Дерзостные

Чёрное и белое. Чёрное, как Эреб, и белое, как облака в хладных высях — вот из чего соткан сын нереиды. От этого чередования у Приама резало в старых, требующих щадящей серости глазах. Белые руки вытащены из складок чёрных одежд. На белом, как кусок камня с Мармары, лице — тёмные, как сажей нарисованные, круги. Обрубки покрытых пеплом волос лежат на бледном лбу чёрными росчерками. Под чёрными одеждами — излом согбенной, как у безутешной вдовицы, спины. В жилище тихо. Пусто, несмотря на то, что рядом с сыном Фетиды сидит мужчина с всклокоченной бородой и чистит яблоко, а позади две женщины ткут саван. Пища на столе — явно трофейном; украденном — тронута только с одной стороны. — Ахиллес, — мужчина произнёс это имя мягко и ласково, слово подзывает испуганного коня. — Ахиллес, возьми что-нибудь. Гипподамия, он ел сегодня? — Не знаю, — одна из женщин повернулась — Приам узнал в ней царевну из Педаса, которую почти просватали за кого-то из младших. — Я ему не сторож. — А лучше бы была… Автомедон не умел задавать правильные вопросы. Правильный вопрос: зачем поддерживать это убогое тело? Дни едва выносимы. Ночи — невыносимы совсем. Неважно, какую часть потерянного перед ним обнажала память. Важно, что этого больше нет. Нет завивающихся в крупные кудри волос, нет приветливого взгляда оливково-зелёных глаз, нет тепла сильных и всегда ласковых рук… нет утешающих слов, нет острых мыслей, нет мудрых советов… нет ничего. Нет и моря. С Патроклом было легко сказать: «сегодня холодно — Борей налетел» или «смотри, какие сегодня тихие волны — это, наверное, Панопея. Или Талия. Кто-то из них». С Патроклом было легко срастить небо, волны и землю; прочертить меж ними невидимые связи. Теперь связей нет. Пустое небо — отдельно. Холодные волны бьются сами об себя, замкнутые в тесном мирке водных дрязг. Земля ничего не касается, ничего не трогает — иначе он не мог объяснить, почему голова Гектора остаётся свежей и чистой. Как будто его убили в бане, а не среди шума и ярости схватки. И Ахиллес не мог тронуть Гектора. Живым его можно было ранить, сломать, искалечить. Мёртвым тот сделался неуязвим. Сколько не пытайся выломать ему руки, пронзить кожу, вырвать из его груди сердце — ведь то же Гектор сделал и с ним — ничего не выходит. Как будто Гектор не принадлежит этому миру. Или сам Ахиллес сам не принадлежит миру. Поэтому для него всё отделилось друг от друга. А мертвец — свежий и благоухающий на тринадцатый день после собачьей смерти мертвец — над ним насмехался. Он распряг коней. Бросил Гектора и колесницу перед курганом, а сам — свалился на ещё не до конца высохшую землю и взвыл. От земли пахло кровью и солью. От Ахиллеса пахло гнилью и падалью. Приам не знал, от кого воротит его сильнее — от этого человека или самого себя. — Разве это испытывал хоть один из людей? — спросил Приам, надеясь тронуть душу сына нереиды хоть чем-то… если у него есть душа. — Я целую руки убийцы детей своих… Слёзы капали из пустых глаз, терялись тёмными пятнами в чёрных одеждах. Приам не знал, кто из них пролил слёз больше — он или этот страшный человек. Товарищ Ахиллеса смотрел на них в замешательстве — и Приам, сколь не скорбел о сыне, не мог сбросить его со счетов. Гермес слишком рано его покинул. — Мне сказать?.. — мужчина начал говорить. Сын нереиды поднял на него всё тот же пустой взгляд — и мужчина мгновенно затих; слова умерли в воздухе. — Нет, — голос был сухим и тихим — будто он сорвал голос и не до конца восстановился. — Я сам его приму. Он поднял Приама на ноги. Заглянул ему в глаза — ни у кого Приам не видел таких холодных глаз — и, вытерев лицо, продолжил: — Ты, должно быть, мужественнейший из смертных, раз пришёл сюда… скорбеть будем после, — сын нереиды указал Приаму на кресло, которое оставил его сотрапезник. — Раздели со мной трапезу, раз уж тебя привели боги. Пусть они хоть что-то полезное для тебя сделают, раз одарили тебя столькими горестями!.. Жёны ткали, обращая на мужчин столько же внимания, сколько коровы на выпасе — на жужжащих вдалеке пчёл. Вокруг Приам не видел оружия — ни копий, ни мечей, и единственный нож держал в руках почтительно отступивший муж. Это ободрило его. Сын нереиды всё ещё мог убить его голыми руками, но любой муж, оставив оружие, становился благоразумнее. Значит, Приам сделает всё, чтобы это благоразумие послужило Трое. — Сам знаешь, Пелид, как болит душа, когда милого человека не дано тебе оплакать! — Приам знал, что эта просьба останется без ответа, но это ему и нужно. — Я привёз тебе достойный выкуп за моего Гектора… верни мне его, прошу. Я не хочу гневить тебя более. — …если не хочешь гневить меня, то замолчи, старик, — на мгновение в пустых глазах что-то зародилось, но тут же погасло. — Я отдам Гектора, когда будет угодно мне, а не богам. Они и так взяли у меня достаточно! Как хотелось ему в последний раз попытаться исказить его образ. Пробить череп. Хотя бы ключицу сломать. Гектор не достоин, просто не достоин лежать вот таким — благоухающим, чистым, разрисованным кровью и грязью как краской, которой, играясь, мажут себя вазописцы. Гектор убил Патрокла, а боги всё равно ему помогают. Ахиллес потерял Патрокла, а боги всё равно пытаются увлечь его в бездну, взять больше, уничтожить с концами, не замечая, что уничтожать больше нечего… — Ахиллес, — Автомедон погнал его от тела так же, как сторожевая собака — барана от ямы, в которую он хочет прыгнуть. — Это плохо кончится. Раз боги велят его отдать — значит, лучше отдать. Сам знаешь. Нет, всё-таки Автомедон не умел убеждать тебя так же, как Патрокл. Пытался, но не умел. Потому что Патрокл не убеждал — он спрашивал, чего ты хочешь, что за этим последует, и предлагал свою мысль тебе так, будто ты сам до неё додумался… сколь много потеряли напыщенные царьки, не допустив в свои жалкие сборища того, кто посрамил бы их всех даром слова! Ахиллес без Патрокла потерял всё. А сейчас — терял возможность отомстить. — …хватит уже, — зашипел он, когда бросил омытое тело Гектора в повозку. С неё уже снесли всё, что Приам предложил в выкуп за сына. Ахиллес не сомневался, что мирмидоняне потребуют долю в уплату бесчестья: против них выступили сами боги, а молва по ахейцам расползётся такая, будто они пропустили троянского царя из-за собственной слепоты. Или, того хуже, — по сговору. Пусть берут. Пусть подавятся. Ахиллесу уже всё равно. — Мою часть сложите в колесницу, — велел он воинам, набившимся в носильщики. — Ты уверен? Ахиллес не ответил. Без Патрокла он не верил ни во что. — Каким он был? — вопрос разорвал тишину, как грохот после молнии Зевса. — Твой сын? Приам не знал, зачем сыну нереиды это спрашивать. Он не выглядел как человек, чтящий поверженных врагов. Приам много раз это видел, теряя своих сыновей при жутких обстоятельствах. Впрочем, Приам должен признать — их увечья происходили из-за невероятной силы, сокрытой в изломанных руках, а не из сознательной злобы. Да и, судя по состоянию Гектора, истории об измывательствах над его телом преувеличены. Приам не увидел ни ран, ни следов хуже. — Он был… честным человеком, — как бы Приам не хотел оплакать сына, он всё ещё был в стане врага и сидел перед главным бичом Трои: он должен показать ему то, что он хочет видеть и мог бы уважать. — Благородным. Всегда отдавал должное тем, кто этого заслуживал, и не скрывал своё несогласие. Даже если был не согласен со мной. — Благородным!.. — сын нереиды фыркнул. Приам ел и пил за его столом, но его сотрапезник был безучастен. Они преломили хлеб в знак того, что Приаму — временно — даруют защиту, но больше сын нереиды ни к чему не притронулся. Брезговал трапезничать с ним? Или искал себе смерти? — Что ж этот твой благородный сын хотел отсечь уже мёртвому Патроклу голову? Патрокл, Патрокл, Патрокл… Приам знал Патрокла как очередного мирмидонца. Сын упомянул его по имени только один раз. Он не был знатным, не был полубогом или чьим-то родичем. Даже не был командиром. Почему сын нереиды скорбит о нём так, что кажется потерявшим всякий рассудок? Неужели Гектор так страдал из-за этого Патрокла? — Гектор говорил, что в Фивах Плакийских он едва не убил его со спины, пока он пытался позаботиться об Ээтионе, — Приам призвал всё своё мастерство владения голосом, полученное за долгие годы собраний, чтобы не звучать презрительно — этого ему не простят. — Это могло быть местью. — Местью, значит… — сын нереиды пустым взглядом упёрся в свои сцепленные пальцы. — Я тоже считаю, что это было излишне, — примирительно сказал Приам. — Месть нужна только затем, чтобы не уронить достоинство в глазах других. Судя по тому, что я знаю, Патрокл… кем бы он ни был… не пытался прославиться за счёт Гектора. — Патрокл сам понимал, что бесчестит себя. Он сделал это только ради меня, — сын нереиды прикрыл глаза рукой. — А теперь его нет… и… Его снова бросило в слёзы. Приам вдруг поймал себя на мысли, что… сочувствует этому человеку? Он всё ещё считал сына нереиды бездушным. Не только как отец, которого раз за разом лишали сыновей на поле боя, нет. Теперь как свидетель — ибо он собственными глазами, здесь и сейчас видел перед собой человека, которого лишили самого главного. Пустотелое изваяние собственной славы. — Он был твоим другом? — спросил Приам, сочувственно подняв брови. — Больше, чем другом… — сказал сын нереиды, утерев глаза трясущимися руками. — Я знаю, кем меня считают и в твоём городе, и мои люди. А Патрокл… он… доказывал, что я могу быть чем-то большим, чем очередным убийцей… сам и был этим большим… но теперь его нет, и… я больше не знаю, что я тут делаю… — Говорят, эта война покроет великой славой всех, кто в ней участвует. — Если это — моя плата за славу, то она того не стоит, — его голос сорвался в надломленный шёпот. — Никогда не стоила… Приам вздохнул. Он положил свою ладонь на кисти сына нереиды — те холодные и острые, как исколотый камень, который упал из разрушенного землетрясением храма в бездны морские. — Я тоже заплатил свою цену, — с горечью вздохнул Приам. — У меня был выбор — спасти мой город или моего сына. Я выбрал сына. Бывают моменты, когда я горько жалею об этом… но, когда я вижу его живым и улыбающимся, царь во мне замолкает. Я прощаю и обрёкших нас на гибель богов, и тебя. Ты убиваешь моих людей честно, на поле брани и давая им шанс ответить. А если бы я отдал приказ, кровь моего дитя была бы на моих руках. И неважно, как мой он погиб бы — от руки человека, зверя или стрелы Аполлона. Вина всё равно лежала бы на мне. — …вина всё равно лежала бы на мне… — в тихом исступлении повторил сын нереиды. Они сидели так, пока совсем не стемнело. Сын нереиды не отрывал взгляда от своих рук. Брисова дочь поднесла Приаму вина со специями, чтобы согреться, но своего хозяина обошла стороной. Вокруг было тихо. Похоже, мирмидонцы выдрессированы достаточно хорошо, чтобы почтение перевесило в них жажду наживы — Приам понимал, что за него дадут ещё больше, чем он дал за Гектора. Их царь ни словом, ни жестом не давал понять, что Приаму пора убираться; что Приам для него есть. Нет. Он выглядел как человек, для которого существует только то, что он потерял. Видно, и за Приама бессмертные боги иногда поборают. — …зевсов любимец, окажи мне ещё одну милость, — начал Приам, подбирая слова так осторожно, как не подбирал их ещё никогда в своей жизни. — Я знаю, каким разрушительным может быть горе. С тех пор, как пал мой Гектор… мне стала отвратительна пища, и я не мог спать, ибо видел только его образ. Я вижу, что ты — единственный, кто может меня понять. Ты потерял не меньше моего. Дай мне почить, а утром я вернусь в Трою для похорон. Губы сына нереиды тронула усмешка. Тепла в ней ещё меньше, чем в замёрзших Дарданеллах. — А ты себя не бережёшь, Приам. Хотя тебе, в отличие от меня, есть, зачем жить!.. — сын нереиды протёр глаза и посмотрел на него бесстрастным, вмиг лишившегося всякого чувства взглядом. — Ко мне постоянно приходят то Одиссей, то Подалирий. Подалирий не корыстолюбив, но Одиссей донесёт Агамемнону, что ты здесь, и придётся Гермесу приводить кого-то из твоих сыновей, чтобы выкупить уже тебя. Повезёт, если живого. Поспи на дворе. Там тебя укроют от взглядов стены других палаток, а под постель накинем ковров. И последний вопрос: сколько дней вам нужно на похороны? Приам покачал головой. Видят боги, он сделал всё, что мог, чтобы отразить от Трои этого зверя. В середине ночи старика уже не было. Ахиллес мог бы рассмеяться, но сил на смех не осталось — всё, что было, он потратил вчера. Он запряг своих коней в колесницу, где ещё с вечера стояли дары. Он их не пересчитывал. Может, бесстрашные рабы что-то и растащили… пусть подавятся. Агамемнон всё равно отберёт — и пусть подавится уже он. Ахиллес тронул поводья. Иногда он оборачивался, чтобы увидеть влачащееся тело Гектора, но вспоминал — он же его отдал. Думал — влачиться должен не Гектор. Курган в первых лучах зари казался входом в подземный мир. Будь это правда — Ахиллес с радостью бросился бы туда. Но это просто земля. Ахиллес положил на неё оставленные Приамом плащи, ковры, поставил сосуд фракийской работы, а потом лёг сам. Смеялся, потом плакал. Разве это всё приблизит его к Патроклу? — Извини, что… что я его отдал, — забормотал Ахиллес, стараясь не думать, что теперь Патрокл его не услышит — он ведь по-настоящему в Аиде, он ведь сожжён и погребён, а Стикс не пересечь словам живого. — Вот выкуп. Бери. Тебе он не нужен, но и мне тоже. Ахиллес перевернулся на спину. Посмотрел на звёзды. Это до боли похоже на ночи, которые они проводили с Патроклом, касаясь друг друга и словами, и кожей, что можно вообразить его мерное дыхание рядом. Под конец жизни, с пробитым лёгким, оно вряд ли было мерным. — Хотя… ты, наверное, больше всех укорял бы меня за то, что я сделал с Гектором. Он умер. В чём толк налагать руки на то, что за смертью?.. Снова слёзы. Снова. Ахиллесу даже интересно, выплачется ли он когда-нибудь досуха. — Мне жаль, — сказал он в пустоту. — Мне очень жаль, что всё это стоило жизни тебе. Я не хотел, чтобы тебя задело. Но… похоже, боги решили уничтожить всё, что я люблю, прежде чем расправиться со мной… а я всю жизнь любил только тебя. Только ты и был важен. Прости, что… что я по-настоящему понял это только сейчас. Рассвет немилосердно ударил Ахиллеса в глаза. Он сел, смотря на вырастающие из желтовато-красной пустоты стены города. Смотрел — и толком не видел: так, нагромождение чёрных форм. — Старик едва не лишил меня права участвовать в войне, знаешь?.. — продолжил Ахиллес. — Я ведь почти согласился… впрочем, неважно. Он, верно, ускользнул вместе с Гермесом. Но это ничего. Ещё десяток дней я как-нибудь перебьюсь. А потом… Гектор предсказал мне, что я умру перед Скейскими воротами. Гектор. Теперь это имя не вызывало в Ахиллесе ни жгучего приступа ненависти, ни отвращения. Гект ор. Очередное орудие божественной воли. Такое же, как все остальные. Разве что впившееся в Ахиллеса больнее других. — Надеюсь, он прав.