Дерзостные

Часть лагеря, где стояли мирмидоняне, была незнающей стыда глухой деревней. Только они позволяли рабыням открыто ходить между палаток и выполняли работы вместе с добычей. И ни у одного другого царя в шатре Одиссей не видел, чтобы две наложницы безмятежно болтали вполголоса, бросая на пришедших мужчин безразличные взгляды. Впрочем, укрощать их некому. В отсутствие царя за старшего оставался мягкосердечный ахиллов наложник. Он, пожимая руки Аяксу и Фениксу, говорил с ними, словно заразился от хозяина дурной привычкой не замечать царя Итаки до последнего. — …только не говори, что он опять… — Феникс хмурился. — Обещал не уплывать далеко, — заверил его Патрокл. — Я его позову. Но говорить придётся быстро. Он… тяжело принял, что случилось на собрании. — А что случилось на собрании? — похоже, Аякс решил уточнить за него. — Его хотели забить камнями, — вздохнул Патрокл. — Опять… такие угрозы любого удручат. Потом пришлось идти прочь от лагеря, на известкового цвета песок. Волны бились о берег с безразличием, доступным только морским богам: остальные боги давно кидают кости под Троей. Патрокл, высматривая что-то в волнах, стал раздеваться. Потом — бросился в воду, сложив клином руки. Одиссей следил за тем, как он всё дальше и дальше удалялся от берега. Его голова превратилась в чёрную точку — тёмные волосы ещё сильнее потемнели от воды. Рядом с этой чёрной точкой показалась вторая, посветлее. Закатное солнце слепило, и пришлось, сложив ладонь полукругом, прикрыть глаза, чтобы хоть что-то разглядеть. Одиссей не знал, сколько прошло времени, прежде чем эти точки приблизились, и Патрокла на берег вытащило некое… существо, один вид которого — наполовину человческий, наполовину звериный — заставлял отшатываться прочь. До пояса это был почти-человек. Почти — и это «почти» заключалось в растущих из рук плавниках, проглядывающих на коже плотных, блестящих синих чешуйках и перепонках между длинными пальцами. А ниже пояса… ниже пояса эта тварь представляла собой нечто вроде рыбы, но слишком длинной; слишком сильной. Не добычи, а хищницы. Не той, кто попадается в неводы, а той, кто эти неводы рвёт и превращает рыбака в свой улов. Но Патрокл, как ни в чём не бывало, позволял этой твари прижимать себя к песку. Обнимал лицо этой твари с такой нежностью, что начинаешь подозревать его в безумии. — Это будет быстро, — говорил Патрокл этой твари с улыбкой. — Чем раньше ты их послушаешь — тем раньше мы останемся вдвоём, верно? — …только ради тебя, — произнесла эта тварь голосом Ахиллеса и повернула к ним лицо, один в один похожее на лицо Пелида. — Недолго Агамемнон без меня продержался… Одиссей знал, что должен сказать: дюжина коней, семь лесбосских ткачих, семь треножников, семь богатых градов близ тучного Пилоса… но, видимо, им овладел даймон неразумия. Иначе Одиссей не мог объяснить, почему из всех заготовленных слов у него вырвалось: — Что с тобой случилось, Пелид? — Ничего, — Ахиллес устроил голову на груди у своего наложника, принявшегося гладить его по волосам, и нехотя косился на Одиссея. — Подарок от матери. Думал, все уже знают…

***

Всё началось с коридора. Вернее, всё началось с того, как Патрокл услышал странные шорохи и шлепки. Звуки доносились со стороны сада. Дети — мальчики и девочки, рабы и свободные, совсем мелкие и почти взрослые — в это время собирались, чтобы поиграть в кости. Патрокл зарёкся играть, поэтому не ходил. Он только хотел найти Ахиллеса. Но в стойлах у Ксанфа и Балия его нет. Значит, он мог быть где угодно. Значит… Патрокл выглянул в коридор. Сначала ему показалось, что Ахиллес упал и лежит, приподнявшись на локтях, и почему-то не может встать на ноги. Потом, присмотревшись, он увидел, что ног-то и нет. Только длинный, поблёскивающий на солнце рыбий хвост. — Ахиллес? — позвал Патрокл. Мальчик поднял голову. Он смотрел зло и обиженно, и Патрокл не мог понять, что он сделал. Или, может, Ахиллес смотрит не на него, а на того, кто это с ним сделал? И что с ним вообще стало? Во всех сказаниях, где боги кого-то превращают, они превращают сразу, а не частями. А тут только часть. И часть не то чтобы большая… — Что с тобой случилось? — Патрокл опустился перед ним на колени и, откинув волосы с плеч, осмотрел, как делал с ним отец — ни ссадин, ни крови он не нашёл. — Отстань, — огрызнулся Ахиллес и снова занавесился волосами. Если Ахиллес просит «отстать» — значит, всё совсем плохо. — Я отстану, — пообещал Патрокл. — Но только когда ты будешь где-нибудь… э… где на тебя не наступят. По крайней мере, Ахиллес не пытался укусить его за руки, пока Патрокл, взяв его подмышками, нёс его подальше от коридоров. Он втащил Ахиллеса в тесную комнатушку, где хранили всякий хлам, и прикрыл дверь. Выцветший хитон — Патрокл нашёл на нём пару новых прорех — насквозь вымок. Ахиллес, нелепо приподняв тело над полом, попытался развязать узлы, которыми скреплена ткань. Патрокл ойкнул и снова придержал его. Сырая ткань шлёпнулась в стену и нелепо скатилась на пол. Ахиллес, приятнув хвост к груди, обнял его, как обнимал колени руками, и спрятал голову. Хвост, конечно, красивый. На свету чешуя блестела как полуденное небо, а в тени была цветом восточного неба вечером, когда оттуда показывается Нюкта с покрывалом. Плавники большие. Плотные, но сквозь них немного видно. Похожи на толстые пластинки слюды… — Ты сказал, что отстанешь, — глухо и грустно, дрожащим голосом сказал Ахиллес. — Тебя кто-то обидел? — спросил Патрокл, не отнимая рук. — …они на меня вылили целый горшок воды! — выплюнул Ахиллес. — Прямо на голову… и одежда вся вымокла… и… я хотел дать хвостом Евдору, но они же наученные, теперь убегают!.. и смеются… посмотрел бы я на них со связанными ногами!.. Патрокл опустился на колени и обнял Ахиллеса, пока тот плакал и ругался сквозь слёзы то на Евдора, то на Феникса, то на свою мать. Отпустило его не сразу. Когда отпустило — он опять свернулся, прикрывая чешую руками. Впрочем, закрыться у него не получалось. Этот хвост в два раза длиннее, чем его ноги. — Мне позвать Персу? — предложил Патрокл. — Она должна знать, что делать. А если не знает — нагадает что-нибудь… — Не надо, — пробурчал Ахиллес, утирая заплаканные глаза запястьем. — Это… само пройдёт. Как высохну. — И ты всегда… э… такой, когда тебя обольют? — Да, — Ахиллес, кажется, опять начинал злиться, но Патроклу слишком любопытно. — Почему с Менесфием такого нет? Один я, что ли, должен быть рыбой?! Несправедливо… — Ну, его отец — речной бог… — Патрокл пожал плечами. — А я думал, почему тебя в воду не загонишь… — Терпеть не могу эту штуку! — Ахиллес снова ударил хвостом по полу, но попал на плавники, нехорошо согнувшиеся, и вскрикнул, словно ему отдавили ногу. — Ну почему только мне это уродство досталось?! Так, а вот это нехорошо. Патрокл сел напротив Ахиллеса и, подхватив его под здоровый — шире его плеч! — хвостовой плавник, положил этот хвост себе на колени. «Слюда» плавников была чистой. Даже интересно, как выглядит сломанный рыбий плавник. Надо будет попросить на кухне обрезки и проверить. — Я… не думаю, что это уродство, — осторожно сказал Патрокл, глядя в глаза Ахиллесу. — Мне нравится, как выглядит твой хвост. Ахиллес таращился на него так, будто Патрокл сказал что-то страшное. По крайней мере, он не пытался прикрыться. Патрокл разглядел, что вдоль шеи у Ахиллеса появились синеватые щели жабр и между пальцами протянулись перепонки. Вид, конечно, интересный. Но уж точно не уродливый. Вот кони с ящуром уродливые, это да. А Ахиллес… — Вообще-то ты красивый, — сказал Патрокл прежде, чем подумал. — А остальные дети — дураки и не умеют этого говорить. Если бы они считали тебя уродливым, то старались бы не смотреть лишний раз, а не сами водой обливали. — Ты… — губы на худом — слишком худом для шестилетнего мальчика — лице Ахиллеса опять задрожали. — Ты думаешь, что я красивый?.. — Очень красивый, — кивнул Патрокл. — Самая красивая рыбка во Фтии. Патрокл — в который раз — отчаялся понять, как правильно разговаривать с Ахиллесом, если любое доброе слово доводит его до слёз.

***

— Я хоть раз просил об этом? — ругался Ахиллес, пока его холодные руки цеплялись за шею Патрокла. — Бореадам достались крылья, Гераклу — сила титанов… а я становлюсь каким-то карасём, как только с неба чуть-чуть закапает!.. То, что Ахиллес назвал «чуть-чуть закапает», в глазах Патрокла было ливнем, вымочившим их хитоны насквозь. Дождь застал их в полях, когда они шли от рощицы, в которой тренировались. С тех пор, как объявили о готовящемся походе на Трою, в палестре не протолкнуться. К тому же, с некоторых пор находиться рядом друг с другом в палестре стало почти невыносимо. Для тренировок одежду принято снимать. А смотреть на обнажённого Ахиллеса почти невыносимо. Разум заслоняли картины, имеющие с борьбой мало общего. И это куда приятнее, чем в который раз колотить друг друга палками, показывая, как это делать правильно. И когда небеса пролили на землю целое море, кровь нереиды взяла своё. И, конечно, Ахиллес не мог идти сам — ноги опять стали длинным хвостом, которым он болтал из стороны в сторону, словно собирался кого-то стегнуть. И, конечно, справляться со всем этим пришлось Патроклу… — Зато у тебя есть прекрасная возможность… — Патрокл перехватил Ахиллеса поудобнее, но это не слишком помогло — дождь всё капал и капал, и чешуя Ахиллеса беспощадно скользила, — …доехать до города, как восточный царевич. Я слышал, их там носят… в паланкинах, правда, а не на руках… — Да этот хвост в два раза тяжелее, чем ноги! — Ахиллес возмущённо цыкнул; кончик хвоста с роскошными, переливающимися даже под мутным дождём плавниками ходил почти так же быстро, как кнут. — Только спину надорвёшь… — Не такой уж я и старый, — проворчал Патрокл, но про себя всё-таки признал, что Ахиллес без чешуи весил куда меньше, да и под коленями держать его куда удобнее, чем под хвостом. — Да-да… об герму не споткнись, Ганимед… Герма, стоявшая на распутье, и впрямь снова упала. Пришлось обойти её — Патрокл опасался перешагивать через изваяние бога — и брести дальше, радуясь и тому, что вместо скользкой травы под сандалиями теперь укреплённая щебнем дорога, которую от дождя не так размывало. Плечи гудели, но это ничего. Это совсем ничего — до дома всего пара улиц… Ахиллес оказал ему услугу, постучав в закрытую входную дверь хвостом. Дверь открыла Арка. Похоже, дождь застал её во дворе — она казалась насупленной птицей. — …когда ж ты невесту так на руках таскать будешь? — спросила она и посторонилась. — На ковры воды не налейте, только в этом месяце выстирали… Подниматься на второй этаж с такой ношей оказалось куда тяжелее, чем идти по полям. Патрокл опустил свою ношу на пол и утомлённо вздохнул, растирая плечи. Он, найдя кусок шерсти крупного плетения, хорошо собиравший воду, кинул его Ахиллесу. Когда тот более-менее обтёр хвост от дождевой воды, Патрокл сделал последний рывок — поднял его на постель и лёг рядом, совсем утомлённый. — Я бы и сам забрался, — проворчал Ахиллес, положив свой хвост на ноги Патрокла. — Что же я за хозяин, если не помогу гостю добраться до постели!.. — Патрокл всё-таки лёг на спину и, взяв Ахиллеса за запястье, прислонился к его пальцам губами. — Не бери в голову. Дай мне позаботиться о тебе, хорошо? Ахиллес смотрел в потолок, закусив нижнюю губу — у него словно бы удлинялись зубы, поэтому Патрокл всегда побаивался, что он такими укусами себе навредит. Но теперь у него есть способ занять его губы. Патрокл положил руку на щеку Ахиллеса и, чуть повернув его голову, поцеловал его в уголок рта. — Я… не хочу навязываться… — Ахиллес перевёл взгляд на него; его щёки от смущения рдели не хуже маргариток. — Ты не навязываешься. Я сам решаю, хочу ли тебя нести или нет, — Патрокл приподнялся на локте, чтобы лучше видеть своего снова надумавшего бог весть что возлюбленного, и продолжил гладить его по сырым волосам. — То, что тебе иногда нужна помощь, не делает тебя хуже. — Терпеть не могу быть слабаком. — Будь мы на море — слабаком был бы я, — хмыкнул Патрокл. — Помнишь, как было на Пелионе? Пока я задыхался у самого берега, ты таскал со дна то раковины, то какие-то мечи, то жемчужины… — Жаль, что ты так не можешь.

***

— Жаль, что ты не можешь просто уплыть со мной, — говорил Ахиллес, баюкая лицо Патрокла в перепончатых ладонях. Ахиллес думал об этом и раньше, но никогда не серьёзно. Какой у него ещё есть выбор? Пусть он и плёл про собрание, про «прибытие в плодородную Фтию»… но даже Аякс кривил такое лицо, что любой поймёт — он не верил ничему из того, что говорил Ахиллес. Конечно, не верил! С чего бы остальным уплывать? Его не забили камнями только оттого, что такая же судьба может постичь каждого — если Агамемнон не побоялся оскорбить его, царя и сына богини, то другим ратникам нечего и надеяться. Не уважают царя — не уважают весь народ. В общем, уплыть во Фтию они никогда не согласятся. Какое им дело до ахиллесовой смерти? Это война. На ней все должны умирать — и цари, и герои. К тому же, настоящий царь мирмидонцев давно дал понять, что возвращения Ахиллеса не ждёт. Но они не знают, каково это — просыпаться посреди ночи и смотреть в полощущийся от горячего ветра потолок палатки, думая, что тебе осталось жить пару месяцев. Патрокл молчал — только гладил его по волосам и смотрел внимательно, чуть склонив голову. Мол, говори. Я тебя слушаю. — Я просто… не знаю, — печаль, плотным комом сидящая в груди, душила Ахиллеса с каждым мгновением всё сильнее и сильнее. — Я был бы дураком, если думал, что Агамемнон способен признать свою неправоту… но это? Это… я не знаю. Он специально надо мной издевается?! — Это… было чересчур, — мягко ответил Патрокл. — Но вряд ли он издевался. Просто опять пытался решить дело деньгами. Такие, как он, на иное неспособны. — В последний раз, как меня назвали зятем Агамемнона, человека на алтаре зарезали… — Ахиллес ткнулся лбом в плечо Патрокла. — И он правда думает, что после этого я бы согласился?.. — Он думал о тебе в последнюю очередь. — Знаю, но… мечтать не вредно. Море лизало песок, оставляло на нём тёмные следы. Ахиллес, хоть и сдвигал песчинки хвостом, смотрел на него как на незнакомца. Мать сказала, что это вышло случайно. Сказала, что она даже не думала, может ли её дитя унаследовать возможность менять форму или нет. Впрочем, чего от неё ожидать? Она об этом «дитя» никогда не думала… Плевать. Ахиллес должен быть благодарен и за то, что до его просьбы она всё-таки снизошла. Но всё-таки было во всём этом что-то неправильное — пользоваться силой, никогда тебе не предназначавшейся. Ахиллес старался не думать о том, что его мольба «наказать Агамемнона» — своего рода узурпация. Только уже не «наполовину рыбьего» бытия нереид, а карающего меча Немезиды. А Немезида разит без разбора. — Ты всё ещё не хочешь возвращаться со мной в лагерь? — спросил Патрокл. — Зачем? — Ну, для начала — на собрание… — Патрокл вздохнул — в этом вздохе Ахиллесу чудился призвук укоризны. — Я… не хочу указывать тебе, как жить. Будь я на твоём месте — я, должно быть, справлялся бы куда хуже. Просто… пока спорят цари — гибнут народы. И, мне помнится, ты сам всегда выступал против этого. — Выступал, — глухо проговорил Ахиллес. — И вот к чему это привело… всё равно Агамемнон вернётся в свои Микены и будет пировать на костях… пусть кости ему поперёк глотки ему встанут. Я о большем и не мечтаю. — Цена слишком высока. — Я тоже стану костями. Рука Патрокла ощутимо дрогнула. Ахиллес почти жалел, что сказал это. Сколько десятков — или уже сотен? — раз они об этом говорили, и столько же каждый оставались при своём. Патрокл не мог смириться. Ахиллес — не мог смириться с чужим несмирением. Или, быть может, до сих пор не привык, что его судьба и впрямь кого-то волнует. Остальным всё равно, что с ним будет. Либо — как дражайшим отцу и племяннику — мёртвым он намного желаннее, чем живым. — …и я надеюсь провести с тобой как можно больше времени, пока ты этими костями не стал, — голос Патрокла срывался; Ахиллес ненавидел себя за то, что это из-за него в этом голосе слышны слёзы. — Так что вернись ко мне, пожалуйста. Хоть на одну ночь. — Пат… — Ахиллес поцеловал его в уголок губ. — Все мои ночи — твои. И до костей, и после.

***

…зря он думал, что бессердечию богов есть предел. Это не был Аид. Он даже не сразу понял, что его обманули. Говорят, что Стикс на цвет и на запах как кровь. Что с того, что кровь эта старая, затхлая, гнилая? Таким и должен быть вход в мир мёртвых. Если людей не испугать — все они будут туда стремиться, ведь подземные боги куда лучше надземных. Они даруют людям величайшую божью милость — своё безразличие. Но это всего лишь Скамандр, неспособный очиститься от следов бойни. Но это всего лишь троянский берег. Не вышло. Не вышло! Быть может, это прозрачный намёк, что богам недостаточно смотреть на мучения Ахиллеса — о нет, он должен оборвать свою жизнь сам, как обрывают жизнь те, кому уже надеяться не на что… он был готов. Он почти сделал это, но Антилох выломал руки. Антилох давно в могиле. Выламывать руки некому. Но надежда Ахиллес тает, когда он вытаскивает из шеи длинную серебряную спицу — всю зазубренную, заострённую, должно быть, заменяющую Аполлону стрелу. Кровь стекает по шее, забирается между чешуйками, марает песок. Дышать трудно. Мыслить — ещё труднее. Но кровь затворяется. Он хочет кричать, но что-то внутри раздирает болью. Он хочет выть — но сдавленный плач режет ему связки. Он, словно животное, ползёт на руках прочь от моря, прочь от воды, превращающей его в подобие рыбы, и падает там, куда влага точно не достаёт. Сухие травы цепляются за плавники. Режут их. Калечат. Когда небо темнеет, а потом — снова светлеет, Ахиллес понимает, что что-то идёт не так. Кровь затворилась. Ему проткнули шею насквозь — а он не умер. Его чешуя и плавники такие сухие, что их трогать больно, а он не стал человеком. «Смерть принесла бы тебе слишком много облегчения, — слышит он в отдалённом рокоте волн. — Теперь живи, как живут все боги, чьих детей ты убил». Ахиллес не может вспом нить, кого он убил — он убил слишком многих. Трогает шею, чувствует под пальцами плотный рубец. И смеётся, пусть и горло не издаёт ни звука. Алигес — не худшее имя.