Клубничный

Ёнджун плакал удивительно долго, да так, что вместе со всеми эмоциями выплакал оставшиеся силы и уснул в объятиях. Бомгю всё это время поглаживал ёнджунову спину. Даже когда они поменяли позу и легли, поскольку сидеть было уже больно, а шея у Бомгю затекла, пока он смотрел исключительно на потолок. Когда улеглись так, что розовая макушка всё так же уткнулась в изгиб шеи, Бомгю всё же позволил себе на миг взглянуть на парня, который, как кажется, вот-вот растворится в его руках. Слова застряли где-то внутри, а сказать хотелось неприлично много. Неизвестно что, но главное, чтобы Джуну стало хоть чуточку легче. Сейчас казалось, что он не живой, что он просто оболочка без способности двигаться, слушать, говорить, потому как лежит совершенно неподвижно, уткнувшись носом в шею. Эти неброские мысли испарялись, стоило только почувствовать на своей коже очередную горячую каплю. Ёнджун изредка всхлипывал или вздрагивал, из него беспрерывным потоком выливались литры слёз. Слёзы, которые по ощущениям равносильны лаве. Они безусловно оставят ожог если не на коже, то прямиком на сердце Гю. Бомгю уйдёт, но он обязательно вернётся. Утром. Он думает, что сегодня ему ошибочно было дозволено видеть слишком много. Завтра кто-то будет жалеть об этом, и точно не скажешь, кто именно. Ёнджун, который странным путём открыл своё сердце. Или Бомгю, который бездумно проник туда. Бездумно — так он считает. Но знает, что это далеко не так. Он из тех, кто думает непозволительно много и долго, пока другие считают наоборот. Но парень и не противится: к холодным на вид людям меньше цепляются; не залезают в самое нутро, пытаясь остаться там на и так краткосрочную жизнь. У Гю сердце замуровано в затхлых кирпичных брикетах, туда и он сам попасть не может. Просто Ёнджун подобно еле ощутимому ветерку пробрался в артерии и застрял с током крови где-то там. Где же? Как его достать? Бомгю аккуратно выпускает хрупкое тельце, укладывает на пышные подушки, радуясь, что солёные дорожки их не коснулись. Он смотрит лишь на покрасневшее лицо напротив, лишь на влажные ресницы, в которых запуталась небольшая капля. Вот-вот упадёт и расползётся. Утром Ёнджуну будет невыносимо больно — Бомгю стоит прийти как можно раньше, дабы скрыть его от прытких солнечных лучей, которые пробьются сквозь шторы из органзы и подсушат кожу. А пока он невесомо дотрагивается до немного липкой щеки и делает пометку в голове, что с этих пор будет брать с собой влажные салфетки, куда бы ни пошёл. Липкий слой высохнет, неприятно стянет кожу и станет новой веточкой давно проросшей боли. Ёнджун по чьей-то дурной неосторожности стал носителем сначала семени, затем полноценного дерева гадких чувств. Бомгю не видит, но знает, что даже сейчас оно продолжает расти, вбрасывая свои корни как можно глубже. Они не так страшны, как само семя, нашедшее пристанище не в том человеке. Гю обязательно отыщет его и устранит. Шатен дотягивается большим пальцем до капли, позволяя ей его прожечь. Бомгю потерпит. Нет. Он готов забрать чужую боль, готов привязать её к своим рёбрам. Сейчас он может лишь впитывать её последствия. Укрывает тяжёлым одеялом и бесшумно покидает квартиру, заперев её на найденные в прихожей ключи.

***

Холодок пробежался по обнажённой спине, вынуждая её покрыться мурашками. Одеяло давно откинуто куда-то в сторону, если не на сам пол. Тело, которое оно укрывало, слегка вздрогнуло и поджало ноги. Ему холодно, но двигаться ещё как-то оно явно не собиралось. Ёнджун уже не спал, однако вставать никакого желания не было. Наоборот, хотелось отдать себя этому холоду и промёрзнуть так, чтобы превратиться в заледеневший муляж человека. Наверное, муляжом быть намного легче: у него хотя бы не болит лицо после слёз, он хотя бы не плачет, у него хотя бы нет кишащих мыслей. Ему смело можно позавидовать. Джун обхватил себя ладонями вовсе не в попытке спастись от колкого воздуха. Не холодно было только там, где его касались чужие руки. Почему это где-то на самом позвоночнике? Он же не дотянется, не дотронется до, он уверен, прожённой кожи. Почему нельзя было прожечь его сердце? Он был бы только рад. Кажется, раздобыв где-то внутри небольшой запас смелости, он бы сейчас умолял вернуть тёплые руки, расположить их куда угодно, главное, чтобы он чувствовал их. Ёнджун знает, что Бомгю давно ушёл, но он также знает, что тот бессомненно вернётся. Неизвестно, почему он так считает, но он в этом уверен. Сегодня, или уже вчера, он показал ему свою душу без клетки, позволил прикоснуться к ней. В той губящей тишине слёзы сказали больше, чем бы он смог. Нет никаких сомнений, что Бомгю всё понял. Вот так странно, но понял. Джун словно пересказал всю свою жизнь через солёную жидкость. Ёнджун всё так же не двигается, когда слышит, как со скрипом отпирается входная дверь и как полушёпотом чертыхается младший. До ушей доносятся звуки небольшого шелеста, но они прекращаются у входа в его комнату. Дверь, по всей видимости, не заперта, Джун лежит к ней спиной. Не двигается, когда напротив него на корточки опустился Бомгю и заглянул в бездонные глаза. Кажется, он никогда не узнает, что бездонные они вовсе не у розволосого, а у него самого. У Ёна они просто мёртвые, в них если и увязнешь, то сразу задохнёшься. Допустить этого он никак не может, поэтому позволяет опухшим векам прикрыть возможность совершения чего-то бесповоротного. Бомгю накрывает чужую руку своей. И, нет, далеко не потому, что сам этого хочет. Желание диким зверем скребётся где-то в нём, но он его не выпустит. Оно, вероятно, неимоверно опасно — Гю не сможет смотреть на то, как оно будет поглощать Ёнджуна. Это слишком эгоистично. Он касается мягкой кожи, чтобы понять, холодно ли её обладателю. Почувствовав запредельно ледяную кожу, он спохватывается и поднимает одеяло с пола, накрывает тело и понимает, что Джун уснул. Бомгю тихо сел на стул и стал думать, как дальше быть. Когда Ён проснётся, с ним по-любому придётся обсудить ситуацию. Да даже если и не обсудить, то предложить купленную еду точно надо будет. А пока шатен обратно встаёт и на носочках направляется на кухню, дабы разобрать продукты и расставить их часть в холодильнике. Когда-то в не самые лучшие времена Бомгю пришлось столкнуться с темой калорий и питания. Он не думал, что ему вновь придётся вчитываться в информацию на упаковке, но он не против, если это как-то поможет Ёнджуну. Он не знает, каково это быть зависимым от цифр, но знает, каково было его матери. Гю родился в совершенно другом городе, чуть ли не у самой границы. У него была лишь мама, отец ушёл ещё до рождения прохвоста. Между прочим, данная «кличка» была приписана ему ещё в роддоме, как рассказывала мама. Прохвост, потому что невероятно милый и крикливый одновременно, легко взбесит и загладит вину огромными глазами. Как и все женщины при беременности, его мама набрала пару килограмм, которые её сначала вообще не волновали. Ну есть и есть. Но когда Бомгю было уже около семи и когда он уже мог запоминать что-то, сперва в его голову залезли слёзы матери. Та начинала лить их в совершенно непредвиденный момент. Мальчик, естественно, переживал за неё и однажды спросил, почему она плачет. Но она молчала, молчала и в последующие дни. На глазах сына мама теряла вес со скоростью света, но он-то думал, что это нормально. И думал бы так дальше, если бы в один из дней мама бы не сказала: «Это всё из-за родов». Мальчику стукнуло одиннадцать недавно, а он уже бегает по магазинам в надежде, что добрые консультанты помогут. Потому что мама лежит в слезах на ледяном полу, сдерживая двумя руками боль в животе. Всё, на что у неё хватило сил, так это сказать сыну сбегать в магазин и купить что-нибудь низкокалорийное. До этого дня он и слова такого не знал, о чём мама, разумеется, была не в состоянии подумать. Он забежал в магазин и подошёл к мило улыбающейся девушке с просьбой помочь найти что-то — еле выговаривает — низкокалорийное. Сначала девушка усмехнулась от его попытки произнести, а потом слегка оцепенела. Но всё же помогла, порекомендовав разные супчики, хлебцы, фрукты. Бомгю взял всего по-немножку, расплатившись купюрой, которую отыскал в кармане маминой сумки. Не забыл и сдачу захватить. Как выяснилось намного позже, у мамы анорексия. На тот момент ребёнку было уже целых четырнадцать лет, поэтому еле как, но в суть диагноза вникнуть он смог. Когда маму госпитализировали, он постоянно бегал к ней после школы, умолял съесть хоть что-то. А она просто молчала и смотрела куда-то в окно, будто никого рядом с ней нет. В какой-то момент мальчик осознал её былые слова о том, что это всё из-за родов, и невольно начал упрекать себя за это. К сожалению, врачи не смогли ей помочь, и мама скончалась, оставив Бомгю совсем одного. Он не винил её, ведь, вероятно, видеть себя в зеркале как-то иначе слишком невыносимо. Настолько, что пришлось оставить его. Вскоре двоюродный брат забрал младшего под своё попечительство. Закончив расставлять продукты, Бомгю вернулся в комнату дожидаться пробуждения Ёнджуна. Пока у него есть время, он постарается подобрать максимально мягкие слова, чтобы не спугнуть его.

***

Они играли в гляделки, как кажется, целую вечность. Только у Ёнджуна глаза уже не смогут наполниться влагой, а у Бомгю они спокойно могут выпасть из орбит из-за его первоначального усердия. Розоволосый радовался бы своей быстрой победе, если бы ситуация была совершенно иной. Скоро придётся нарушить столь манящую тишину. Шатен отбросил секундное стремление и моргнул первый, показывая, что нелепая игра окончена и пора поговорить. Джун проснулся не так давно, но по ощущениям он даже не касался подушки. Всё потому, что проснулся он с тяжёлым словом на языке. «Ремиссия». Оно даже выглядит страшно: столько букв и ни одна не внушает доверия. Создатели этого слова вообще задумывались над этим? А лучше бы да, иначе слишком впечатлительные люди выйдут на верную дорожку и сбегут от чрезмерно жестокого набора букв на финише. Джун мысленно перевязывает свои эмоции толстой верёвкой, не позволяя им взять верх. — Как ты думаешь, что больнее: думать или знать? — вполголоса спрашивает Ён, добровольно прерывая тишину. — Знать, — предполагает, прежде чем детально прогонит вопрос по извилинам. — Мне кажется, что страшнее думать, — замолкает, но после всё же объясняет: — Человек может знать правду, принимать её в любой форме, но будет думать совершенно по-другому. — Вот как, — пробует про себя эти слова, — а ты? Вопрос без контекста, просто посмотреть на то, как его воспримут. Бомгю примет любой ответ. — И я, — так просто отвечает. Шатен кивает, словно соглашаясь, но его недоразумение быстро обнаруживают: — Знаешь ли ты такое страшное слово как «ремиссия»? Я буду только рад, если нет. Вышло так, что я знаю его всю свою сознательную жизнь, но проблема в том, что лишь знаю, ничего более. Я осознаю, что ещё чуть-чуть и моя жизнь прервётся, а это слово я буду продолжать просто знать. Бомгю, взгляни на меня, — указывает руками на свои торчащие рёбра, — разве я похож на человека, который не просто жил рядом с этим словом, но и пытался его обдумать? Я самый настоящий трус, мне не хотелось дозволить ему застрять в своей голове и позволить стать чем-то большем, чем просто набор букв. — Почему? — Оно подобно клейму на всю жизнь. С уродской надписью «он страдал так долго, чтобы выйти лишь в какую-то ремиссию, которая даже не означает победу». Понимаешь? — Не уверен, но, скажи, ты же хочешь забыть об этом кошмаре даже с, как ты сказал, клеймом на всю жизнь? — Не представляешь, как сильно мечтаю об этом. Прямо парадокс какой-то. Бомгю пытается собрать мысли воедино, дабы сказать что-то цельное, внятное. Пока он лишь смотрит на чужие руки, опустившиеся с рёбер на кровать. — Я готов попробовать, — шёпотом произносит Ёнджун, заставляя шатена взглянуть ему прямо в глаза снова, — готов позволить мыслям о ремиссии не просто жить рядом, а блуждать по моей голове. На самом деле, я чувствую, как они где-то внутри меня нашли своё место, просто его бы отыскать… Честно, мне кажется, я не справлюсь и провалюсь где-то в самом начале пути. — Я словлю, — таким же шёпотом отвечает Гю и нежно берёт ледяную руку в свою, согревая, — но ты не сойдёшь с верного пути, в этом нет никаких сомнений. Бомгю замечает румянец на выглядывающих из-под розовых волос ушах и не может сдержать улыбку. — Я плох в словах и в поддержке, но мне действительно хочется стать твоей опорой, твоим стержнем, если ты мне позволишь, естественно. У меня есть небольшое количество знаний о расстройствах пищевого поведения, поэтому я рассчитываю на то, что смогу помочь тебе. — Но почему? — не веря своим ушам переспрашивает Ёнджун, пытаясь заглушить звук бешено колотившегося сердца своим голосом. — М-м, наверное, просто так, — сейчас явно не время обсуждать настоящие причины, они это сделают, но немного позже, — считай, что это услуга за услугу. Джун не хочет считать чужую помощь всего лишь услугой, но всё равно соглашается на это. Никому не расскажет, что для него это будет чем-то невероятно личным. — Чем ты обычно завтракаешь? — кричит Бомгю с кухни. — Кофе и… — не успевает продолжить из-за резко раздавшегося шума на кухне. По всей видимости, шатен уронил что-то железное. Звон невыносимый, Ёнджун сразу прикрывает уши. — Прости, я случайно уронил железную миску с верхней полки, — проходит в комнату и бросает на кровать целое месиво из непонятно чего. — Миску? — Ага, она стояла почти на краю, вот я её и задел. Так, смотри, — указывает на кровать, — я не знал, что ты точно съел бы, поэтому взял много всего и старался избежать чего-то «пугающего». Помню много кадров с бананом, поэтому подумал, что, наверное, ты любишь их вкус, но они тебя явно напрягают. Поэтому я решил взять банановые батончики, один по калорийности в два раза меньше, чем сам фрукт. Ну как бы и сам банан взял, но это не значит, что надо пытаться его осилить сразу. Понятно? Даже если ты не сможешь съесть и половинку чего-то из лежащего тут, то ничего страшного не произойдёт. Ты попытаешься потом ещё раз, и тогда всё точно получится. Ёнджун внимательно слушал, понимая, что такого Бомгю видят явно не многие. Он определенно гордится тем, что является чем-то более важным, чем просто бесячий знакомый с улицы, раз сейчас ощущает чужую заботу. Он возвращает взгляд на простыню и начинает рассматривать всё более внимательно. Парочка снеков, причём три с бананом и один с клубникой. Как-нибудь Ён поведает младшему историю о этой постоянно мелькающий перед глазами катастрофе. Лежало по одному фрукту: апельсин, яблоко, банан, и даже киви. Здесь были и пакетики быстрого приготовления с овсянкой с разными добавками, и есть обычная гречка. Джун задумывается о том, что хоть она и «обычная», он не ел её. По крайней мере, после десяти лет так точно, поэтому совершенно не помнит её. Он знает, что в ней не так много калорий, но никогда не брал крупу в магазине, потому что та выглядит не только невкусно, но и так, будто она обязательно нанесёт вред. — Любишь гречку, — Гю замечает пристальный взгляд на крупе, — или остерегаешься её? Если что я могу её выбросить. — Я не знаю, люблю ли я её, и не уверен, что пробовал когда-то, — раздумывает и сразу прибавляет: — Исправим это. Бомгю выслушивает, соглашается и, прихватив упаковку, уходит на кухню. Орудовать Ёну там он не разрешил. Ещё и вдобавок сказал, что если увидит Джуна, щеголяющего около кухни, а не лежащего на кровати, то ему несдобровать. В ответ на это парень только смешливо фыркнул, подмечая, что характер Бомгю — действительно что-то с чем-то. Но он сделал так, как его просили, единственное, сначала заскочил в туалет справить нужду.

***

Ладно, выглядит гречка не так уж и жутко. Просто коричневая неразбериха на тарелке. Только Ёнджун всё ещё просто пилит её взглядом, даже ложку в руки не взял. Младший сидел рядом и молчал, ожидая дальнейшие действия. В очередной раз подводить его так и не хочется, поэтому парень тихонько берёт ложку в ладонь и немного набирает ею крупу. Немного, чтобы распробовать. Ёнджун подносит её к носу и и ничего не чувствует. Пахнет ничем. Так даже лучше. Парень зажмуривает глаза и наконец закидывает содержимое к себе в рот. Силится прожевать и замечает, что не так всё с ней плохо, но… — Я отчего-то думал, что она сладкой будет, а оказалась слегка горьковатой, — раскрывает веки и произносит. — У меня из-за этого было огромное разочарование в детстве, — Бомгю улыбается, — и как оно? — Терпимо вроде, но как-то странно, — Ёнджун набрал ещё гречку (с горочкой) и в мгновенье опустошил прибор, — ладно, вкусно. Парень осиливает ещё шесть таких ложек, чему младший не может не радоваться. Джун еле уговорил его оставить мытьё посуды на него, хозяина этой квартиры, Бомгю и так сделал слишком много. Ёнджун обязательно его отблагодарит. — Ты когда-нибудь ходил к каким-либо врачам по поводу — как не хочется называть это так — своей проблемы? До Ёна сначала как-то и не доходит, что конкретно имеет ввиду Гю. Это, скорее, из-за неожиданности самого вопроса, но, слегка пораскинув мозгами, он отвечает: — Ходил, но это было бесполезной тратой времени. Точно не скажу почему: или от их халатности, или от того, что я не готов был исправлять ситуацию. Но после провальных сеансов я не очень верю в то, что они способны на что-то, кроме как бумажки подписывать. Бомгю закрепляет эту информацию. Вообще, Ёну определенно нужно сходить к врачу, но не с целью поставить какой-то лжедиагноз, а чтобы сдать анализы. Интервалы в питании ласково по голове не погладят, они обязательно что-то да и сотворят с пищеварительной системой. Хотя хочется верить, что это не так. Из раздумий вытягивает приятный голос: — Как мне тебя отблагодарить? — уточняет, потому как сомневается, что забудет о безмятежном сне, если даст повод думать, что он считает всю помощь младшего как просто само собой разумеющееся. — Э-э, прекрати. Я же сказал, что это услуга за услугу, — замечает чужое недовольство этим ответом, — без проблем, в следующую субботу с десяти утра до десяти вечера позировать будешь. Стоя. — Забудь о моих словах, — подытоживает Ёнджун с неловкой полуулыбкой. Гю смеётся в ответ. Почему-то даже подкалывать этого человека приятно, особенно получать на свои не несущие зла словечки ответ. Или просто его близость приятна? Неважно. Важно только то, что любая из этих мыслей вызывает табун мурашек и запускает сердце по кругу. Уходить никуда не хочется, но Бомгю понимает, что ему уже пора, ведь он заметно засиделся здесь. Тихо встаёт и собирается, надеясь, что его ещё остановят. Не перестаёт надеяться, стоя в у входной двери, не теряет надежду находясь на улице. Всё-таки придётся смириться. Отчего-то он уверен, что пять дней до субботы будут подобны на пытку. Джун запирает дверь и медленно скатывается по ней. Он определенно повяз. Повяз в чувствах к парню, который как… клубника? Слегка удивляется своему же сравнению, а потом понимает, что это сущая правда. Младший влечёт за собой, дурманит одним лишь своим присутствием, как запретная сладость. И его хочется безобразно сильно в самых непорочных смыслах этого выражения. Парень ощущается как что-то недосягаемое, запретное, ради чего стоит бороться. Ён не удивится, если услышит «новость», что тот всецело состоит из клубники.