Дерзостные

— Этот смертный пытался изменить судьбу, — тёмные и синеватые, как у покойника, губы Аида двигаются медленно — неправильно медленно. — Что предложите с ним сделать? Впрочем, для Патрокла весь мир неправильный, зыбкий, нереальный. Он умер. И мало того, что он умер. Вместо положенного теням пути — ожидание похорон, путь через Стикс, поля асфоделей — его приволокли в чёрные палаты и бросили перед креслами трёх судей и престолом Аида. Страшно ли ему? Немного. Патрокл был бы глупцом, если бы не понимал, как далеко простирается его дерзость. — Насколько успешно? — спрашивает кто-то из судей. Их трое: двое похожи, как братья, а третий чем-то напоминает Пелея. Низкий рост, вечно хмурый взгляд… Патрокл видит сходство, но выразить его не может. Впрочем, тени не созданы, чтобы выражать. Тени — собственность Аида. И только. — Сказано, что он отбил тело одного воина «судьбе вопряки»! — вздыхает Аид. — Не вмешайся племянник, его действия обошлись бы нам слишком дорого. Его что, судят из-за одного Кебриона? Патроклу так горько и смешно, что он не сдерживает усмешки. Прикрывает глаза. И в который раз проклинает себя за то, что так и не достал Гектора. Тогда ему был бы не страшен и Тартар — ведь он справился, он спас всех, кого хотел… Воистину смешны Мойрам мечты человеков. — Как тебя зовут, тень? — спрашивает тот судья, что похож на Пелея. — Патрокл, сын Менетия, — голос звучит не так, как должен звучать. Неудивительно. Троянец, считай, оставил его без правого лёгкого. — Наперсник Пелида? — «Пелид» судья плюёт с таким презрением, что Патрокл наконец-то понимает — это Эак, дед Ахиллеса. — Я бы предложил вечность бесплодного труда. — Данаиды и Сизиф уже есть, повторяемся… — ответил другой судья. — …или что-то вроде терзания печени. Но с тенью можно пойти дальше. Патрокл не может поверить, что сейчас решается его судьба. Да и эта «судьба» его заботит куда меньше, чем один простой факт: он не убил Гектора. Он оставил Ахиллеса на верную смерть. Впрочем, он отбил корабли. Для человека без капли божественной крови и без небесных покровителей должно быть достаточно и того. На беду, только такие люди, как он, и обречены мечтать о несбыточном. — …прошу прощения, но не надейтесь, что через меня вы сможете уязвить Пелея, — всё-таки отвечает Патрокл — лучше сбежать в разговор с кем-то, пусть бы и с палачом, чем грызть себя. — Между Ахиллесом и его отцом никогда не было любви. Страдание сына не тронет Пелея. — Ты пытаешься смягчить свой приговор? — Эак, сжав губы, поднимает косматую бровь. — Нет. Не даю вам повода обмануться. Эак откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди, барабаня пальцами по плечу. Судьи-братья говорят, склонившись друг к другу. Аид ждёт, лениво постукивая пальцами по подлокотнику трона. Двери в залу распахивается. Женская фигура, за которой по полу тянутся подолы тёмных блестящих одежд, подставляет Аиду кисть — тот, почтительно склонившись, целует её пальцы — и смотрит на Патрокла так, словно он был соринкой, приставшей к её покрывалу. — Я не ожидал увидеть тебя так рано, госпожа, — говорит Аид, отпустив ладонь супруги. — До осени ещё далеко. — На этой проклятой войне занят даже Гермес, так что Адониса придётся увозить самой!.. — вздыхает Персефона. — Но мне интересно, ради чего ты собрал всех трёх судей. Патрокл запоздало думает, что ему стоит поклониться, или как-то ещё выказать почтение ужасной владычице теней, но… какая теперь разница? Раболепие не смягчит его участь. Да и участь ему кажется далёкой и зыбкой. Что Тартар человеку? Его муки далеко. А неосуществлённые желания — совсем близко. — Этот человек сумел изменить плетение Мойр, — бросает Аид. — Зевс в последнее время к этому особенно чуток. Нам нужно достойное наказание за подобную дерзость, но пока что у нас нет ничего. — Вот как?.. — Персефона поворачивается к Патроклу. — Дозволь узнать, тень, зачем тебе спорить с Мойрами? Ты настолько не хотел умирать? Ответить? Не ответить? Уже всё равно. В конце концов, жена — если не говорить о местах ниже Беотии — имеет такое же право на мужнино имущество, как сам муж. Так что не ответить ей нельзя. — …моя смерть меня слабо волновала, — начинает Патрокл, не поднимаясь с колен. — Моему… возлюбленному было предсказано, что он умрёт вскоре после того, как убьёт одного человека. Я пытался убить его сам, но… как видите, не преуспел. — Кто эта тень? — спрашивает Персефона, потерев белой рукой подбородок. — Патрокл. Он говорит об Ахиллесе, — выплёвывает Эак. Богиня молчит, смотря на него. Патрокл молчит, смотря на всех них — его судей; его палачей. «Это конец», — говорит рассудок, но сердце — воспоминание о сердце — всё ещё не верит. Всё ещё трепещет. Всё ещё пытается сторговать себе судьбу получше… Глупо. У богов нет сострадания. — …нет, в Тартар его ссылать будет глупо, — говорит Персефона, склонившись к мужу. — Он простой смертный. Его забудут тем быстрее, чем меньше мы сами будем о нём вспоминать. А если вам так хочется его наказать!.. Я даже сочувствую тебе, Патрокл. Потомки Зевса так же вероломны, как он сам. Твой любовник не стоил того, что ты за него отдал. Но убедись в этом сам. Патрокл смотрит на её острое, похожее на обтянутый кожей череп лицо. Его передёргивает почти так же, как от вида Фетиды. — Привяжите эту тень к Ахиллесу и оставьте с ним до его гибели, — велит Персефона, указав перстом на него. — У меня сегодня слишком хорошее настроение, и я не хочу портить его вечными муками. А что до человека… пусть посмотрит, что он натворил, пойдя против Мойр. Может, он сам создал Тартар страшнее! Он видел, как Ахиллес сидел, закинув ногу на ногу, нетерпеливо покачивая носком в воздухе. Патрокл хотел подойти к нему, положить ладони на его плечи, вдохнуть запах его волос… Патрокл это и сделал. Но не дождался реакции. Ах, да. Он же теперь тень. Тени следуют за людьми, но никогда их не трогают. Но Патрокл чувствовал, какими каменными были плечи Ахиллеса. Он весь подобравшийся; весь напряжённый. Он знал, что должен сражаться, но его гордость не давала ему этого делать. Теперь Патроклу сделалось горько от того, что он упрекал Ахиллеса. Что был с ним неласков. Что… Поток размышлений прервал шорох. Антилох замер на пороге; чёрные кудри выбились из-под шлема, в тёмно-синих, как бездна Амфитриты, глазах застыли слёзы. Они уже прочертили на щеках дорожки сквозь грязь и засохшую кровь. Ахиллес вскочил на ноги — жутко видеть, как его белые плечи проходят прямо сквозь ладони Патрокла — и подошёл к Антилоху. — Что у вас там? — хмуро спросил Ахиллес. — Бежите? Опять? А вы точно данайцы, а не потомки Пана? — Нет… нет… — Антилох, сложив руки вокруг рта, резко выдохнул в них. — Я… я не хочу говорить, этого просто не должно быть… но… прости. Патрокл… его убили. Доспех сорвал Гектор. За тело ещё бьются, но… — Патрокл… что? Патрокл ещё никогда не видел, чтобы лицо Ахиллеса было таким. Оно неестественно вытянулось и закаменело, как маска. Потом он, похоже, заставил себя расслабиться, но страшно было смотреть в его глаза. Патрокл никогда не видел в них такой чёрной, как зёв Тартара, пустоты. — К-как… — Ахиллес отступил на шаг, сдавил голову руками. — Почему?.. Патрокл хотел перехватить его запястья — но его кисти опять прошли сквозь рук Ахиллеса. Хотел тряхнуть его за плечи, крикнуть ему в лицо: «Я всё ещё здесь, не пугай меня так!» Но не мог. — Сам не знаю… — Антилох, сглотнув вновь потёкшие слёзы, кивнул. — Мне сказал Менелай. И, кажется, я видел Гектора в его… то есть, твоих доспехах… «Сам создал Тартар страшнее», значит. Ахиллес осел на пол, всё ещё сжимая голову руками. Он смотрел перед собой, но, похоже, не видел ничего. Патрокл опустился перед ним, как сделал бы при жизни. Патрокл коснулся его волос, но Ахиллес не почувствовал. Он лежал на взятом из Лесбоса ковре, будто мёртвый, и только судорожные вдохи давали знать, что он жив. Антилох рухнул в кресло и бросил на пол стянутый с головы шлем. За ширмами суетились. Оттуда выглянула Ифиса, не выпуская шерстяной нити из рук. — Что… у вас тут случилось? — спросила она, всё-таки бросив нить. — Выглядите так, будто кто-то умер… — Ага… — Антилох громко сглотнул. — Патрокла не досчитались. После этого началось безумие. Даже ему, тени, не скованной больше слабостью плоти, было трудно уследить за движениями Ахиллеса. Он вдруг вскочил, в один прыжок добрался до столика, где оставляли пищу, и схватил нож. Антилоху, должно быть, помогал Гермес — иначе Патрокл не представлял, как он успел перехватить руки Ахиллеса за миг до того, как лезвие впилось в мраморную шею. — Пусти! — не сказал — прорычал Ахиллеса. — Пусти, или я… з-заберу тебя с нами!.. — Ахиллес, не делай этого, — севшим голосом сказал Антилох. — Пожалуйста, не надо… Патрокл бы этого не хотел… брось нож. Кисти Ахиллеса, будто судорогой сведённые, разжались. Антилох пинком отправил нож к ширме — Ифиса, рассеянно глядящая перед собой, догадалась забрать его. Потом Ахиллес выл — так надрывно и так горько, что, не будь Патрокл уже мёртв, умер бы от этого звука: сердце бы не выдержало. Он снова осел на пол и упёрся в ковёр лбом, утянув за собой Антилоха — тот всё ещё держал его запястья. Патрокл не знал, сколько это продолжалось. Это было пыткой — смотреть, как горбится спина Ахиллеса, слышать, как он задыхается из-за рыданий, и не мочь ничего с этим сделать. Это было пыткой — такой, что Патрокл десять раз себя проклял за то, что погиб. А ведь Ахиллес предупреждал, что так будет… Потом явилась его мать — такая же холодная, как и всегда. Она смотрела на стенающего сына не так, как обычно смотрят матери. Она… будто недоумевала. Будто не понимала, отчего он такой. Патрокл — хуже всё равно уже некуда — попытался тронуть её за плечо. Рука ожидаемо прошла насквозь, но Фетида повернула голову и посмотрела прямо на Патрокла. «Скажи ему, что я всё ещё здесь, — взмолился он, пусть уста его не издавали ни звука. — Скажи ему, что я буду с ним до самой его гибели и дальше. Я его не оставлю. Пожалуйста. Пожалуйста…» Фетида всегда оставляла молитвы без ответа. — Ты плачешь, — ну, хоть что-то она заметила. — Зевс исполнил всё, о чём ты просил. Данайцы терпят поражение за поражением и готовы на всё, чтобы ты вернулся в бой. Ты обрёл такую славу, с которой спорить не могут ни смертные, ни боги. И ты всё равно плачешь. — …да плевать мне на славу, — хриплым, будто сорванным голосом ответил Ахиллес. — Зачем… зачем мне всё это, если… Патрокла больше нет? Его больше нет… он — всё, что у меня есть, но… его больше нет… «А как же Феникс? — спросить бы Патроклу, да тени не умеют высекать из себя звуки. — Алким и Автомедон? Диомеда и Гипподамия?» Ахиллес его не услышит — до тех пор, пока не погибнет сам. А этот момент… похоже, куда ближе, чем хотелось бы Патроклу. — Знаешь, я… я и сам бы с радостью умер, если бы этот безумец отстал от меня… — Антилох только покачал головой и стиснул руки Ахиллеса крепче — кожа на запястьях уже покраснела. — Но нет… сначала я заставлю Гектора заплатить… а уж потом!.. — Ты… — голос дрогнул; Фетида прикрыла рот согнувшейся в муке рукой. — Ты же помнишь, что тебе суждено умереть после Гектора? — Как любезно с его стороны!.. — Ахиллес рассмеялся, но это быстро прошло — его смех снова обратился в рыдания. — А зачем мне жить? Вот зачем, богиня? Фтия так и не стала мне домом. Моим домом всегда был Патрокл, но… и теперь его нет… и я дал его убить… зачем я здесь? Земли бесполезное бремя… ладно, что обречён смерти сам, но я и не защитил никого… не защитил его… провались оно всё. Я иду. — Не смей, — возглас у Фетиды резкий, как удар кнута. — Твой доспех у троянцев. Утром я явлюсь с другим, а до тех пор — сиди здесь и не делай глупостей. Она исчезла так же быстро, как появилась. Антилох наконец-то отпустил его руки. Ахиллес поднялся, пошатываясь, слепо уставившись впереди себя. Он сделал несколько шагов на женскую половину только чтобы упасть на колени перед очагом, совсем потухшим. Его плечи дрожали. Он плакал, а Патрокл смотрел на слёзы, которые не мог стереть с его щёк, и чувствовал, как каждая из них жжёт его сердце раскалённым прутом из меди. Вот поэтому тени и должны оставаться в Аиде — чтобы не видеть, на какие страдания невольно обрекают других. Ахиллес, зачерпнув полные ладони пепла, вымазал в нём волосы. Чёрные и серые чешуйки сыпались на его одежду; превращали его лицо в лицо покойника. Потом он вернулся. Упал рядом с ложем, которое оставляли, если кого-то придётся принимать, и стал раскачиваться из стороны в сторону, словно покинутый ребёнок, тщащийся успокоить сам себя. Патрокл, не способный вынести этого вида, сел, привалившись головой к подлокотнику Антилоха, который сгорбился и отвернул голову — лишь бы Ахиллеса таким не видеть. Странно, преступно почти думать об этом сейчас, но одно Патрокла всё-таки радовало — судя по всему, теперь его тень не зависит от его тела. Значит, и беспокоиться о погребении ему ни к чему, и трояне не смогут ему навредить… но будет паршиво, если ахейцы проиграют всё, что отстоял для них Патрокл, пытаясь сохранить его труп для погребения. Но что он может с этим сделать, если даже Ахиллеса он утешить не способен? Безумие продолжалось. Звуки битвы были совсем рядом — Патрокл шёл на них, пока проклятие Персефоны не вернуло его к Ахиллесу. Он, впрочем, уже и сам вышел — безоружный, в одном хитоне, глядящий перед собой пустым взглядом. Но в скорби он был так страшен, что одного его вида хватило троянцам, чтобы дрогнуть. Чтобы убежать. Чтобы даже Гектор бросил тело, за которое цеплялся с животным остервенением. Тело внесли в шатёр. Патрокл так и не отважился посмотреть на то, что от него оставили троянцы. Труп омывал сам Ахиллес, отогнав и женщин, и мирмидонян. Рядом сидел Автомедон — поникший, сгорбивший натруженные плечи — и говорил о том, что произошло за время битвы. Говорил о том, как умер Патрокл. Патрокл всё-таки повернулся. От вида своего тела, уже начинающего сохнуть, ему стало не по себе. Это была самая долгая ночь в их жизнях. Автомедон, совсем утомлённый, завалился спать, выпросив у женщин овечью шкуру для ложа. Антилох ушёл к своим пилосцам. Женщины тоже спали, пусть Ифиса то и дело поднималась, чтобы попить воды и заглянуть на «мужскую половину». Не спал только Ахиллес — всё сидел рядом с одром, стискивая вытащенную из-под савана окоченевшую руку и пряча лицо на груди у Патрокла. Его плечи дрожали. Пусть он не выл, но всё ещё плакал. «Не молчи, — мечтал взмолиться Патрокл. — Скажи что-нибудь». Но Ахиллес, пусть и был на расстоянии вытянутой руки, для Патрокла так же далёк, как звезда с неба. Наутро, с первым отблеском холодной зари, Фетида всё-таки вернулась. Она несла доспех несравненной работы — даже лучше того, изукрашенного чешуёй и морскими гадами, который Патрокл невольно отдал Гектору. Она положила его на пол и, взяв Ахиллеса за плечо, попыталась поднять его на ноги. — Оставь его, — велела Фетида, кривя лицо. — Все люди смертны. Одна скорбь тебя не прославит. Ахиллес смотрел на доспехи, словно не видя их. Поднял щит, украшенный кольцами, в которых как будто заключили весь мир. Патрокл смотрел на внешний обод — Плеяды, Орион, Гиады. Во внутренних кругах, если присмотреться к фигуркам, можно отыскать и Фтию, и проклятую землю, которую они напоят своей кровью. Ахиллес, цыкнув, швырнул щит на пол. Пусть украшения и выглядели хрупкими, даже его сил не хватило, чтобы им навредить. — Что ты опять крушишь?.. — Автомедон, разбуженный шумом, потёр веки. Патроклу показалось, что он смотрит прямо на него, но нет — он просто остановился перед собственным одром. Смотрел-то он на труп. — О боги… а я почти убедил себя, что мне вчерашний день приснился… Фетида, сев на кресло, закинула ногу на ногу — в точности как её нетерпеливый сын. Патрокл мог бы попытать удачу опять, но она всё ещё не замечала его. Скорее всего, и впрямь не видела — власть Персефоны над тенями не давала. Ахиллес, стянув с себя длинный хитон, переоделся в поддоспешный, обрезанный до бедра. Его он тоже вымазал пеплом — Диомеда, прежде чем разжечь очаг, отложила для него горсть. — Поесть сначала не хочешь? — спросила она, запястьем вытерев глаза — под ними залегли тёмные круги. — Выглядишь так, будто сам вот-вот сляжешь. «Ну кто тебя за язык тянет», — с укоризной подумал Патрокл. — …я бы с радостью, но… — Ахиллес, обхватив свои плечи руками, заставил себя подавить всхлип. — Гектор всё ещё дышит. И… у нас не осталось смолы? Камеди? Селитры? — Такое разве что Патрокл держал, но… — Диомеда, назвав его имя, осеклась. — «Но», — повторил Ахиллес, сжав пальцы так, что кожа на костяшках побелела. — Хорошее словечко. К сожалению, Патрокл всего этого не держал. Ахиллес, встав на колени перед ларцом, где они хранили травы и припарки, убедился в этом сам. Перевернул всё, что Патрокл с трудом расставлял, но… какая теперь разница. Ему в руки ничего больше не взять. Автомедон, укоризненно вздохнув, умылся водой из треножника и ушёл к женщинам. — Что ты ищешь? — спросила Фетида, подперев щёку рукой. — Надо вложить в раны что-нибудь едкое… — пробормотал Ахиллес. — Я притащу труп Гектора к его костру. И ещё кого-нибудь… но это будет нескоро. И я не прощу себе, если за это время он пострадает… в это время года всякая дрянь заводится очень быстро… Мысль о том, что теперь его надо похоронить, заставила Патрокла обернуться к своему телу. Рука, вытащенная Ахиллесом из-под савана, безвольно лежала на белой шерсти. Патрокл смотрел на неё, переводил взгляд на свою теневую — такую же формой, но цветом совершенно отличную — ладонь и не мог соотнести одно с другим. Мысль о том, что можно остаться без погребения, пугает воинов при жизни. Но сейчас, в смерти — или её подобии: трудно осознать себя по-настоящему мёртвым, когда ты вынужден оставаться среди живых, — ему почти всё равно. Словно это тело перестало быть «им», когда Керы вырвали его душу и швырнули пред очи Аида. В общем, Патрокл был бы даже счастлив, если бы его вынесли и сожгли прямо на дворе, из жертв пролив только чашу вина — самый дешёвый обряд, среди мирмидонян доступный даже рабам. Лучше так, чем цепляться взглядом за плоть, которая его когда-то носила. — Не трудись, — Фетида поднялась на ноги. — Я позабочусь о нём. Можешь оставить хоть на год… у тебя есть дела важнее. — Ошибаешься, — сказал Ахиллес, но никто из них дальше не продолжил. В этой новой и блестящей — так и тянет сказать: чужой — броне Патрокл почти не узнавал Ахиллеса. Шлем, в отличие от прошлого, закрывал лицо почти полностью. Только глаза, похолодевшие и воспалённые от слёз, видны. Только они напоминали, что за всей этой божественной бронёй, за щитом, представлявшем весь мир, был всё ещё Ахиллес. Он шёл по берегу моря, позволяя волнам лизать его обутые в сандалии ноги. Так было быстрее: после вчерашней битвы никто не разбирал лагерь, большая часть которого пришла в упадок — троянцы рушили всё на своём пути. Свернул он только близ корабля Одиссея — он носом выходил на площадку для собраний, которую Патрокл видел. Спереди, на помостах, стояли кресла царей и предводителей. Их свите предназначались длинные лавки, стоящие позади. Талфибий, обеими руками опёршись на посох вестника, дремал, сидя в кресле своего господина. Ахиллес толкнул ногой его кресло так, что оно едва не опрокинулось. — Тащи сюда своего хозяина, и быстро! — из-за шлема злоба, исказившая его лицо, казалась продолжением боевой маски. — …и тебе доброе утро, Пелид, — Талфибий, опираясь на посох, поднялся на ноги и поправил одежду. — Ну, хоть не зря всю ночь здесь сидел!.. Патрокл, смотря вслед немолодому глашатаю, потирающему спину, почувствовал даже подобие сочувствия. Место близко к морю: ночью, должно быть, тянет с него холодом. Ахиллес, уперев локти в колени и снова сгорбившись, сел на одно из кресел. Щит он бросил рядом. О своём прошлом он пёкся куда как сильнее. Лагерь зашевелился. Патрокл, насколько ему позволяло проклятие — шагов на двадцать он отойти мог, но не дальше — слонялся вокруг, не смея смотреть на Ахиллеса. Он вдруг понял, что эта сторона жизни возлюбленного совершенно от него ускользала. Патрокл знал, как работает собрание мирмидонян, но не это. Судя по тому, каким усталым и злым с него возвращался Ахиллес, вряд ли картина ему понравится. Первыми, опираясь на копья, появились Одиссей и Диомед. Тидида, чьё бедро было замотанно бинтами, поддерживал кто-то из его людей. Одиссей шёл сам, но то и дело морщился, когда приходилось наступать на левую ногу — пострадла икра. — А ловко ты это, — шаг сорвался, и Диомед зашипел, — предсказал… я уже думал, что ты на Талфибия просто злобу затаил… — Без разницы, кого посылать, если дело сделано, — Одиссей безразлично смотрел на сгорбленную фигуру Ахиллеса — тот, если и слышал приближающихся, не повернул головы. — Ахиллесов постельничий выиграл нам войну. Если Агамемнон не наступит бешеному льву на хвост, считай, Троя наша. «Постельничий», значит? Патрокл вгляделся в острое, плутоватое лицо Одиссея. Ни следа… не то что сочувствия чужому горю — понимания, что это горе вообще существует. — …ты бы остерёгся так отзываться о мёртвом, — цыкнул Диомед. — Кто знает, что покойнику взбредёт в голову. — Я боюсь только живых, — Одиссей пожал плечами. — Советую тебе делать то же самое. Они поравнялись с Ахиллесом. Диомед поприветствовал его, но тот не нашёл сил ответить. Агора заполнялась. Агамемнон, прикрывая повязки цветастым плащом, занял своё место, хмуро смотря на Ахиллеса. Мужчины, перешёптываясь вполголоса, стягивались на скамьи. Патрокл ходил между ними и смотрел на лица, ради которых вчера пошёл на смерть. Пока он был жив — он был готов умереть. Но сейчас, когда всё уже свершилось… …впрочем, это — трепет влюблённого, а не сомнения разума. Пусть Менелай и Аякс, утомлённо откинувшиеся на своих местах, и пролили ради него, на вкус Патрокла, слишком много крови, ни один корабль не сгорел. Значит, самое главное — надежду вернуться домой — он им выиграл. Когда толки прекратились, Ахиллес встал. Он вставал тяжело — опёрся на подлокотники обеими руками, мышцы под кожей все напряглись… Патрокл знал эту картину, но никогда не видел её такой яркой. Ахиллесу всегда тяжело терять. Когда отняли Гипподамию — он едва заставлял себя подниматься по утрам с постели. Но тогда Патрокл мог ему помочь. Теперь — только смотреть. — Царь Агамемнон, — Патрокл уловил в голосе Ахиллеса злобу, но она тут же погасла; сменилась холодной пустотой — боги, лучше бы злился! — Я не собираюсь продолжать гневаться. Принесёшь ты дары или нет — всё в твоей власти. Моя единственная забота — это троянцы. Если есть ещё перед судами мужчины — пусть готовятся. Сегодня, клянусь Немезидой, я заставлю их захлебнуться в собственной крови! Ему ответили нестройным хором одобрительных выкриков. Этот звук мог бы обрадовать Ахиллеса раньше, но он смотрел только на царя, которого ещё день назад величал не иначе как «псом». Агамемнон, шипя сквозь стиснутые зубы, всё-таки поднялся на ноги. Он смотрел не на Ахиллеса, первым к нему обратившегося — он смотрел на других царей. — Бесстрашные данаи! — начал Агамемнон, подняв руку, чтобы народ умолк. — Послушайте стоящего и дайте мне объясниться с Пелидом! Меня часто винили, что это я лишил вас великого соратника — но не я, о ахейцы, виновен! Зевс, Судьба и Мегера-завистница морочили головы и мудрейшему Миносу, и набожнейшему Эаку. Так ли позорно, что и я не устоял, и похитил у Пелида награду? Но, хоть боги и повинны в горестях наших, не думайте, что я укрываюсь ими! В знак доброй дружбы меж нами я дарую Пелиду всё то, что предлагал позавчера устами Одиссея. Надеюсь, ты этим удоволишься. Широкий жест. Но у Патрокла от него только начало что-то зудеть под сердцем. Агамемнон не вызывал ничего, кроме глухого раздражения. Красовался перед другими, забыв о том, что говорили с ним совсем не об этом. Неудивительно, что Ахиллес отказывался с ним иметь всякое дело. Неудивительно, но чем это всё кончилось?.. — …мне всё равно, — вздохнул Ахиллес. — Если вам хочется сидеть здесь — сидите. Но я возвращаюсь в бой. Если среди вас есть мужчины — вы пойдёте следом. На этот раз поднялся Одиссей. — Глупо — выходить на бой, не съев даже краюху хлеба, — сказал он; Патрокл следил за его безразличными глазами — хотя бы он смотрел на Ахиллеса. — Дай ахейцам время укрепиться. Не все могут, как ты, биться с вечерней зарницы до утренней. Останься и дозволь Агамемнону разделить с тобой трапезу. А ты, царь, поклянись перед всеми, что не лежал с Брисеидой. — Делайте, что хотите, — поник Ахиллес; Патрокл больше всего на свете хотел взять его за руку, но не мог. — Но я отказываюсь от пищи до тех пор, пока не похороню Патрокла. Слеза, прочертившая путь на испачканном пеплом лице, сорвалась из-под шлема. Патрокл стоял рядом. Патрокл стоял рядом, но что он мог? Подошли другие мирмидонцы. Евдор и Менесфий, вёдшие мужей, переговаривались о чём-то вполголоса. Феникс подошёл к Ахиллесу, но тот жестом отстранил его от себя и замер, отойдя в сторону. Одиссей и несколько мужчин — царевичи и богатеи, судя по богато убранным одеждам — отправились к владениям Агамемнона. Талфибий и несколько кравчих привели кабана — и где их только держат? Дары сложили на утрамбованном песке, и туда же подвели дюжину высоких коней. Из восьми женщин смотреть по сторонам отважилась только одна. Гипподамия. Патрокл подошёл ближе. Он уже привык к ней простоволосой, одетой в открывающий бок хитон и короткий плащик, поэтому едва узнал её одетой в длинный пеплос и с забранными в изящный узел волосами. Она его не заметила. Смотрела на Ахиллеса недоумённо, словно не могла признать его в другом доспехе. Выглядела неплохо — ногти снова обкусаны, но ни синяков, ни ссадин Патрокл не видел. Агамемнон, тем временем, подвёл кабана к жертвеннику. Талфибий ударил животное дубинкой по голове, чтобы оглушить. Царь провёл ему ножом по горлу, раскроив до самой кости, и протянул омытые кровью руки к солнцу. — Да будут свитедетлями мне Зевс, величайший бессмертный, Уран, Гея и Эринии-бичевательницы! — начал Агамемнон. — Клянусь, что я не поднимал руки на Брисову дочь, не принуждал её ни к работам, ни к ложу! Безмятежно она вечеряла под моим кровом, и да покарают меня боги, если клянусь я ложно! Кравчие бросили труп зверя в море, прочертив багровую полосу на песке. Ахиллес поднял глаза, мутные от слёз, на собравшихся. — Если… — ему пришлось сглотнуть, чтобы справиться с дрожью в голосе. — Если вы закончили, идите. Не заставляйте троянцев ждать. Собрание распустили. Мирмидоняне отправились к себе, таща за собой дары. Ахиллес на них не смотрел. Ахиллес даже Гипподамии ничего не сказал, когда та подошла и взяла его за руку. Евдор, глядя на всё это, присвистнул. — Так вот что тебе предлагали в тот вечер. Жаль, что наш царь — не я. Я бы точно не стал отказываться. И разжились бы, и… — Евдор осёкся; рот скривился в муке. — Чего теперь говорить… — …забирай, — глухо сказал Ахиллес. — Я отдам всё это, но с одним условием. — Ахиллес, подумай ещё раз, — увещевал его Феникс. — Скорбь уйдёт, а тебе будет нужно на что-то жить. Не делай того, о чём пожалеешь. Вдруг Ахиллес остановился. Посмотрел на воспитателя глазами гневными и несчастными в то же время. — Поздно! — прошипел он. — Я уже… я… Евдор, забирай. Кинь жребий, раздай другим… но, когда будем хоронить, не ограничивай меня ни в чём. — Конечно, — кивнул Евдор. — Для него — всё, что угодно. Они оба шли с поникшими головами. Патрокл, глядя на это, чувствовал себя странно. Неужели он и вправду стоит такой скорби? Страшно, но в случае Ахиллеса он понимал, теперь понимал — десятый год осады; ему жить осталось, в лучшем случае, пару месяцев. Но Евдор… В палатке было так тихо, что Патрокл слышал, как Ифиса мурлычет себе под нос. Лежало тело под саваном; Фетида давно ушла. Ахиллес, бросив шлем на пол, снова опустился перед телом, снова сжал окоченевшую руку. — …как… — лицо Гипподамии вытянулось. — Как это случилось? Автомедон объяснял. Патрокл не слушал. Патрокл — снова — опустился рядом с Ахиллесом, но тот об этом не знал. Звук рваного дыхания — чужой, не Ахиллесов. Гипподамия, не поднимая савана, легла мёртвому на грудь, обвила его тело руками. Патроклу стало горько. Он никогда не хотел становиться причиной стольких горестей. — На его месте… — голос прервался вздохом — словно подавленный крик, — …должен быть ты. Даже будучи тенью, Патрокл ощутимо вздрогнул. Он не думал, что Гипподамия способна на такую… ненависть, которую заключила в этой фразе. Она была запутавшейся. Печальной. Сломленной. Но не ненавидящей. Неужели он в ней ошибался? — Я буду, — тихо ответил Ахиллес. — Не беспокойся, я буду… но сначала я убью всех, кто приложил к этому руку. Он, схватившись за край одра, поднялся на ноги. Один его вид заставил Гипподамию испуганно отшатнуться. Патрокл пытался схватить его за плечи, не дать наделать глупостей, но что может тень? Только смотреть. — Не заставляй вспоминать, что всё началось с тебя. «Неужели это всегда настолько кроваво?», — думал Патрокл, глядя по сторонам, пока персефонины силки тащили его за колесницей. Изнутри многого не видишь. Например, как трясёт головой Балий, когда чья-то кровь попадает на его пегую морду. Как Ахиллес прикусывает щёку до крови и сплёвывает её в краткий момент передышки — некоторые люди обращают страх в злобу и бросаются, как олень с изодранным боком кидается перед смертью на льва. И как смотрят в небо остекленевшими глазами убитые. Изнутри смотреть некогда. Зазеваешься — и смотреть в небо будешь ты. Патрокл своё отсмотрел, так что позволял себе «зевать», сколько угодно. Тени доступно больше, чем людям, не только из-за того, что больше не надо заботиться о себе. Теперь Патрокл видел то, что укрыто от смертных — шествующих богов, сосущих из вскрытых яремных вен Кер и собирающего кровавую жатву Мороса. Их взгляд скользил по Патроклу. Он готов поклясться, что одна из Кер изобразила приветственную улыбку. Ахиллес бился. Бился намного грязнее, чем обычно — за всю войну его ни разу не ранили, но раньше это была заслуга его ловкости, сейчас же — только доспеха. Он преследовал Гектора с таким остервенением, что остальные люди значили для него не больше, чем сорняк — для косца. Но Гектора от Ахиллеса уносил Аполлон — он даже видел тень злой насмешки в глазах бога, когда копьё Ахиллеса, метящее Гектору в сердце, пронзало только воздух или шею чьего-то коня. Патроклу хотелось надеяться, что троянцу достанет ума спрятаться, а кому-то из ахейцев — удачи, чтобы прикончить его первым. Глупая надежда. Ахиллес вскоре оказался залит — чужой — кровью так, что даже доспех работы Гефеста не мог блестеть под всем этим. Страшный, чудовищный вид — и тем страшнее видеть, как текущие и текущие, словно не ему подчиняющиеся, слёзы чертят дорожки по щекам. Это замечали даже соратники. Даже Менесфий, безразличный к воле других, дёргался от вида Ахиллеса сильнее, чем от свистящего над ухом копья. Троянцы дрогнули. Фаланги рассыпались. Часть пыталась уйти полем, часть — бросилась в Скамандр, надеясь пересечь его быстрее, чем их нагонят… — Ты гляди-ка! — усмехнулся Менесфий, стоя на ближайшей к Ахиллесу с Автомедоном колеснице. — Прав был Патрокл: трояне и впрямь отличные водолазы! — Как бы эти водолазы не перебрались на тот берег и не сомкнули ряды там… — Феникс, тяжело дышащий, взобрался на колесницу рядом с Менесфием — по его полечу текла кровь, но её мало. Порез не серьёзнее пореза от когтя щенка. — Тогда они с того берега нас засыплют копьями… Ахиллес спрыгнул с колесницы. Воины барахтались в реке — некоторые сталкивались с товарищами, некоторых доспехи тянули на дно… он прислонил копьё к восковнику. Вытащил меч из ножен. «Ты всегда был выше этого, — сказал бы Патрокл. — Пусть проваливают, если так боятся. В убийстве беспомощных мало чести». Он до последнего не мог поверить, что Ахиллес — удержавший его от подлого убийства Гектора Ахиллес — так поступит. Свою ошибку Патрокл понял, когда вспененная от барахтанья вода обагрилась кровью. Крови было так много, что вся река ниже по течению окрасилась в красный. Керы парили над ней, как чайки над морем, и черпали эту воду в ладони, не подходя к телам. Смотреть на это было тяжело. Но Патрокл заставил себя. Вот они — последствия. Вот они — последствия, которых он, даже если бы специально задавался вопросами, предсказать бы не смог. Ведь Ахиллес никогда раньше не был… таким… Когда Патрокл смотрел на этого Ахиллеса — ему казалось, что он видит перед собой саму смерть. Он, смахнув кровь с меча — не помогло; её слишком много — вышел из окровавленной реки. Никто был не в силах поднять на него глаза. Даже Феникс, стиснув поводья беспокойно оглядывающихся на запах крови коней, не повернулся. — Выберете из этих псов двенадцать и отрядите кого-то, чтобы отвели в лагерь, — велел Ахиллес, снова взяв в руки копьё. — …и зачем? — всё-таки отважился спросить Менесфий. — К чему нам дюжина лишних ртов? — Они сдохнут раньше, чем проголодаются. — Ладно. Как скажешь. Алким, пошли, — Менесфий махнул рукой. Шаг. Второй. Ахиллеса пошатывало. Патрокл рефлекторно протянул руку, чтобы его подхватить, но это оказалось бессмысленно. Так же бессмысленно, как и всё вокруг. Прежде, чем Ахиллес смог занести копьё, его едва не сбило с ног — какой-то мальчишка упал перед ним, одной рукой вцепившись в древко копья, а второй обняв его колени. Его черноволосая голова показалась Патроклу знакомой. — По… п-пощади, — мальчишка задыхался от ужаса. — Это же я, Ликаон! Разве не помнишь? Ты… меня похитил, когда… вы ночью налетели… царь Лесбоса за меня серебряный кратер отдал… я ведь ел у тебя за столом! Как… как же ты убьёшь меня? — …а ты точно умом тронулся, если говоришь о выкупах! — Ахиллес вырвал у него копьё. — Знаешь, будь жив Патрокл, я бы и пощадил тебя… но его больше нет. И я не отпущу живым ни одного сына Трои, пока мы, его убийцы, бременим землю! Это проклятое «мы» звенело у Патрокла в ушах, пока вокруг звенела эта бесконечная и жестокая, каких прежде не было, битва. Это проклятое «мы» не оставило его мысли даже тогда, когда Ахиллес едва не схлестнулся в битве с самим речным богом — поток поглотил бы его, не начнись вдруг пожар, испаряющий саму воду. Запах крови. Запах гари. Горький дым, стелящийся над кровавыми водами. Крики — такие горестные и такие звериные, что не разобрать, кто воет от боли и ужаса — возница или его кони? Хлопки крыльев Кер и свист серпа Мороса, которым он облекает души во мрак. Неужели это и есть — скорбь Ахиллеса? Троянцам дали спастись. Все, кто мог, бросились к воротам Трои. Только высокая фигура Гектора, одетая в блестящую чешую первого ахиллесова доспеха, осталась пред воротами Трои. Она металась; то и дело бросалась под укрепления, надеясь на поддержку лучников, но Ахиллес брал наперерез — и вынуждал Гектора отступить дальше, в поле. Ахейцы, оставленные Ахиллесом позади, встали на расстоянии выстрела лучника. Кто-то уже наложил стрелу и выцеливал Гектора… — Не стрелять! — велел Ахиллес. — Этого пса я убью сам! «Скорбь пройдёт, — напомнил бы ему Патрокл, если бы мог. — Но жизнь не возвращается ни к кому». Гектор бросался прочь. Ахиллес глубоко выдохнул — замедлил бег, перешёл на трусцу. Его глаза впились в блик солнца на своих же доспехах. Патрокл знал этот вид — так Ахиллес, то ли покрасоваться желая, то ли выражая презрение к луку, загонял на Пелионе ланей. Животное бежало быстрее, но Ахиллес не тратил силы — и в итоге оно, наполовину издохшее от бесконечной погони, гнуло ноги перед охотником… Мимо неслись циклопические, богами сложенные стены Трои и выжженная годами войны земля. Вечерело. Воздух делался холодным. Одни и те же пустые картины повторялись снова и снова. Патрокл даже принялся считать стыки камней, чтобы дать себе хоть какой-то отдых. Но всё кончилось внезапно. Гектор стоял, подняв руку. Ахиллес затормозил. — Стой! — задыхающимся голосом сказал Гектор. — Хватит друг от друга бежать, как в палестре!.. Я сражусь с тобой. Но прежде призовём богов в свидетели и дадим клятву: убийца да не подвергнет убитого поруганию, а выдаст его тело за выкуп! Патроклу на миг — лишь на краткий миг — стало жаль Гектора. Благородный воин, неплохой человек… быть может… кто знает, как бы вёл себя Гектор, окажись он сам на чужих берегах. Судя по тому, какое поругание он готовил телу Патрокла — вряд ли так же благообразно, как под Троей. — …ты, ненавистный, ещё и клятвы предлагаешь… — Ахиллес остановился — сплюнул кровь из прокушенной щеки наземь. — Нет и не будет между людьми и львами договора! Так что бери своё проклятое копьё и вперёд! Или беги, если хочешь. Мне же лучше. Давно не ходил на охоту! Ахиллес метнул копьё. Оно просвистело совсем рядом, задело древком гребень — Гектор уклонился в последний момент. Он ответил — копьё попало в центр щита, даже не поцарапав рисунка. Ахиллес схватил его древко — тяжёлое; эбеновое дерево — прежде, чем копьё упало наземь. Было бы ложью сказать, что Патроклу неприятен вид в ужасе оскалившегося Гектора. Он вытащил меч. Он рубил и колол, но Ахиллес ни разу не подставился — уклонялся, а от чего не успевал — принимал на щит, ни разу не дрогнувший. Гектор уставал. Метался. Движения становились всё беспорядочнее. Патрокл отрешённо подумал, что если бы не удар Аполлона и не проткнувшее его правое лёгкое копьё, то и он бы справился с Гектором. С большим трудом, чем Ахиллес, тот всегда был выносливее. Но… Теперь Гектор не был богоподобным «щитом Трои», которого ахейцы боялись, будто Арея, а трояне почитали как Палладу. Теперь Гектор был обычным воином после дня в бою — потный, грязный, усталый. Теперь Гектор был обычным человеком — испуганный, злобный, метущийся. А людям свойственно умирать. Было бы ложью сказать, что Патроклу не приятен вид крови из шеи Гектора, текущей по тому же копью, что похитило его жизнь. Он повалился на колени. Руки с обломанными ногтями скребли по древку, но если бы и освободили тело от копья — ничего бы не сделали; только бы приблизили смерть. — А ты глупец, — жестоко усмехнулся Ахиллес, — раз думал, что сможешь убить Патрокла и остаться в живых! Его погребут с таким почётом, какого не увидит ни один царь. А ты станешь кормом для падальщиков! — …отдай… — хрипел он; неужели с такой раной возможно говорить? — …отдай моё тело родным… они заплатят сколько угодно, но… не оставляй тело псам… — После того, чем ты угрожал Патроклу, ты ещё смеешь рот открывать? — выплюнул Ахиллес. — Я бы тебя с радостью вместо собак сожрал! Нет… ты сдохнешь, тебя растащат на куски птицы, и ты сгниёшь, как моровая падаль. И я лично прослежу, чтобы им никто не мешал! Гектор засмеялся, увеча толчками плоти располосованное горло сильнее. Патроклу обычно не был приятен вид чужих страданий, но этот… этот их заслужил. Не только и не столько за то, что убил Патрокла — глупо: выходить в сражение, не допуская мысли, что ты можешь не вернуться. За то, что Ахиллес едва не пронзил собственную шею ножом. За то, что не Агамемнон, а эта смерть отняла у него Гипподамию. И за то, что он, стоя посреди залитого кровью Скамандра, предал самого себя из-за скорби. — Воистину в груди у тебя железное сердце… — «Таким псам, как ты, другого и не увидеть». — Аполлон убьёт тебя. Здесь же. Перед этими воротами… недолго тебе жить… — И лучше бы ему поторопиться! — выкрикнул Ахиллес. Он выдернул копьё. Гектор издал последний хрип и повалился в прах. Патрокл слышал крики воронов, слетающихся к стенам Трои на трапезу. Другие ахейцы смотрели, не в силах поверить, что Гектор — этот ложный бог Трои — наконец-то погиб. Все стояли, молча уставившись на его кровь, пока Ахиллес стягивал с него доспехи — и как он их только надел, если даже Патроклу, куда его ниже, нагрудник уже был тесноват? Он остался валяться в пропитанном кровью и потом синем хитоне. Со стен доносился горестный крик. Какой-то смельчак — Патрокл, кажется, видел его рыжую бороду, когда бился перед кораблями — вышел вперёд и проткнул Гектора в спину. — А он стал помягче с тех пор, как жёг наши корабли! — возгласил он, потрясая окрашенным в кровь мертвеца копьём. Поднялся взбудораженный вой. Мужи, иссечённые годами ужаса перед Гектором, теперь наносили ему, уже мёртвому, новые раны — будто хотели убедить себя, что их ужас не имел под собой реальной основы. Ахиллес, глухой к окружающим, смотрел на копьё Гектора. Патрокл слишком хорошо помнил этот наконечник — он впился ему в пах, и не было раны болезненнее. Ахиллес, смотря на острие каким-то странным, будто бы благолепным взглядом, провёл по нему пальцем. Кровь от пореза смешалась с кровью Гектора. «Зачем ты это делаешь?», — больше всего на свете хотел спросить Патрокл. — …зачем ты это делаешь? — спросил Автомедон — он пригнал колесницу и, спустившись с неё, вырвал у Ахиллеса копьё. — Им убили Патрокла, — пробормотал Ахиллес, смотря на кровь на своём пальце — первая «боевая рана» в его жизни. — Теперь я убил им Гектора. Будет поэтично, если им же убьют и меня. — Поэтично? — Автомедон тряхнул Ахиллеса за плечи. — Да чего же поэтичного в смерти? — Герои должны умирать поэтично. Герои… Патрокл ущипнул себя за переносицу — ощущение странное: кожа каменная и слишком холодная. Если Ахиллес начинал говорить о героях — значит, ему совсем плохо. — Потом умрёшь, — Патрокл видел, как кровь отлила от щёк Ахиллеса. — Ты… давай ты сначала его похоронишь, а потом будешь думать, ладно? Ты же его не увидишь в Аиде, если оставишь лежать у себя, а сам умрёшь. Понимаешь? Ахиллес? Ты меня вообще слышишь? Ахиллес, утерев вымазанным в засохшей крови запястьем глаза, кивнул. Костёр, на вкус Патрокла, был слишком огромен. Ахиллес снял доспехи, но чище не стал. Всю ночь он провалялся на морском берегу — Патрокл, хоть и сидел рядом с ним, безнадёжно пытаясь коснуться, так и не понял, удалось ли Ахиллесу поспать или нет, — и к крови и грязи примешался песок. Наутро он пришёл к костру. Дождавшись, пока остальные проснутся, — велел мирмидонянам вынести тело и совершить вокруг этого сруба три круга при оружии. Поднявшийся ветер трепал копны волос, сложенные на теле. Свои волосы Ахиллес обрезал, сидя на одре. Потом он вытащил из-под савана руки и, оставив их на груди, вложил в кисти волосы. Глядя на него с короткими волосами, Патрокл едва его узнавал. Изувеченное тело Гектора бросили перед одром. Собаки пытались подойти к нему, но боялись — Афродита, невидная смертным, пугала. Она сидела над Гектором, словно орлица над птенцом. Её взгляд — в отличие от Фетиды, она его точно видела — безразлично скользил по Патроклу. Потом вынесли жертвы. Их, снова на вкус Патрокла, было слишком много — честь, которой недолжно почитать метека. Ахиллес прислонил к одру расписные афинские амфоры с маслом и мёдом и трофейные сосуды с елеем из толстого цветного стекла. Феникс и Евдор, оба обрезавшие волосы, вывели четвёрку караковых коней. — Это… не слишком ли много? — Менесфий — один из немногих, кого Патрокл мог назвать «знакомым» и кто остался при длинных волосах — пересчитал коней кивками. Патрокл искоса видел, как он порывался, но так и не обрезал: правильно сделал — с Ахиллесом они всегда были на ножах, да и с Патроклом при жизни не слишком приветлив. — Дело, конечно, твоё… но они стоят целое состояние. — Тебе мало отцовского города? — рука, в которой Ахиллес держал жертвенный нож, дрогнула. — Делай, что велят, или проваливай! — …судя по твоим глазам, ты собирался сделать что-то очень глупое, — Менесфий усмехнулся, но глаза казались встревоженными; почти устрашёнными. — И в чём тебе Феникс помогать точно не станет. Коней всё-таки заклали — их, оглушив и перерезав шеи, бросили вдали от тела, чтобы не смешивать кости. Другие выводили быков и овец. — Сколько? — спросил кто-то у Ахиллеса. Тот едва заставил себя посмотреть на спрашивающего. — Режьте, пока не затупятся ножи, — тихо сказал он. Обычных ахейцев не было, но цари и их приближённые, похоже, пытались сделать вид, что им не всё равно. В скорбь Менелая и Большого Аякса Патрокл, пусть и с оговорками, ещё мог поверить. Но Агамемнон? Калхас? Одиссей и Диомед? Что они тут забыли? К чему им бередить чужие раны своим присутствием? Его свора, привлечённая запахом крови, крутилась под ногами у мужчин. Совсем старая, полуслепая Лалапа тыкалась мокрым носом в ноги Ахиллесу. Тот присел на корточки и протянул руку. От того, как печально она заскулила, облизывая его, у Патрокла стало тяжело в груди. Феникс, совсем утомлённый — даже в четыре руки с конями совладать трудно, — подошёл к Ахиллесу. Тот сидел, занавесив лицо волосами и сгорбив спину. — Ты точно уверен? — Феникс присел рядом, но тронуть не смел — руки по локоть в крови. — Я понимаю, как тебе тяжело, но это… это чересчур. У тебя почти не осталось стада. Ахиллес посмотрел на него через плечо. На мгновение Патроклу почудилась в его глазах та же ненависть, с которой он глядел на Гектора, но она тут же потухла. Не оставила после себя ничего. — …бери её, — Ахиллес потрепал Лалапу между ушей. — Её и Тау. Чёрного, с белым пятном на боку… — «А говорил, что не умеешь их отличать», — их Патрокл любил больше всех. Пусть утешают его… там. Не хочу, чтобы ему было одиноко, пока я здесь. — Патрокл бы этого не хотел. Патрокл уже не знал, чего бы он хотел. Всё ему казалось вычурным и неправильным; невозможным. Но что он, тень, мог? Он не способен ни утешить, ни даже дать понять, что он здесь. Он вынужден смотреть, как его возлюбленный готовится к смерти; летит к ней, как мотылёк в костёр — и не может даже коснуться его волос. А собаки… Лалапа всё равно уже старая; Патроклу всё чаще приходилось давать ей мак, чтобы не выла от непонятно откуда берущейся боли. Тау, правда, ещё жить да жить. Тоже немолодой — но бодрый и быстрый, зоркий и чуткий. Его жаль. Но Патрокл достаточно хорошо представлял, что до его собак будет дело только ему — и, может быть, Ахиллесу. Он не знал, как сложится их судьба потом, когда их обоих не станет. — Можешь сходить за Стикс и спросить, — зубы оскалив, ответил ему Ахиллес. — Не рвёшься? Тогда делай, что я велю. Феникс с тяжёлым вздохом, коснувшись обвисшей холки губами, подхватил Лалапу. Тау ему пришлось ловить вместе с Евдором — он, верно, подумал, что с ним играют в салки… Патрокл вдруг почувствовал, что плачет — слёзы, обжигающие холодом, текли по щекам и падали вниз, не моча песка. Похоже, тени могут делать всё то же, что и живые. Но только если помнят, как это. Ахиллес, скользнув взглядами по собакам, подошёл к Менесфию. Он сидел поодаль от других царей и жевал сорванную травинку, постукивал носком по песку. Ахиллес всегда любил море. Не удивительно, что он выбрал его берег последним пристанищем. — …помнишь двенадцать пленников, которых мы выловили из Скамандра? — Ахиллес вытер нож о край хитона, ещё утром бывшего нарядным. — Тащи их сюда. Патрокл всегда ценил Ахиллеса за то, что он умел идти до конца. Но убийство — не та вещь, которая такой подход терпит. Менесфий, скривив лицо, смотрел на Ахиллеса. Патрокл надеялся, что его осуждение заставит возлюбленного одуматься, пока не стало поздно, но… — Притащу, — это же Менесфий: у паруса, раба ветров, больше достоинства, чем у него. — Но осквернять себя человеческой кровью не стану. Он встал. Заложив руки за спину, зашагал к палаткам, где держали пленников, которых ещё не раздали по жребию. Ахиллес выплюнул ему в спину: «Ты уже», — и повернулся к Агамемнону. Его острое лицо кривилось. Могло бы быть угрожающе… не будь это Агамемнон. — Что? — Ахиллес развёл руками. — Судишь меня, о царь? Эти твари мне хотя бы не родня. Какая разница, как они умрут — здесь или на поле битвы? «Раньше тебе никогда не приходилось объяснять эту разницу». Агамемнон сжал зубы — щёки впали ещё больше — и стал сжимать пальцы. Но Калхас — такой слабый и низкий на фоне царей-воинов — тяжело вздохнул и встал с кресла, опершись на посох. — Ты совершаешь недостойное. Боги этого не простят. Ахиллес смотрел на костёр. Из-за ветра обрубки прядей лезли ему в глаза, но он ничего с этим не делал. — Отторгнут от меня славу? — а голос ровный, спокойный; но ведь о славе Ахиллес всегда говорил взбудоражено. — Нет, — Калхас прикрыл глаза, замер на мгновение. — Но в твоей славе лжи будет больше, чем правды. И эта ложь тебе не понравится. Ахиллес не ответил. Патрокла это молчание напугало даже, наверное, сильнее вспененного от человеческой крови Скамандра — ведь Ахиллес всегда радел о том, чтобы его слава была его достойна. Менесфий привёл пленников. Они умерли быстро — никто не успел даже вскрикнуть. Патрокл не смотрел — не мог заставить себя вынести вида человеческой крови, пролитой в таких условиях. — Что они там говорили?.. — Патрокл слышал бормотание Ахиллеса и глухие удары — должно быть, заваливал тела на край сруба. — Утешься ими и путь даруй судам? Да прибуду я в плодородную гибель на третий день… Патрокл отдал бы всего себя, лишь бы Ахиллес не мечтал о смерти. Но… да, он всё ещё ничего не мог. Только ждать его на берегу мертвецов. — А теперь извини, царь, — Диомеда улыбнулась резко и дёргано. — Но от тебя несёт бойней. Так что или стой смирно, или мы тут спать не сможем. Она потянула Ахиллеса за руку и принудила его встать в медный таз, который использовали для омовений, когда не было сил идти к морю. Диомеда сняла с него одежду, безнадёжно испорченную кровью людей и животных, а Ифиса вылила на него таз нагретой воды. Ахиллес не сопротивлялся. Только стоял, опустив голову — целый день тщеславия лишил его, должно быть, всех сил. «Мне всё это не нужно, — думал Патрокл, смотря, как — якобы в его честь — соревнуются мужи, рождением в десятки раз выше, чем он, и в десятки раз хуже Ахиллеса, как люди. — Зачем ты их терпишь?» Но похороны кончились. В стане мирмидонцев воцарилось печальное запустение. Рабыни мыли Ахиллеса. Автомедон разговаривал с Евдором за пологом палатки: — Ты, вроде, согласился отдать на похороны столько, сколько нужно, — судя по голосу, скиросец снова сомневался в Евдоре. — Я в накладе и не остался. Но, богов ради, скажи Ахиллесу, что он теперь немногим богаче крысы. Голодать ни вам, ни вашим женщинам мы не позволим, но… — звук такой, будто две металлические бляшки ударялись друг о друга. — Ты уж присмотри за ним, а то и впрямь пойдёт по миру. Феникс, тем временем, переворачивал ящики и заглядывал между перин. Он подозвал Гипподамию — она, прикрыв волосы шарфом, стала искать вместе с ним. Достали старые, захваченные ещё в Мизии мечи, напоминающие серпы, критские лабрисы — подарок Идоменея, Патрокл не помнил повод, — и трофейные кинжалы из звёздного железа. Всё это, завернув в грубую ткань, Феникс передал Евдору. А сам — накинул на плечо пояс и взялся за копьё Ахиллеса. От натуги у него проступили жилы на руках. Он издал крякающий звук. — Да что ж он такой-то тяжёлый?.. — выплюнул он, совсем запыхвашись. — Евдор, помоги!.. Феникс взялся обеими руками у острия, Евдор — у конца древка. Вдвоём они кое-как взвалили это копьё себе на плечи, как шест. Рабыни закончили — вода, стёкшая с Ахиллеса, совсем почернела. Он завернулся в плащ и, оглядев разруху на «мужской половине», нахмурился. Но это были лишь уголья — как те, что остались от тела Патрокла. Урна, покрытая чёрной тканью, тоже стояла где-то здесь — Ахиллес решил, что их кости должны быть похоронены вместе. Красивый жест. Жаль, что боль, стоящая за ним, не давала Патроклу его оценить по достоинству. — Вы не забываетесь? — спросил он охрипшим, совсем ослабшим за день голосом. — Да иди ты!.. — прошипел Евдор, пытаясь провернуть копьё так, чтобы не слишком натрудить плечо. — Проще быка на плечах унести, чем твоё копьё, как ты его вообще держишь?.. — Несторов птенчик… — Феникс с трудом приподнял древко, чтобы опустить его на кожу мечного пояса. — Сказал, что ты чуть не закололся. Это правда? — Правда, — ответила Ифиса — она, подняв таз с чёрной водой, шла его выливать. — Хорошо Патрокл не слышал, как он вопил… он бы этого точно не выдержал. К сожалению, Патрокл слышал. — …так что всё это будет у меня до следующего боя. — Чудесно, — цыкнул Ахиллес. — А мясо мне чем прикажете нарезать? Ногтями? — У Автомедона есть один нож, и хватит с тебя. А ты, — Феникс тяжело взглянул на Автомедона, заглянувшего внутрь, — не давай ему ничего, как бы не просил. Узнаю — шкуру спущу с обоих. Ахиллес, выдохнув сквозь сжатые зубы, лёг на постель, отвернувшись от всех. Он притянул ноги к груди. Он так сворачивался только в самые тяжёлые дни. Патрокл лёг с ним рядом, попытался его обнять со спины, как сделал бы при жизни. — …проваливайте, — велел он глухим голосом. Голос дрожал — скоро опять заплачет. — Просто проваливайте… — Вы бы Махаона позвали, вот что, — вздохнул Евдор. — А то… ну… могу ошибаться, но… так не должно быть. Многого, случившегося в те проклятые дни, не должно было быть. Ахиллес почти не спал. Ночь за ночью он проводил, метаясь по ложу, пока не вставал и не уходил на берег моря. Его не останавливали. Диомеда пыталась, но что она может? Вряд ли больше Патрокла. Могла бы Гипподамия, но она не показывалась лишний раз. Ифиса, тоже дурно спящая, иногда провожала его, молча сжимая предплечье. Холодный и солёный воздух стал привычен. Патрокл смотрел на звёздное небо, высокое и безразличное, и плёлся вслед Ахиллесу. Тот иногда бродил всю ночь. Но чаще ложился на песок, моча ноги в приливе, и лежал, слепо уставившись впереди себя. Он молчал. Патрокл не мог поверить, что Ахиллес может столько молчать — не бормотать себе под нос, не напевать, не звать его… только молчать. «Скажи что-нибудь. Я скучаю по твоему голосу». На море его заставала заря. Тогда Ахиллес ловил Ксанфа и Балия — они валялись в пыли так же исправно, как Ахиллес в пепле, — впрягал их в колесницу, всегда брошенную перед недоделанным курганом, и объезжал его. Гектор так и был к ней привязан. На первый раз вид его поругания по-своему грел Патрокла — он заслужил и больше за то, до чего довёл Ахиллеса. На второй — стал раздражать: его всё равно хранят боги. На третий… В отличие от Патрокла, Гектор, похоже, был лишён необходимости смотреть за своими терзаниями — его тень ни разу не появлялась. Но исправно появлялся Аполлон, отгоняющий бродячих собак от тела Приамида. Если Ахиллес, обессилев, лежал на свежей, тяжело пахнущей земле, у Патрокла оказывалось достаточно времени, чтобы наглядеться на своего убийцу. И только после всего этого Ахиллесу удавалось вырвать несколько часов сна. И то сон этот был беспокойным. Часто он сжимал край одеяла. Ещё чаще — шептал сквозь сон «Пат» таким печальным голосом, что у Патрокла сжималось сердце, и просыпался в слезах ближе к полудню. Дни он проводил здесь, никуда не выходя. Автомедон предлагал ему пищу, но, наталкиваясь на злой взгляд исподлобья, не решался настаивать. Ужин готовил обычно вместе с Фениксом. Иногда захаживали Евдор, Менесфий с Алкимом и кто-то из других народов. От Большого Аякса и Тевкра это было ожидаемо — двоюродные братья всё-таки. Тевкр больше болтал с рабынями, чем лез к Ахиллесу. Аякс только тяжело вздыхал и протягивал ему чашу слабо разбавленного вина. — Гектор до сих пор где-то у тебя валяется? — спросил Аякс, кажется, на седьмой день простоя. — Я обещал, что его растащит на куски вороньё, — Ахиллес заставил себя пересесть на кресло, но к еде толком не притронулся. Патрокл и раньше знал такие «голодовки» — он, полубог, переносил лишения гораздо легче людей. Но никогда они не были настолько длительными. — Пока что никаких подвижек. — …ты не думал, что его хранит кто-то из бессмертных? — Аякс, жевавший козью ногу, решил её отложить. — Не хватало нам ещё одного проклятия. Только от первого оправились… — Жизнь — это бесконечная череда проклятий, — Ахиллес отставил недопитую чашу. — Я их не боюсь. Больше у меня взять нечего. «Боги могут забрать у тебя голос. Волю. Оторвать от любимых и заставить смотреть на их муки, не в силах ни защитить, ни утешить, — говорил Патрокл. — Сказал бы, что не стоит их искушать, но… никогда не угадаешь, что их искусит». — Даже не знаю, проклят ты или счастлив, — ответил Аякс. От Подалирия — неожиданно. Впрочем, он пришёл не на ужин. Он зашёл на девятый день. От его сумки несло травами. Он подошёл к Ахиллесу, переступив блестящие позолотой обломки кифары — подарок Каллиопы; Ахиллес пару часов назад попытался что-то наиграть, не смог и, посмотрев пару мгновений, грохнул её об пол, — и тронул его за плечо. — Тебя нужно осмотреть, Пелид, — сказал Подалирий без обиняков. — Ты не появлялся в собрании восьмой день. Кое-кто верит, что ты опять уклоняешься от боя, но… я вижу, что это не так. — …пусть болтают, что хотят, — Ахиллес не повернул головы; только прикрыл лицо тканью. — С ним был кто-нибудь всё это время? — спросил Подалирий, повысив голос. — Кто-то из женщин? Иногда Патрокл жалел, что он — не потомок Аполлона — не имел надежды сделаться настоящим врачом. Когда-то ему хотелось посмотреть на Подалирия за работой — настоящей и сложной. С раненными-то всё ясно. Там и правильно натасканный коновал справится. Но чтобы разглядеть настоящую болезнь… …впрочем, здесь, Патроклу казалось, Подалирию нет места. Ахиллес не болен. Его душа всегда тяжело переносила горести. И знание о том, что теперь причина его страдания — сам Патрокл, наполняло его чёрной печалью. — Ты бы его не трогал, данаец, — Диомеда, на ходу приглаживая волосы, вышла из-за ширмы. — Только разбередишь сильнее. — И всё-таки, любезная, я вынужден настаивать. — …пойдём к очагу. Патрокл, обернувшись через плечо напоследок — Ахиллес так и не шевельнулся; комья земли с могилы, на которой он лежал утром, запутались в волосах, — пошёл за ними. Патрокл прошёл сквозь ширму: сперва это было странно, но должен же он хоть что-то хорошее найти в своём положении? Гипподамия ткала — по привычке; нужную ткань проще закупить, чем полагаться на овец. Ифиса, скрестив ноги на ковре, держа на коленях одну из собак, вышивала оливковыми ветками край шарфа, который ткала для него… Диомеда усадила его в кресло и предложила кубок кикеона. Подалирий жестом отказался. Тогда она, поставив один из табуретов напротив, стала пить сама. — Теперь спрашивай. И не голоси, как саламинец и его брат. Махаон сжал руки — не привык, что рабыня смеет так помыкать кем-то, пусть бы и пришлым без спроса, — но лицо оставил спокойным. — Как давно он стал… другим? — Другим!.. — Диомеда, покачав кубок в руке, усмехнулась. — Хороший вопрос. Каким именно «другим»? — Впервые я вижу, чтобы человек так долго и так мучительно скорбел. — …ну, будь мы на его месте — мы бы и не так скорбели, — вздохнула Диомеда. — Боги щадят людей, не давая нам любить по-настоящему. Если бы ты видел, каким он был с Патроклом, тебе бы всё стало ясно. Он не болен. Ему не нужен врач, только если ты не принёс лотоса с Менинги. Но ты не принёс. — Но я не принёс, — Подалирий почесал бороду. — А… раньше он таким не бывал? Когда умирал кто-то ещё? И эта девушка, которую Агамемнон забирал… как Ахиллес без неё был? — Паршиво, но не так, как сейчас, — Диомеда пожала плечами. — Утром не вставал с постели и злился на всех так, что к нему только Патрокл и подходил, но ближе к полудню оживал. — Сейчас не оживает? — Очевидно, нет. — И это… только из-за Патрокла, да? — …слушай, я бы на твоём месте не стала его трогать, — Диомеда закинула ногу на ногу. — Хочешь отчитываться — отчитывайся. Но Ахиллесу ты не поможешь. Ему вообще ничего не поможет. — Может быть. Но попытаться я обязан. Потом Подалирий вернулся к Ахиллесу. Тот всё ещё не поднимался. — Встань-ка на минуту, — попросил его. — Я должен на тебя посмотреть. — …знаешь, я без тебя обойдусь, — зло бросил Ахиллес, но всё-таки спустил ноги на пол. — От Пата… остались травы. — Это не твой плащ, — заметил Подалирий. Ахиллес перестал посыпать себя пеплом — неприлично уже, — но взял в привычку одеваться в вещи Патрокла. Он не был против — зачем одежда мертвецу? Но то, что он носил, не шло Ахиллесу. Ткань немного грубее, чем он привык. Цвета блёклые и землистые. Делали Ахиллеса, и без того белокожего, похожим на обескровленный труп. Похожим на тень. — И не твой тоже, — выдохнул Ахиллес, метнув на Подалирия гневный взгляд. Подалирий пощупал пульс. Заглянул в глаза, налитые кровью — капилляры полопались из-за рыданий. — Часто плачешь? — спросил Подалирий ровным голосом. — Не твоё дело. — Часто, — заключил он. — Если бы ты мог обойтись без меня, сам бы догадался, что от головной боли тебе нужен настой девясила, а чтобы убрать воспаление с век — прикладывать к ним тряпку, смоченную в соке мяты, разбавленном водой. — Не испытывай моё терпение, — Ахиллес сжал руку в кулак. — Если у меня нет ножа под рукой — это не значит, что я не могу за себя постоять. — Я не враг тебе, — Подалирий покачал головой. — Пока что. Подалирий вздохнул. Патрокл тоже вздохнул — не хватало ещё, чтобы Ахиллес наделал глупостей. Но вместо того, чтобы выставить врача, он снова лёг на постель. — …желчи у тебя слишком много, вот что, — заключил Подалирий. — И чёрной, и жёлтой. Может, из-за этого тебе так тяжело. Я не запрещаю тебе оплакивать мёртвого. Но ты забываешь, что сам ещё жив, и вот это меня беспокоит. Ахиллес не ответил. Подалирий, выйдя за полог, подошёл к Автомедону и стал рыться у себя в сумке. — Если продолжит вот так лежать — давайте ему разведённый отвар морозника, им едва покройте дно кубка, остальное долейте вином, — Подалирий отдал ему небольшой сосуд, специально подписанный. — Будет гневаться без причины — добавляйте в пищу фиалки и одуванчики. Больше ничем помочь не могу. — А… почему он такой? — спросил Автомедон, заглянув в лицо Подалирия. — Не могу сказать. Его безумие не от богов, а от него самого, а его я не знаю. Но у него точно многчо желчи, что всё только усложняет. Кровопускание могло бы помочь, — Подалирий пожал плечами. — Только ножа из адаманта у меня нет. — Откуда он берёт желчь, если ест через день? — Ты вроде воин. Должен знать, сколько в теле пустот и пазух. Подалирий встал на свою колесницу, а возница, одетый в длинный дельфийский хитон, тронул поводья. Автомедон вошёл в палатку и поставил сосуд в ларец, где держали дорогие, но бесполезные вещи. — …что ты на меня смотришь? — спросил Автомедон, когда Ахиллес всё-таки повернулся к нему. — Это Антилох его притащил, не иначе. Он велел тебе давать отвар морозника, но… а он точно врач? Когда мне было лет десять, я как-то пас отцовских баранов и не углядел, что один ягнёнок съел морозника. Он три дня промучился, а я — весь месяц. Отец меня тогда знатно отделал, да… Видя, что Ахиллес его не слушает, Автомедон ущипнул себя за переносицу. — Хочешь сказать, что лучше тебя не трогать? Ну, я тоже так думаю. Понятия не имею, что делать, когда ты такой. Патрокл бы знал, но… — Автомедон махнул рукой. — Ладно. Если чего-то захочешь, скажи. Мы с девочками сообразим. — Помолчи, — Ахиллес зарылся лицом в складки патроклова плаща. Автомедон в примирительном жесте поднял руки. На двенадцатый день история повторилась. Боги вообще любят повторять, как заметил Патрокл. Восход и закат. Приливы и отливы. Круги, которые прочерчивает телом Гектора Ахиллес вокруг его — их общего — кургана. Страшный ритм. И опять повторение — Ахиллес чем-то обидел царя, и этому царю не остаётся ничего, кроме как предлагать примирительные дары. Царём оказался Приам. Они говорили долго. Патрокл впервые, наверное, рад за него — Ахиллес говорящий куда лучше Ахиллеса молчащего. И он порадовался тому, что, несмотря на иссушающее горе, Ахиллес оставался собой — великодушным там, где это возможно, и умеющим стоять на своём. Пусть и «своё» это — война с Троей. Он, сидя напротив Приама, оплакивал Патрокла. Приам, сидя напротив Ахиллеса, оплакивал сына. Дары, которые Приам оставил за Гектора, Ахиллес оставил на могиле Патрокла. Это заставило его мрачно усмехнуться — Ахиллес разделял его «теневое» безразличие к мирским благам. Будь это одна из поэм Каллиопы или трагедий Мельпомены, всё бы на Приаме и кончилось. Герой бы достиг, как говорят Музы, «катарсиса» и очистился бы от всего, что гнетёт его великую душу. Жаль, что жизнь устроена иначе. Поэтому Ахиллес, пусть и наконец-то угнал колесницу от могилы, и на четырнадцатую ночь не уснул. Он ушёл на берег моря под свет умирающего месяца. Сел на песок, смотря на чёрную водную гладь, и положил подбородок на колени. Патрокл опустился рядом — и откуда эта нужда повторять всё, что делал возлюбленный? Сзади послышались шаги. Ифиса, в свете луны бледная, как сама Селена, села от Ахиллеса по левую руку, коснувшись его плечом. — …что ты здесь делаешь? — спросил он, не взглянув на неё. — Не стоит женщине ходить одной посреди ночи. — Ищу тебя, — ответила Ифиса. — Я давно тебя искала. Но тебе интереснее говорить с мертвецами. Ахиллес вздохнул и упёрся лбом в колени. Ифиса сжимала в пальцах табличку из мягкого металла, пронзённого иголкой, и вдруг швырнула его в море. Ночную тишину разорвал громкий плеск. — Я понимаю. Мне тоже, — Ифиса пожала плечами. — Я с того самого дня пытаюсь призвать его тень, чтобы… не знаю… хоть увидеть его. Но он не отвечает. Спит, наверное. «Поверь, я ни разу не сомкнул очей». — Спит? — бесцветно спросил Ахиллес. — Спит, — кивнула Ифиса. — В Аиде, должно быть, очень сладко спится. Особенно если найти местечко, где дети Гипноса разбросали семена мака, пока играли. Зато мне сегодня явился Морфей в его образе. Велел, чтобы я завела четыре белых кобылки и скакала по роще за северными воротами Фтии в венке из оливы и ясеня… «За твои ткани во Фтии и двенадцать голов дадут», — сказал бы Патрокл, но… Как же он устал от этого «но». — Тоже скучаешь по нему? — мягко спросила Ифиса. — «Тоже»? — выплюнул Ахиллес. — Ты не пролила по нему ни одной слезы. — Твоя правда, — согласилась она. — Мне иногда хочется, но потом я смотрю на тебя, и… ну… жить без Патрокла — это как засидеться за работой в новолуние, и тут порыв ветра гасит все светочи. И вроде в комнате темно, но думаешь — солнце всё равно взойдёт. Так и с людьми в моей жизни. Даже когда гаснут все светочи, солнце восходит, и за день успеваешь зажигать новые. Поэтому… и я совру, если буду плакать, и Патрокла не хочу тяготить. Для него не было «чужого» горя. А как… живётся тебе? Патрокл смотрел на Ифису, на её длинное лицо, прикрытое неровно отстриженными волосами. Никогда ещё он не чувствовал к ней такой острой нежности, как сейчас. Она понимала. Она понимала, что делать, и говорила похоже на него — и Патрокл не мог подобрать слов, чтобы сказать, как он ей благодарен. — Жить без Патрокла… — Ахиллес вытянул ноги, подставив их ледяным волнам, — …всё равно что жить в мире, где нет ни луны, ни солнца, и даже Гестию пожрали земные недра. Без него мне пусто. Темно… так темно, как не бывает и в недрах Тартара. — Ты всегда любил его, как тень — своего человека, — Ифиса обняла себя за плечи. — Неудивительно, что тебе так тяжело без него. — …это не любовь, — вдруг сказал Ахиллес. Ифиса заинтересованно подняла брови. На миг Патрокл ощутил, как его сердце сжалось от этих слов. На второй — задумался: что это значит? Если это — не любовь, то почему он обрезал кудри? Почему отдал на его похороны всё, что имел? Почему едва не бросился на нож, лишь бы не терпеть разлуку? — Хочешь… объяснить? — спросила Ифиса, когда молчание затянулось. — Любят другого, — выдохнул Ахиллес. — Потеря другого ранит, но не может убить. Патрокла любила ты, а не я. Ты же можешь без него обходиться, пусть и не спишь ночами… а я… меня больше нет. Он… он был моей частью. Лучшей частью. И без него… я тоже умер… Его плечи опять затряслись. Он снова плакал — на этот раз не навзрыд, не до головной боли. Кусал, как обычно, губы, силясь заставить себя успокоиться. Глотал злые слёзы. Ифиса, ласково погладив его по плечам, позволила лечь себе на колени. Ахиллес спрятал лицо в складках её хитона. Она гладила его по спине, но головы не касалась — Ахиллес позволял касаться своей головы только ему. — …с Патроклом… — Ахиллес шумно сглотнул, пытаясь подавить рвущиеся из груди всхлипы. — С Патроклом я был человеком. А без него стал героем, но… какой же тварью меня это сделало!.. И он тоже будет ненавидеть, как узнает… «Я ненавижу только то, что тебя заставили этим стать». — Патрокл не умеет ненавидеть, — покачала головой Ифиса. — Умеет… он всегда ненавидел несправедливость и подлость… и зло… — плечи Ахилелса тряслись. — А что… что сделал я? Бил в спину бегущим… убил мальчишку, которого у себя принимал… эти пленные проклятые… они-то тут при чём? Это я, я убил Патрокла… не Гектор, не Аполлон даже… только я виноват… и всё равно перекладываю вину на других… сам таких лицемеров ненавижу, и кем стал?.. — Тише, тише… — ласково шептала Ифиса, продолжая гладить его, как ни в чём не бывало. — Он забудет ненависть в тот же миг, как увидит твои слёзы. Он знает, что ты больше, чем твои ошибки и горе. Ты для него важнее всего… помнишь, как сказала Гипподамия? Что ты должен быть на его месте? «Ох, зря ты ему напомнила». Спина Ахиллес под её пальцами закаменела. Он хотел подняться, но Ифиса его удержала. — …что, пришла мириться за неё? — Нет. Её саму ты понял правильно. Тот, что она имела ввиду, не прощают, — Ифиса сделала паузу; дождалась, пока Ахиллес снова расслабился. — Но вы оба не поняли, что она сказала. Только вдумайся: «на его месте должен быть ты». Патрокл ведь умер молодым и великим. Он спас корабли, разбил троян наголову и пал от руки Аполлона… а потом его оплакивали все цари и герои, и жертвы принесли большие, чем будут у других царей. Разве это не твоя судьба? «Какой в этом толк? — возразил бы Патрокл. — Я не справился. Я должен был умереть не раньше, чем убью Гектора. Я хотел отвести от него злую судьбу. И этого сделать не смог». — …он хотел только спасти корабли, — вздохнул Ахиллес, повернувшись набок, лицом к морю, не поднимая головы с её колен. — Всё остальное… это нужно было мне. Не ему. — Не только корабли, — Ифиса положила руку Ахиллесу на грудь — туда, где должно биться сердце. — Для того, чтобы спасти корабли, ему бы не понадобились твои доспехи и твои титаны. Он бы потушил их и вернулся, как ты велел… но он ведь зачем-то преследовал троян до самой стены. А когда вы идёте к стене… ну… вы обычно ищете только одного человека. Ты его вчера отдал для похорон. — Ты хочешь сказать… — глаза Ахиллеса расширились. — …он хотел прожить твою судьбу, — кивнула Ифиса. — Чтобы ты мог вернуться домой вместо него. «Да благословят тебя все бессмертные, Ифиса». — …благородный дурак… — выдохнул Ахиллес, закрыв лицо ладонями. — Какой он… и какой я дурак. Надо… надо было ему раньше сказать… что… у меня никогда не было дома, кроме него. — За десять лет войны у нас появилось множество ненужных кораблей, — вещал Одиссей, заложив руки за спину, расхаживая перед собранием токующим журавлём. — Троянцы получают львиную долю своих богатств по морю, и поэтому ссора с Посейдоном для них подобна смерти… и смертью им станет попытка её избежать. Эпей, как все знают, посредственный воин, но искусный ремесленник. Элефенор, дай ему плотников из Коринфа, чтобы они выделали из пустых кораблей деревянного коня. Остальные пусть готовят суда, на несколько часов придётся выйти в море… Патрокл слушал его, стоя за спинкой кресла Ахиллеса, положив руки на его сгорбленные плечи. Рядом сидел Менесфий. Феникс всё ещё не доверял Ахиллесу оружие, приглядывающий за ним Антилох сложил голову в битве с Эфиопами — страшная смерть: их царь перебил весь его отряд, и Ахиллес снёс ему голову одним ударом, — вот и приходилось ходить с ним. К тому же, даже Патрокл перестал себя обманывать. Ахиллесу долго не жить. Мирмидоняне подчинятся тому, кому хотел подчинить их Пелей — и Менесфий займёт место Ахиллеса. Крамольная мысль: думать, что кому-то будет лучше в Аиде. Но Ахиллес истощился. Стал тонким и ломким, как рыбья кость. Он, бродя ночью берегом моря, так мало отличался от тени, что иногда начинало казаться, будто Персефона прокляла их обоих. — Ближе к делу, итакиец, — потребовал Аякс. — Тут и без тебя пустословов хватает. Что ты предлагаешь? Одиссей уязвлённо поджал губы. Остановился. Менесфий следил за ним, подняв бровь. Ахиллес как в начале собрания опустил голову на грудь, так и не поднимал её. Он с самого начала сказал, что не хочет никого видеть. Не потащи его Менесфий — он бы так и лежал в постели, смотря в потолок. — Я предлагаю тайно проникнуть в Трою небольшим отрядом, — Одиссей повернулся к Аяксу. — Перебить наших врагов, пока они спят, открыть ворота и стереть этот проклятый город с лица земли. Как и обещал Зевс. Предложение было принято нестройным хором голосов. Кто-то возмутился, кто-то засомневался… но одобрительных возгласов было больше. Менесфий цыкнул, подперев щёку рукой. Аякс от возмущения грохнул своим щитом об помост. А Ахиллес… Ну, он поднял голову. Впервые за всё собрание. — Разумная мысль, — согласился — о, в нём Патрокл не сомневался — Агамемнон. — Но ты не думал, что троянцы могут не купиться на твою уловку? — Мой двоюродный брат Синон уже согласился выставить себя перед троянцами жертвой. Он — самый искусный притворщик из всех, ходящих по земле. Он убедит их принять дар… а потом выпустит отряд из коня. «Это будет просто бойня, — подумал Патрокл. — Неужели весь город заслуживает смерти за то, что один царевич украл чужую жену и пару талантов золота?» Ахиллес поднялся с кресла и, жестом велев Менесфию следовать за собой, направился прочь из собрания. Менелай взял его за плечо. — Куда ты спешишь, Пелид? — спросил он, подняв брови. Щёки покраснели — он, пусть и пытался это спрятать от Ахиллеса, был взбудоражен. Воодушевлён. «А ведь казался достойным человеком…» — …спешу отдать душу Керам, пока ко мне не пристало одиссеево гнильё, — выплюнул Ахиллес. Даже злость его не делала живее. Она заставляла его казаться мстительной тенью, восставшей из глубин Эреба на гибель смертным и слёзы бессмертным. Даже Эринии в воспоминаниях Патрокла не были такими безжизненными, как сейчас Ахиллес. — Итакиец хочет повести себя как наложница — спрятать спицу в покрывалах и вогнать её в череп хозяину, — заговорил Ахиллес — рука потянулась к боку, где должен быть меч, но встретила лишь пустоту. — Хотите брать Трою вот так — берите. Но не смейте примешивать сюда мирмидонцев. — Мы не за тем искали славы на чужой войне, чтобы её растоптать, — кивнул Менесфий. Злые слова. Такие, какие вызывают в душе протест, будь они трижды правы. Патрокл бы сказал по-другому, но… злость Ахиллеса заражала и его. Заставляла думать: «Неужели я пожертвовал всем, чтобы спасти вот этих людей?» — Говори, Пелид, но не заговаривайся, — Менелай сузил глаза. — Ты славный воин, и мы простим тебе одно оскорбление. Но не второе. — …я не собираюсь ни с кем говорить, — Ахиллес вырвал у него руку. — Завтра с зарей мы выступим на Скейские ворота. Меня там ждут. Слишком давно, чтобы тянуть ещё дольше… Патрокл, пусть и мог бы задержаться на несколько мгновений, не стал этого делать. Вряд ли он услышит что-то хорошее. Вряд ли Ахиллесу простят эти слова, но кто тут должен прощать? Менесфий тащил его, как будто ушедшего вглубь себя, вперёд — мимо рядов палаток и рядов кораблей. На них оглядывались, но заговаривать не решались. — Скейские ворота, значит? — вдруг спросил Менесфий, искоса глядя на лицо Ахиллеса, когда они остановились перед лагерем мирмидонян. — Возьмём их — возьмём всё, кроме акрополя, — бесцветным голосом ответил он. — Не держи меня за дурака, — резко отозвался Менесфий, но тут же заставил себя смягчиться. — Я слышал, что Гектор тебе предсказал. Патрокл бы солгал, если бы сказал, что готов и дальше выносить это теневое существование. Он привык утешать себя тем, что так лучше, что так ему, по крайней мере, не придётся заставлять переживать Ахиллеса всё это снова расспросами… но… это должно рано или поздно кончиться. Патрокл рад и тому, что у Ахиллеса остались силы решить самому, как он хочет уйти. — …только не говори, что будешь скучать. — Знаешь, — Менесфий криво, снова пряча боль, усмехнулся. — Не поверишь, но… я уже скучаю. С тех пор, как троянец убил твоего друга, ты стал совсем другим. — Он убил нас обоих. Я просто доделываю… — он замолчал, закусив нижнюю губу. — Вы не обязаны идти. Всё равно не выиграете. Я не хочу забирать вас с собой… — И без тебя Трою не взять… — пробормотал Менесфий, смотря куда-то сквозь Ахиллеса. — Но ты в неё не войдёшь. — В пророчестве ни слова про остальных мирмидонцев, — вздохнул Ахиллес. — Пока я жив — Трою не возьмут. А когда я умру… без Паламеда эту псину не заткнуть. — То есть всё равно конь, — цыкнул Менесфий. — Знаешь, что? Такие вопросы решать не нам с тобой. Я соберу остальных. Ты явно не пойдёшь, так что зайду сказать, что вышло. И… — Менесфий со вздохом взял Ахиллеса за плечи и ощутимо встряхнул, — …в любом случае, мы останемся тут, пока тебя не похороним. Чего бы это не стоило. В этом я тебе клянусь. Высшая признательность, на которую способен Менесфий. Ахиллес вместо ответа коротко сжал его запястье и вошёл внутрь. Он бросил хитон прямо на пол и лёг на постель, завернувшись в покрывало с головой. Патрокл сел рядом. Сквозь полог шатра, держащийся на столбах и резные трофейные ширмы пробивалось тёплое вечернее солнце. Последнее вечернее солнце, которое они увидят. — Во сколько тебя поднять? — спросила Ифиса, подошедшая тихо, как тень. — С рассветом, — сказал Ахиллес. — Но вряд ли я усну. — Я наконец-то доделала шарф, который обещала Патроклу. Можно я положу его на твой костёр? Передашь ему? — …передам, — сдался Ахиллес. «Странная вещь — эти жертвы мёртвым, — подумал Патрокл. — Может, потому что я ещё не в Аиде, я их не чувствовал. Может, когда всё закончится, они будут важны…» Ночь подкралась тихо — Селена пустила своих коней мягкой рысью. Несмотря на свои опасения, Ахиллес уснул. Его грудь мерно вздымалась и опускалась. Он снова сжимал край одеяла. Детская привычка: он делал так во Фтии, когда ему было лет шесть. Потом, на Пелионе, он привык обнимать Патрокла — в пещере Хирона всегда было холодно, несмотря на ковры и время года, и приходилось жаться друг к другу. Но теперь его нет. Он рядом, но недосягаем. Совсем поздно пришёл Менесфий. Он глядел на «брата» со сложным лицом и даже протянул руку, но так и не решился его разбудить. Тогда он задёрнул полог и, двинув локтем сидящего на дворе Автомедона, посмотрел на него сверху вниз. — …до Скироса-то подбросите? — только и спросил Автомедон. — Посмотрим, — пожал плечами Менесфий. — Я тебе не навигатор. — Глупо. Всего один город остался, и вы решили соскочить… не моё дело, конечно, но… — Да уж, не твоё, — криво улыбнулся Менесфий. — А что мы теряем? Мы здесь только из-за добычи и чтобы защитить ахейцев от произвола троянских царьков. Нашу долю никто не отнимет, а если троянцы спросонья дадут отпор… значит, не так уж они и стоят защиты. Теперь Патрокл даже жалел, что Одиссей выдумал этого коня сейчас, а не на месяц раньше. Тогда бы предложение Ахиллеса уйти приняли. И всё было бы хорошо… но это всего лишь мечты. Слишком сладкие мечты, чтобы боги позволили им осуществиться. Осталось вытерпеть всего лишь ночь. Когда до рассвета оставалось совсем недолго, пахнуло морем — вошла Фетида. Она села в кресло, сцепив руки в замок и сгорбив спину — совсем как утомлённый Ахиллес — и стала смотреть на сына. Давно немытые волосы падали ему на лицо. Фетида протянула руку и, едва касаясь сына подушечками пальцев, убрала с лица волосы. — Пат… — Ахиллес, не просыпаясь, подался на прикосновение. Рука Фетиды дрогнула. Патрокл — не иначе, сказалось безумие неприкаянной тени — взял её за запястье. Она как будто поняла. Оставила руку, убрав её только тогда, когда дыхание Ахиллеса выровнялось. «Даже сейчас… — Патрокл слышал голос Фетиды не ушами, но так, словно он шёл изнутри его существа, — …он ищет только тебя». «Ты всё это время знала, что я здесь?» «Если я скажу об этом Ахиллесу — я лишу его тебя. Персефона не прощает, когда в её игры вмешиваются». «Но сейчас ты решила вмешаться?» — Патрокл, отстранившись, снова опустился рядом с Ахиллесом. Туда, где ему самое место. «Он завтра погибнет, — Фетида снова сцепила руки в замок. — А я даже не смогу с ним объясниться, ведь он не станет меня слушать. Но я хочу, чтобы он знал. Я пыталась быть ему матерью… может быть, полюбить… я делала всё, что было в моих силах. Но их не хватило. Меня ранили слишком мучительно, чтобы перестать ненавидеть всех, кто к этому причастен. Вряд ли ты поймёшь, как это бывает». «Нет. Но я понимаю, почему ты поступала так с ним. Не одобряю, но… не мне, твоей жизнью не жившему, тебя судить». «…спасибо, что тебе достало сил его полюбить, — в холодных глазах Фетиды читалась благодарность. — Неудивительно, что Зевс так остервенело хотел от тебя избавиться. Он не готовил для Ахиллеса ничего, кроме страданий и горя». «У него всё ещё есть время, чтобы их добавить», — мрачно усмехнулся Патрокл. «Поэтому я ухожу. Прощай, Патрокл. Теперь он только твой. Вы оба этого ждали, верно?» Она исчезла за мгновение до того, как Ахиллес открыл глаза. Собирался Ахиллес молча, по отлаженному уже ритму. Один из патрокловых поддоспешных хитонов, на полладони длиннее, чем нужно Ахиллесу. Броня, закреплённая небрежно, без должных стараний — к чему ему, за десять лет не получившему ни одной раны, вообще броня? Кубок чёрного разведённого вина с тёртым сыром — большее Ахиллес принять не мог до сих пор. Но потом он зашёл на женскую половину. Женщины — всего двое: Ифиса и Гипподамия, остальные, когда Ахиллес после битвы с амазонками им предложил, ушли к знакомым или к Евдору, который отдаст их по жребию — сидели у очага. — Кто покровительствовал твоему городу? — спросил Ахиллес, глядя на Гипподамию. Она, пусть её страх и выдавали дрожащие руки, головы не опустила. — Аполлон, — голос твёрдый — сразу видно, царица, им быстро приходится учиться прятать смятение. — Возьми из моего ларца кубок и сделай ему возлияние, чтобы я не вернулся. Потом он сходил к Фениксу — его меч и копьё хранили всё ещё там. Феникс пытался бегло объяснить ему, что случилось вчера на собрании, но Ахиллес оборвал его: своих людей он знал достаточно хорошо, чтобы всё угадать самому. Автомедон впряг коней в колесницу и подвёл её Ахиллесу. Он, пусть и колебался, уже ступил на колесницу рядом… — Отдохни-ка сегодня, — Алким, в своей тёмной броне похожий на какого-то демона из свиты Гекаты, снял Автомедона с колесницы так же легко, как молодой отец — залезшего слишком высоко ребёнка. — Прекратите, — Ахиллес хмуро уставился на Алкима. — Оба. Вам обоим нечего там делать. Сегодня не будет ни славы, ни победы. — Вот поэтому пусть скиросец шкурой не рискует, — Алким взял поводья — Ксанф и Балий, почувствовав нового возницу, запрокинули головы, чтобы его разглядеть. — Я у отца один остался, так что он костьми ляжет, но меня сбережёт. А тебе нужен кто-то, чтобы привезти труп на похороны. — …спасибо, — сдался Ахиллес. Ахиллеса провожали молча. На него напряжённо смотрели, но ничего сказать не решались: мирмидонцы хороши в бою, но не в утешениях. Ворота им открыли. Из лагеря, растянувшегося по берегу моря, выходили и другие племена. Больше всего Патрокл удивился, увидев среди них итакийцев с их вероломным царём в шлеме из кабаньих клыков. Алким направил колесницу к головным — там Патрокл видел, как всегда, Менелая, Аякса и Диомеда. Диомед же, приставив руку к шлему, чтобы солнце не слепило, упёрся взглядом в Ахиллеса. — …и что это такое? — спросил он, когда Алким заставил Ксанфа и Балия поравняться с остальными конями. — Ты растерял всех своих людей за ночь? — Благодари итакийца, — огрызнулся Ахиллес. — Я клялся биться за вас до последнего, и клятву сдержу, но мирмидонцы — не блеющее стадо. Их на бесчестье не склонить ни золотом, ни силой. Это была кровавая сеча, но не такая, как в проклятый день после патрокловой гибели. Ахиллес бился, как привык биться — страшно, но честно; не размениваясь на тех, кто бежал от него. Вскоре колесницы были отброшены. Троянцы сопротивлялись, но этого мало: к полудню схватка дошла до самых Скейских ворот. — Прочь от врат Илиона, смертный! — Аполлон, держа серебряный лук, стоял над воротами, поставив ногу на парапет. — Ты не войдёшь в Трою. Ты не возьмёшь Трои. Не при твоей жизни падёт Троя. Поверни назад или встреть свою гибель! На мгновение Патроклу показалось, что Ахиллес собирается метнуть копьё в Аполлона. Но в последний момент он резко развернулся — и копьё прошило насквозь троянца, подбиравшегося к нему сзади. Ахиллес в гуще схватки казался лесной кошкой, забравшейся на птичий двор — и не один петух, как не был боевит, не мог убежать от её когтей и уйти от её прыжка. Патрокл замечал и других — Большого Аякса и Тевкра, Одиссея, Менелая и Диомеда, — но они уже не были важны. Всё его внимание было приковано к Ахиллесу. Ловкому, как лукавые рыси. Сильному, как волны-убийцы. Неумолимому, как сам рок. Неудивительно, что многие верят, будто Фетида опустила его в Стикс и сделала неуязвимым. Но это никогда не было правдой. Ахиллес заметил стрелка слишком поздно — Парис стрелял из-за щитов, блестящих на солнце, как огненные всполохи. Он почти успел прикрыться, но брал слишком высоко. Парис метил к земле. Стрела попала Ахиллесу в правую ногу — прошла у щиколотки между жилой и костью; наконечник торчал на фалангу пальца. Капала кровь. Ахиллес даже не вскрикнул. Он только на мгновение опустился, чтобы отломать древко, и бросился дальше. Но это было началом конца. Ахиллес не привык к боли. Она сковывала его гораздо сильнее, чем других воинов. Его защищал не щит, а страх, который он вселял в сердца других воинов. Но вместо того, чтобы кликнуть кого-нибудь, дойти до Алкима и уехать в лагерь, как делают обычно раненные вожди, Ахиллес выпустил из руки свой щит. Он, хромая на правую ногу, пошёл к Скейским воротам. Откинул голову, смотря на верх крепостной стены, оголив для удара шею. Краем глаза Патрокл заметил, как Большой Аякс тряхнул головой, будто с чувством выругался, и, раздвигая бьющихся огромным щитом, понёсся к Ахиллесу. Стрела пронзила его шею насквозь. Он упал набок, лицом к этим проклятым воротам. Патрокл упал следом, обнял его лицо руками. Всё его существо содрогалось. Пусть он и привык к крови, но вид ахиллесовой пугал его, как не пугало ничего в этой — и в той тоже; он ведь уже умер — жизни. «Скоро всё кончится, — больше всего на свете хотел утешить его Патрокл. — Это… это мучительно, знаю, но оно скоро пройдёт. Боль исчезнет. Я обещаю, боль исчезнет. Больше никто не причинит тебе вреда. И я обещаю, что сделаю всё, чтобы ты не захотел причинять его себе сам…» Керы настигли Ахиллеса раньше, чем упавший на колено Аякс прикрыл их от стрел. Патрокл вдруг почувствовал, как чья-то холодная, как дыхание Таната, ладонь сомкнулась на его плече. «С тебя достаточно, тень», — говорит ему Морос. И нет ни шума битвы, ни ахиллесовой крови, ни Скейских ворот. Патрокл и держащее его божество стоят посреди бесконечных полей асфоделей — их белые головки покачиваются на стеблях в половину человеческого роста. Патрокл оглядывается. Он опускает руку и чувствует, как цветки мнутся от его прикосновений. Приятное разнообразие. Но он бы предпочёл остаться с Ахиллесом. Теперь он тоже должен стать тенью; теперь ничто не может отлучить его от Патрокла. — Твоё наказание кончилось, — продолжает Морос, заложив свой серп за пояс. — Забудь о судьях и Тартаре. Ты свободен настолько, насколько тени вообще бывают свободны. — Звучит многообещающе. У нас не так много богов… — Патрокл силится побороть горечь и жжение в глазах — Ахиллес погиб, — но не может: всхлипы сотрясают его грудь. — Вы… вы не знаете, куда обычно пристаёт Харон? Я не хочу заставлять Ахиллеса ждать, раз уж… покинул его. — Туда, — Морос указывает угольно-чёрной рукой за спину Патрокла. — Доберёшься как раз к тому времени, как его похоронят. Патрокл, сложив ладони по бокам носа, кивает. Он идёт вперёд, в указанную Моросом сторону, раздвигая руками асфодели. Ему нравится, как стебли расходятся, столкнувшись с его телом. Ему нравится, что его действия снова имеют вес. Видят боги, этот вес Ахиллесу нужнее всего. Когда Патрокл находит Ахиллеса лежащим в жёстких асфоделях, он больше похож на зверя, чем на человека. Но это пройдёт. Патрокл знает, что это пройдёт — ведь больше нет богов-ревнивцев, некому заявлять права на душу Ахиллеса, и у них есть всё время на свете, чтобы зализать свои раны. Патрокл садится и, подрагивающими от предвкушения руками, кладёт голову Ахиллеса себе на колени. Как он скучал по тому, как расходятся его пряди, когда он пропускает их между пальцами. Как он скучал по возможности стереть его слёзы — они поблёскивают в мутном свете, льющемся на сирые поля непонятно откуда. — Здравствуй, любовь моя, — сердце Патрокла заходится от восторга — Ахиллес наконец-то слышит его. — Я скучал. Он не отвечает — не в силах ответить; недели горя ослабили его голос. Но Патрокла они научили терпеть, и он просто гладит Ахиллеса по волосам, думая — отрастают ли они у теней? Как вообще тень понимает, как она должна выглядеть, если теперь нет законов тела? Потом Ахиллес пытается что-то сказать. Из него вырывается вой почти такой же жуткий, как был тогда, когда он только узнал… Патрокл падает рядом и прижимает его к себе. Сжимает, чтобы Ахиллес почувствовал его вес, и прикрывает его голову ладонью, чтобы Ахиллес почувствовал себя защищённым. Должно быть, ему до сих пор больно. Шутка ли — стрела в горло, пробившая шею насквозь! Сложно придумать смерть хуже, чем вот такая — задыхаться и истекать кровью, но с рассудком ясным, предельно заострившимся… — Ну-ну, — шепчет Патрокл, чтобы ему стало хоть немного спокойнее — громкие звуки ему сейчас сделают только хуже. — Всё кончилось, Ахиллес. Всё уже кончилось. Если у тебя что-то болит, то это очень быстро пройдёт. Это просто… у тебя в голове. Как только ты отвлечёшься — ты даже не вспомнишь, куда тебя ранили. — …ты… — Ахиллес шумно сглатывает — слёзы текут и текут у него по лицу. — …ты правда думаешь, что я… из-за ран? Я их хотел, Пат. Сам вымолил… ты даже не представляешь, как я хотел, чтобы… чтобы меня наконец-то убили… Патрокл представляет — и это знание будет тяжёлой, как сизифов камень, ношей давить на него до конца времён. Но сейчас не время выдавать это знание. Поэтому Патрокл берёт Ахиллеса за руку, сплетая их пальцы, и целует его в холодный, влажный от испарины лоб. Ахиллес всё ещё плачет, но теперь он улыбается сквозь слёзы. От этого смотреть на них не так горестно. — Прямо сейчас я думаю, что тебе нужен отдых, — за все бессонные ночи, проведённые на морском берегу; за собрания, только пьющие силы; за каждую слезу, которую его заставили пролить бессердечные боги. — И очень-очень долгий. — …мне нужен ты, — бормочет Ахиллес; он опускает голову, утыкается в шею Патрокла и прячет лицо в разметавшихся по смятым травам кудрях. — Мне нужен только ты… Патрокл вздыхает и, пошевелив правым плечом, принимается гладить Ахиллеса по волосам. Непривычно трогать их такими короткими, но горе проходит. Они отрастут. — Я с тобой, Ахиллес, — обещает Патрокл. Мог бы поклясться, но не хочет делиться с богами — теперь Ахиллес только его. — Теперь — точно навсегда.