лемур в зоопарке, которого в процессе прыжка с ветки на ветку ослепили фотовспышкой.       — Янчик! Утречко! — Зато ему, как всегда, всё нипочём.       Сегодня в меню белая футболка с серым кардиганом, облегающие брюки в тон и супермодные кеды. На шее кулон, который я видел уже кучу раз, один из его любимых — чё-то вроде оникса. Март как-то назвал его оберегом от хандры. Но на мой взгляд, это скорее магнит для девчонок.       И для парней, что уж говорить...       — Хуютречко, — эхом откликаюсь я. — Как ты посмел выспаться?       Оперевшись о дверной косяк, он кокетливо выставляет бедро.       — А я не выспался, но спасибо за комплимент.       Я отворачиваюсь. Вдох-выдох.       Он вчера поцеловал меня, да? Это ведь было, я не брежу, не галлюцинирую, не свихнулся? Этими самыми блядскими губами. Мои несчастные губы. Поцеловал.       Ну и потом я его тоже.       — А ты я, смотрю, ну... жив, — констатирует он, внезапно оказавшись рядом. — Я боялся, что ты либо откинешься, либо сбежишь из страны.       — От чего мне бежать, от твоей наглой рожи? — щурюсь я.       И краснею. Краснею, как семиклассница перед красивым мальчиком из десятого вэ.       В голове сразу воскресает весь каталог ночных бдений от самого греховного фильма к самому нежному, а главное, на первом плане вылезает тот, что я отключил, словив слишком глубокое погружение из-за длинных ног актива.       Длинные ноги актива стоят рядом, назойливо влезая в кадр периферии. Блин, а крутые у него кеды, ткань под серебро...       — Ян. — Март вдруг касается моего подбородка, заставляя поднять голову.       Пауза раскрывает крылья пролетающим степным орлом. Внезапно и на щеках Марта вспыхивают маленькие деликатные островки палева.       — Что ты делал всю ночь? — спрашивает он, резко отводя взгляд.       — Ничего... достойного.       Когда Март поворачивается снова, в глазах такое злоебучее понимание и ехидство, что моя рука почти вылетает кулаком куда-то вверх, предположительно в нос.       Это новый уровень противостояния. Мы оба понимаем, к чему идёт. Между нами тайна, и никто из окружающих не знает, насколько далеко тачку занесло.       И мы оба совершенно точно не собираемся проигрывать. Слишком высокие ставки сделаны, слишком много сил вложено, чтобы спасовать в конце.       Чтобы как-то отвлечься, я поправляю воротник своего чёрного плюшевого свитерка а-ля «нет, я не прячу засосы, вам показалось».       — Недостойно смотрел? Или недостойно читал?       Наигранно задумавшись, я стараюсь приглушить воровские интонации до интимных.       — Предвкушал.       Улыбка на губах Марта маленькая-маленькая, но при этом отравляюще хитрожопая. И я же вижу. Вижу — ему так любопытно, что вот-вот треснет по швам.       — Хочешь что-нибудь обсудить? Или спросить? Или уточнить?       — Может быть. Но сначала работа.       Проскользнув мимо, я выдыхаю от напряжения — всё тело в мурашках, сердце скачет в груди.       Когда я захожу в рабочий кабинет, Фокси на месте не оказывается. А жаль, сейчас мне не очень хочется оставаться с Мартом наедине.       Заебет же.       Усевшись напротив, он откидывается на кресло и взгляда не отводит, как будто знает, что сегодня его внимание — по-настоящему опасное заклинание.       — Ян, ты не сможешь избежать этого разговора.       — Я попытаюсь.       — А смысл? Всё равно я уже всё выяснил по твоему нелепому виду.       — Хуя себе у тебя дедукция, конечно.       Уголок его рта медленно взлетает выше.       — Я на самом деле даже рад, что мы думали и делали одинаково тупые вещи. Это кое о чём говорит.       — Мда?       — Угу.       Март расслабленно фыркает себе под нос.       — Пускай иногда мы кажемся очень разными, на самом деле это впечатление обманчивое, правда?       — К чему ты клонишь?       — Клоню? Я не клоню. Я склоняю. Тебя. К честному разговору. Ты ведь не из тех, кто избегает честных разговоров.       — Хорошо, ладно. Я смотрел порно. И читал. Об анальном сексе. Доволен?       Март без особого напряжения выдерживает мой взгляд, словно только этого и ждал. Затем медленно сглатывает.       — Ты в курсе что можно и без... проникновения обходиться?       — Спасибо, в курсе. Но читал я именно об анальном сексе, Март. Сексе в жопу. Прямо туда. Прямо в кишку! Понял?!       — Понял. — Он вдруг начинает смеяться. — Господи, Ян, ты окончательно сбрендил? Чем сильнее я тебя подкалываю, тем сильнее ты прокалываешься.       — Какие ещё детали тебя интересуют?!       — Почему ты так нервничаешь? — Он упирается локтями в колени, чуть наклоняется вперед. Следит за каждым моим движением. — Как будто боишься даже?       Это странно и неожиданно, но... да? Да. Я нервничаю и боюсь, в этом он прав как никогда. И отсутствие ответного выпада даёт понять, что стрела прилетела куда надо. Прямо в мишень, в десяточку, в яблочко.       Март встаёт, делает шаг ко мне, от чего я неожиданно даже для себя самого вжимаюсь в кресло. Но это, наверное, первый раз, когда он подходит, чтобы не нависать сверху, а наоборот... стать ниже.       А потому приседает на корточки, эпично щёлкая коленями.       — Ян... послушай меня, хорошо? И успокойся. Ты, кажется, опять забыл, что никто никого здесь в угол не загоняет и никаких решений прямо сейчас принимать не надо. Одно дело, когда мы дурачимся, и совсем другое — когда обсуждаем наши проблемы всерьёз.       Он вдруг протягивает мне руку открытой ладонью. Это немного напоминает тот раз, когда он набросился на меня с обнимашками, находясь под подавителями. Но сегодня, если я правильно понимаю, таблетки ничего уже не гасят и ни на что не влияют.       Медленно выдохнув, я протягиваю руку скорее из любопытства — что дальше?       Оказывается — ничего. Его пальцы тёплые и осторожные. Слегка сжимают мои.       — Если ты скажешь, что всё, что случилось, случилось по глупости и здесь мы остановимся, так и будет. Если скажешь, что хочешь... пробовать, я буду двигаться вместе с тобой. Не надо ничего предсказывать и представлять. Я ничего от тебя не требую.       Сказав это, он лишь пару коротких мгновений держит мою руку, а затем отпускает и внезапно садится не напротив, а рядом, справа.       — Иногда я могу вести себя импульсивно, это правда, и может показаться, что я готов сожрать тебя живьем, типа... — чуть тише говорит он. — Это потому что появилось много непривычных эмоций. Но ты неправильно считываешь моё отношение, если думаешь, что я буду переть как таран. Это вообще-то не про меня... хотя ты мог так подумать после... вчерашнего.       — Ты ничего не сделал, — напоминаю я.       — Мы с тобой оба понимаем, что с таких «ничего» и начинается пиздец, который потом приходится полжизни разгребать. Да и... ты как минимум испугался.       Я уставился в стену, нервно покусывая губу. Тепло от пальцев до сих пор горит на коже.       — Тебя что, мучает совесть? — Тон получается куда менее дружелюбный, чем весь разговор до этого.       — Я сам не знаю, что меня мучает. Но не думаю, что это совесть. Вчера я понял, что не хочу потерять то, что у нас уже есть. Между нами.       Его заявление прямо-таки обезоруживает. Или правильнее сказать обезвреживает.       — А что между нами?       — Не спрашивай, я без понятия.       Договорить ему не дает даже не щелчок, а самый настоящий треск. Треск двери. В логосепарационную буквально залетает Фокси.       Вся взъерошенная, будто за ней кто-то гнался. Или она за кем-то, например.       — Почему у вас двоих вечно такие лица, как будто я — третья лишняя? — выпаливает она вдруг.       — Ого, Фокс, — осуждающе выдаёт Март.       Я просто оскорблённо хмурюсь.       Рухнув в своё кресло, она прикрывает глаза, будто пытаясь помедитировать. Мы молчим.       — Прошу прощения, — наконец, говорит она. — Сегодня все как с цепи сорвались. Я целый час выслушивала бредни про этические границы эксплуатации кукловодов. И я так чертовски зла!       — А, это. — Март хмыкает. Походу, один я не в курсе.       — А о чём речь, можно уточнить?       — Запись первой постельной сцены инициировала некоторый спор, — говорит Март вместо Фокси, вдруг загоняя все эмоции куда-то под пять слоёв самоуверенности. — Отделы сцепились, как бойцовские собаки. Уровень воздействия на зрителя слишком жёсткий. Гендир считает, что это отличный способ поднять интерес к Н-тайл и удержать публику. Редакторы на его стороне, а сценаристы, наладчики и дизайнеры в бешенстве.       — Вы феномен, Ян, — со вздохом поясняет Фокси. — Обычно для интенсивных проектов был задействован только один высококлассный кукловод и один, скажем так, ведомый. Но вы оба проваливаетесь глубоко, транслируете эмоции ярко, ещё и настолько острые... подобные воздействия могут приводить к настоящей психической зависимости у зрителя. И это очень скользкая тропинка. Ещё и неэтичная.       — В нашей сфере нет ничего этичного.       — Но это уже реально перебор. — Она хмурится, обжигая меня взглядом. — Я не хочу быть создателем опасного цифрового опиума. Я хочу быть проводником и соавтором хорошего, качественного контента. И вы двое окажетесь под ударом, если мы проиграем.       По какой-то причине моё сердце вдруг сжимается. То ли от её вида, то ли от тона. Она и впрямь переживает.       Да уж, не хватало только ответственности за фанатов, загремевших от наших поебушек в реабилитационный центр.       Получается, они там наши интимные закидоны обсуждают за офисным столом. С кофейком, панелями, распечатками. Препарируют нас. Почти живьём.       Сереженька уже подсчитывает прибыль от рекламы. А на фоне графики... Март и Ян? Так, получается?       — Ладно, давайте вернёмся к работе. У нас сегодня огромный пласт задач, будем работать с подзаписанными НПС массовки... предлагаю, как обычно, начать с самого сложного. Сцена, в которой Сельдриан пытается снять амулет, но получает магический удар и внезапно начинает что-то вспоминать. К этому моменту, Хенху уже догадался, что нужно делать, чтобы ослабить проклятие Объятого, и напоил его зельем...       Когда я укладываю голову в выемку, Март вдруг едва ощутимо касается моей ноги своей.       Странно, но меня это и впрямь успокаивает.       Как и мысль о том, что мы и впрямь одинаково растерянные придурки, которые провели полночи, пытаясь определить свой уровень готовности к гейству.       Мда.       Или правильнее сказать — кря.