What We Deserve

Рука Михаэля заживала несколько недель, и все это время он не мог посещать тренировки. Из-за этого настроение у Алексиса испортилось, но он тренировался с удвоенным усердием. Даже тренер отметил его быстрый прогресс и поинтересовался, не связано ли это с отсутствием Михаэля. Но Алексис знал, что это неправда. Без Михаэля играть в футбол было все еще весело, но с ним это была лучшая вещь в мире. Ему не хватало этого. Ему не хватало Михаэля. Во время одиноких поездок домой в автобусе Алексис немного плакал каждый день. Дома он не разговаривал с Йоханной. Каждый раз, когда он ее видел, его охватывала темно-красная ярость. Он знал, что если откроет рот, то разразится злыми слезами, поэтому держал его закрытым. Его родителям не нравилось, что он вот так ее игнорировал, но Алексис впервые в жизни не мог им подчиниться, как ни старался. Когда Михаэль вернулся в школу, Йоханна несмело подошла к нему, улыбнулась и предложила расписаться на его гипсе; но Михаэль посмотрел на нее так, что она оставила его в покое. Правда, после такого доказательства, что она явно и искренне сожалеет, Алексис смог говорить с Йоханной снова без одолевающего его бурного гнева. Больше никто не предложил расписаться на гипсе Михаэля. Эти люди были друзьями Алексиса, но были такими черствыми, что их даже не беспокоила ужасная травма Михаэля. Это расстроило Алексиса до такой степени, что его вырвало в школьном туалете. Михаэль смог снова присоединиться к тренировкам как раз за неделю до первого матча сезона. Игра была назначена на прекрасное воскресное утро. Они играли против команды U12 Нюрнберга. Михаэль играл все двадцать минут, пока не был заменен другим мальчиком, и остаток игры провел на скамье. Они проиграли со счетом 1-0. Отец Алексиса пришел посмотреть, и после окончания матча он сказал Алексису, что его игра была действительно хорошей и ему не стоит корить себя за поражение. Алексис кивнул. Конечно, он не любил проигрывать, но все ребята из Нюрнберга были выше их, и было даже вполовину не плохо проиграть им всего лишь один гол. И кроме того, Михаэль мало играл. Если бы он играл дольше, Алексис был уверен, они бы выиграли. Это была вина тренера. Когда матч закончился, родители остались на поле, разговаривая между собой, пока игроки, более заинтересованные друг в друге, болтали, собравшись в небольшие группки. Солнце опаляло Алексису шею, пока он бежал к Михаэлю. Михаэль стоял рядом с двумя высокими людьми — должно быть, его родителями. Михаэль редко о них говорил, но когда он это делал, то всегда говорил что-то, что Алексису не нравилось. Михаэль всегда говорил спокойным и бесстрастным голосом, будто его это вовсе не беспокоило. Но Алексис беспокоился за них двоих. Светлые волосы его матери были заплетены в косу. Его отец, чьи волосы были более темного оттенка, чем ее, был в черной футболке с неоново-зеленой надписью на груди, которая гласила Alcohol is not a solution, it’s a distillation. Последнего слова Алексис не знал. — Мики, — крикнул он, подбежав к Михаэлю и быстро его обняв, потом взглянул на его родителей. — А вы господин и госпожа Кайзер? Михаэль смотрел в землю. Он был напряжен и — Алексис сразу это заметил — начинал теребить пальцы. Ему не следовало этого делать, только не после того, как он сломал несколько пальцев на левой руке. Разве эта рука не была до сих пор уязвимой? — Да, это мы, — сказал отец и посмотрел на Алексиса с улыбкой. — О, а ты, должно быть, Алексис Несс, хм? Михаэль много о тебе рассказывал. — О, брат той мелкой шлюшки, которая побила Михаэля? — поинтересовалась его мать. Алексис уставился на нее. У нее были очень длинные и темные ресницы и полные губы, но выражение лица было неприятным. Алексис не знал, что сказать. Он знал, что должен сказать ей, что Йоханна вовсе не… слово на букву ш, но он также и не мог указывать взрослым, что им делать. К счастью, отец снова заговорил. — Так ты друг Михаэля? — спросил он. По крайней мере, на это Алексис знал ответ. Он кивнул и посмотрел на Михаэля. Михаэль уставился в землю, стоя совсем неподвижно — кроме рук. Алексис подумал о том, чтобы взять его за руку, чтобы он прекратил эти беспокойные движения, но они уже слишком большие, чтобы держаться за руки. Но ему нельзя это делать. Его кости до сих пор хрупкие. Господин Кайзер заговорил снова. — Это хорошо с твоей стороны. Знаешь, в последней школе у Михаэля не было друзей. Мило, что ты его терпишь. Мне просто интересно — почему? Михаэль промолчал. Алексис был очень смущен. Он наклонил голову в сторону. А? — Я не терплю Мики, — сказал он медленно и неуверенно, хотя все его инстинкты призывали вместо этого просто согласиться с господином Кайзером. В конце концов, он был взрослым, а взрослые всегда правы. — Мы друзья. Он мой друг. Он нравится мне. Мне с ним нравится. — Мики, — повторил господин Кайзер и усмехнулся. Руки Михаэля теперь сжались в кулаки. — Прелестно. Тебе нравится, когда тебя называют Мики, Михаэль? Что бы подумал твой дедушка? — Мне это не нравится, папа, — решительно сказал Михаэль. Его отец кивнул. Его мать достала из кармана зажигалку и закурила. Алексис кашлянул в кулак. Он позабыл про свое замешательство по поводу господина Кайзера в пользу замешательства по поводу Михаэля. Михаэлю не нравится, когда его называют Мики? Но он ведь сказал Алексису, что его друзья зовут его Мики, верно? Так может, ему все-таки не нравится быть другом Алексиса? Однако у него было впечатление, что говорить в присутствии родителей Михаэлю нравилось меньше всего. Может, следует спросить его по поводу «Мики» позже. Алексис вытер со лба пот и уже собирался позвать Михаэля пойти попить апельсинового сока, но его отец снова заговорил. — Ты очень хорошо играл сегодня, Алексис, — с улыбкой сказал он. — О. Спасибо! — Алексис тотчас же обрадовался похвале от взрослого. — Я много тренировался последние несколько недель. — Хотя с Михаэлем он бы играл лучше — он это знал. Когда они играли в разных командах во время тренировочных матчей, Алексису было не так весело. Он больше забивал, но меньше веселился. Играть в футбол было весело. Играть с Михаэлем — веселее всего. Он точно не знал почему, но это было фактом. А получать удовольствие — это ведь главное, верно? — Мне нравится играть в футбол. Мне нравится играть с Мик… ой, Мики, в смысле с Михаэлем… Я действительно рад, что меня взяли играть в Байерн! Я хочу войти в основную команду, когда вырасту. — Алексис никогда не мешкал на поле, но теперь он спотыкался в своих собственных словах. — Какая твоя любимая позиция, Алексис? — спросил отец Михаэля. — Центральный нападающий! — моментально ответил Алексис. — Я люблю забивать! — Хороший выбор. Михаэлю она тоже нравится. — Конечно, Алексис это знал. Это была одна из множества общих черт между ними. Они оба были нападающими. И они забивали почти все голы на каждой тренировке. По крайней мере, раньше, до того, как Михаэль сломал руку. С тех пор он не забил ни разу. — Но ведь Байерну не нужны два нападающих на одной позиции, правда? Алексис этот вопрос никогда не рассматривал. Он озадаченно уставился на господина Кайзера. Ведь и правда — если они оба хотят быть на поле в одно и то же время, он и Михаэль не могут играть центральными нападающими за Байерн. Одному из них придется специализироваться на флангах, или занять позицию второго нападающего, или, что хуже всего, перейти в полузащиту. — Эм, — начал Алексис. — Ну, — сказал господин Кайзер, положив руку на плечо Михаэля, — судя по тому, как ты показал себя сегодня, им будешь ты, Алексис. В этот момент появился отец Алексиса. Кайзеры перекинулись с ним парой слов, обсуждая их сыновей, Байерн Мюнхен и погоду. Скоро разговор перешел на их любимых игроков. Господин Кайзер держал руку на плече Михаэля целую вечность, но наконец отпустил его. Алексис воспользовался этой возможностью и, схватив Михаэля за правое запястье — не за руку, — потянул его подальше от взрослых. Михаэль с готовностью последовал за ним, и они побежали к сумке-холодильнику Байерна, полной напитков. Алексис схватил коробку апельсинового сока, Михаэль — яблочного, и они сели на краю площадки. — Он прав, — сказал Михаэль, после того, как они несколько минут пили свой сок в дружественной тишине. — Только один из нас может быть центральным нападающим. И это буду я. — Это буду я! — со смехом ответил Алексис. Это было похоже на их шуточные разговоры в автобусе о том, что будет капитаном команды или кто первым попадет в сборную. Михаэль покачал головой. — Нет, — угрожающе проговорил он. Алексис умолк. Смех замер у него на губах, и он едва не разлил свой сок. Тон Михаэля — нет, все его тело стало невероятно напряженным. Алексису это не понравилось; даже немного напугало. — Это буду я. Это моя мечта, Алекс. Никто больше не будет говорить про Байерн, не упоминая меня. Я буду забивать каждый гол для Байерна. Я сам стану Байерном. Я покажу им всем, что могу это сделать. — Он шумно, почти злобно глотнул сок. — Я вырвусь отсюда. Я свалю от… Я буду лучшим. — Но… я буду лучшим, — сказал Алексис. Его голос звучал слабо. Михаэль наклонился и шлепнул его по щеке. Это был легкий шлепок, едва ощутимый. — Нет, — сказал он. Его голубые глаза, широко раскрытые, были устремлены на Алексиса, и он почувствовал себя странно; Михаэль всматривался в него. Кажется, он видел его насквозь, видел, какой он есть. — Ты будешь моим, значит, ты не будешь лучшим. По спине Алексиса пробежал холодок, и он инстинктивно отвел взгляд. Алексис будет его? Он не понимал, что Михаэль имел в виду. Да, он был его другом, это правда, но Алексис не принадлежал Михаэлю. Так ведь? Это не могло быть так. Михаэль был восхитительным. Поэтому все, чем он владел, должно быть таким же восхитительным. А Алексис был всего лишь обычным мальчишкой, постоянно совершавшим много ошибок. — Что ты имел в виду, — несмело спросил он, — когда сказал, что тебе не нравится, когда тебя зовут Мики? Я думал, твои друзья тебя так зовут… — Да, — ответил Михаэль. Он положил левую руку на колено Алексиса и сжал. — Только тебе можно меня так называть. Мне нравится. Но только когда это делаешь ты. Услышав это, Алексис расслабился. Он улыбнулся Михаэлю и положил свою руку поверх его на своем колене. Михаэль при этом улыбнулся и ткнул его в бок, отчего Алексис изогнулся, и вскоре это переросло в шуточную схватку на траве, во время которой оба безудержно хихикали. ________________ Несмотря на его заявление, во время тренировок Михаэль не был лучшим. Фактически, он стал хуже. Не из-за недостатка старания — Алексис это ясно видел. Михаэль присутствовал на каждой тренировке и выкладывался до предела. Они больше не обсуждали ни их странный разговор после матча с Нюрнбергом, ни пугающих родителей Михаэля, но Алексис думал, что теперь понимает его лучше. Отец Михаэля был с ним грубым, поэтому Михаэль хотел доказать ему, что он неправ, и поэтому Михаэль должен стать лучшим нападающим в мире. Это также объясняло, почему Михаэлю так трудно было заводить друзей. Он был слишком сосредоточен на футболе. Должно быть, так. Алексис все еще злился по этому поводу, и он все еще чувствовал вину за то, что Йоханна сломала Михаэлю руку, и теперь он расстраивался потому, что родители Михаэля так плохо с ним обращались. Со всем этим он еще более преисполнился решимости сделать так, чтобы у Михаэля все было хорошо. Он не знал, почему они так плохо обращались с Михаэлем, когда сам Алексис был счастлив только рядом с ним, и это означало, что он должен стать для Михаэля самым лучшим человеком, каким только может. Он приносил ему конфеты, был с ним милым и защищал его перед остальными своими друзьями, которые видели Алексиса все реже и реже, учитывая, что его время было поделено между Байерном, домашними заданиями и Михаэлем. Алексису удалось убедить маму позволить Михаэлю ночевать у них время от времени. Она по-прежнему не любила его за то, что он был проблемным, и говорила об этом Алексису, но он был вполне уверен, что она чувствует вину за то, что ее собственная дочь сломала ему руку, и поэтому была готова позволить Алексису немного с ним повозиться. Ужин оставался не самым лучшим временем; неприязнь мамы и Йоханны к Михаэлю выражалась в том, что они почти не разговаривали с ним, а отец редко приходил домой к этому моменту. Михаэля это, кажется, не беспокоило. Он накладывал себе на хлеб кучу разных сыров и колбас и поглощал в два раза больше еды, чем Алексис. Но когда они оставались в одиночестве в комнате Алексиса, они возвращались в их собственный мир. Алексис уступал Михаэлю кровать и спал на матрасе на полу, как поступал всегда, когда его друзья ночевали у него; но с Михаэлем они засиживались подолгу после ужина, иногда даже до десяти вечера. Играли в игры и разговаривали о дне, когда станут непобедимыми суперзвездами и им будут больше не нужны родители, и никогда Алексис не спал так хорошо, как на матрасе на полу, прислушиваясь к дыханию своего лучшего друга. Во время тренировок он с легкостью выигрывал у Михаэля. Каким-то образом его травма, хотя она уже по большей части исцелилась, тянула его назад. Однажды Алексис подслушал, как тренер говорил Михаэлю, что ему нужно стать лучше и побыстрее; в конце концов, его можно заменить, и они не будут ждать его так долго. Сейчас он был их вторым лучшим игроком, но если он продолжит проигрывать, то скоро станет третьим и так далее. Алексис знал, что Михаэля это злило. Он должен был злиться. Он любил Байерн, и Алексис по себе знал, как ненавидит взрослых, говорящих, что он не оправдал их ожидания. Скорее всего, Михаэль это тоже ненавидел. Но если он и злился, Михаэль никогда не вымещал свою злобу на Алексисе. Это удивляло. Будь он на его месте, он был бы так зол на мальчика, укравшего его место лучшего игрока, что приложил бы все силы, чтобы сокрушить его. Но Михаэль никогда ничего ему не делал; он даже становился с ним еще более дружелюбным и приятным. И часто смотрел на Алексиса этим пронизывающим взглядом, который заставлял его чувствовать себя более важным, чем он на самом деле был. В свою очередь Алексис всегда подбадривал его, когда он делал что-то хотя бы отдаленно удачное, будь то пас или особенно умный ответ в классе. Михаэль всегда улыбался ему, когда он делал это, и Алексис был счастлив видеть его улыбку. ___________ Однажды утром, за десять минут до начала урока, они были в классе. Алексис устал. Вчерашняя тренировка была действительно изматывающей. Когда приплелся Михаэль, он не сел на свое обычное место рядом с Алексисом у окна; он сел на место Пауля. Алексис поднялся и подошел к нему, зевая. — Доброе утро, Мики, — сказал он. — Ты сидишь на месте Пауля. Михаэль зевнул в ответ и потер затылок. — Я знаю, — сказал он. — Хочу посмотреть на его реакцию. Алексис задумался, что бы это значило. Паулю это не понравится, и он попросит Михаэля встать. Вот что случится. Зачем Михаэлю на это смотреть? Минутой позже в классе появился Пауль, увидел на своем месте Михаэля и нахмурился. — Я здесь сижу, — осведомил он Михаэля. Обычно Алексису Пауль нравился, но не нравился тот обиженный, почти язвительный тон, который он использовал прямо сейчас. — Нет, — небрежно сказал Михаэль. — Я сижу здесь. Пауль схватил Михаэля за руку. — Нет, Михаэль, — раздраженно сказал он. Некоторые из присутствовавших в классе детей посмотрели на них. К этому времени здесь были почти все. — Я сижу здесь. Я сижу рядом с Беном. Посмотри на схему рассадки! Ты что, дурак? — Он начал дергать Михаэля за левую руку, но Михаэль был профессиональным футболистом, а Пауль был просто Паулем, так что ничего не произошло. Но это была та рука, что была сломана. Алексис плотно сжал губы, и его охватила волна ярости. Со стороны Пауля было грубо вот так хватать Михаэля. Он мог пострадать. И из-за чего? Из-за того, что сел на его стул? Один раз можно было и поменяться. Фрау Готц-Хубер знала, как они выглядят, ей не нужна была схема рассадки, чтобы их отличать. Пауль даже не расписался на гипсе Михаэля, у него вообще не было права так с ним разговаривать. Они не были друзьями. Алексис был единственным другом Михаэля. Паулю не было позволено подходить к Михаэлю близко, хватать его и пытаться сделать ему больно. Алексис должен был его защитить. — Эй, отпусти его! — яростно крикнул он. — У него рука была сломана! Не трогай его! Тебе не позволено его трогать! Ты даже не расписался у него на гипсе! — Он не знал, почему все эти эмоции вдруг вырвались наружу, но это случилось. Глаза наполнились злыми слезами. Пауль посмотрел на него широко открытыми глазами. — Чего? — спросил он. Он больше не выглядел злым, просто удивленным. — Конечно я не расписывался на его дурацком гипсе. Михаэль тупой идиот. Моя мама говорит, что он проблемный ребенок… Все, подумал Алексис. Он рванулся вперед, размахнулся и изо всех сил ударил Пауля в глаз. Пауль вскрикнул еще громче, чем Михаэль, когда его рука сломалась. Алексис почувствовал прилив силы, намного более мощный, чем гнев. Фрау Готц-Хубер выбрала именно этот момент, чтобы войти в класс, и взвизгнула; она устремилась к Паулю и оттащила его от Алексиса. Алексис уставился на Пауля, чей левый глаз слегка покраснел, потом на свой кулак, сделавший это, потом на Михаэля. Теперь Михаэль смотрел на него с видом бедного сиротки, переживающего свое первое Рождество — в недоверчивом трепете перед тем, что он может был благословлен таким замечательным подарком. Он медленно протянул левую руку и тронул кулак Алексиса. Алексис попытался разжать его, но не смог; он застыл на месте, чувствуя лишь пульсирующую боль от удара. Но рука Михаэля на его руке и выражение его лица ощущались оправданием, словно он был прав, ударив Пауля. — Алексис! — завизжала фрау Готц-Хубер, но ее голос казался очень, очень далеким. Алексис смотрел на Михаэля, потом перевел взгляд на фрау Готц-Хубер. В этот момент она здорово напоминала его маму, строгая, суровая и непредсказуемая, с ее правилами, которых Алексис никогда толком не понимал. Но он всегда понимал Михаэля, с того самого первого дня. Михаэль никогда не приводил его в замешательство. Михаэль был безопасным. Алексис разжал кулак. Кончики пальцев Михаэля потерли его ладонь.