What We Deserve

Волна гнетущей жары пронеслась через Баварию, но, если бы не тот факт, что на восемьдесят пятой минуте все двадцать два мальчика на поле были явно близки к смерти от изнеможения, на товарищеский матч против Леверкузена она бы никак не повлияла. — Пасуй! — крикнул Алексису Михаэль с другого конца штрафной площади. Алексис не видел его, но он всегда держал Михаэля в поле своего периферийного зрения и знал, что тот находится в идеальной позиции, чтобы забить, как и всегда. Два защитника были на Алексисе, два на Эрике, ни одного на Михаэле; он легко проскользнул сквозь их ряды, почти как будто был невидимкой. Но ворота были прямо перед Алексисом. Пасовать, бить… Он принял решение за долю секунды, сделал финт правой, прицелился и попытался пробить. Вратарь прыгнул, но не успел дотянуться до мяча, и… — Штанга! — крикнул кто-то в тот момент, когда мяч отскочил от штанги. — Контратака! Вратарь ударил по мячу; он пролетел над головой Алексиса к центральной линии, где его без труда подхватил один из полузащитников Леверкузена. Леверкузен бросился в контратаку с безупречной точностью. Алексис услышал, как Михаэль выругался. Им оставалось только смотреть, как они забивают 4-2, и это был гвоздь в крышку гроба этого матча. У них оставалось пять минут, чтобы забить три гола и победить. Они не смогли. В раздевалке тренер накинулся на Алексиса. — Михаэль был открыт, — сказал он Алексису как минимум десять раз. Алексис не был слепым: он и сам это видел. Не был он и глухим: тренеру не надо было повторять ему это десять ебаных раз. Алексис сидел на скамейке с полотенцем на голове и смотрел на тренера, не видя его. Он устал, так ужасно устал; снаружи было слишком жарко. Он утопал в летнем воздухе каждый день. Он утопал в летнем воздухе, и в ожиданиях тренера по отношению к нему, и в неприятии, явной агрессии, которую ему приходилось проглатывать каждый раз, когда он им не соответствовал. Он задыхался, и никто этого не видел… — Ты не можешь продолжать все делать сам, Алексис. Футбол — это командный спорт. Ты слишком эгоистичен. — Сожалею, тренер, — прошептал Алексис. Тихая, униженная ярость прорывалась сквозь сжатое удушающим спазмом горло. Если бы он попытался заговорить хоть немного громче, то заорал бы на тренера. — Больше не повторится. — Повторится. Всегда повторяется. Господи, Алексис… Ты мой лучший игрок. Тебе нужно просто взять себя в руки. Михаэль, сидевший рядом с ним, положил руку ему на плечо. — Расслабься, тренер, — сказал он с ленивой недружелюбной ухмылкой. — Я с ним поговорю. Тренер угрюмо кивнул и напустился на одного из защитников. Алексис подтолкнул Михаэля плечом и вздохнул. — Думаешь, он прав? — тихо спросил он. — Что я должен был отдать мяч в конце? Я видел, что ты был открыт. Ты сегодня фантастически играл. Ты мог бы забить, и тогда было бы 3-3, и мы могли бы использовать последние несколько минут, чтобы получить победу с небольшим перевесом. — Он помолчал, и на его лице появилась жалкая улыбка. — Я в самом деле залажал нам игру, да? — Да заткнись, — Михаэль слегка шлепнул его по голове левой рукой, и он протестующе хмыкнул. — Хватить себя жалеть, Алекс. Ты слышал его, ты все еще наш лучший игрок. Ты совершил ошибку. Учись на своих ошибках. — Михаэль фыркнул. — Я всегда буду открыт для твоих пасов. Я всегда буду забивать, если ты отдашь мне пас. Ты просто должен в меня поверить, ладно? Алексис взглянул на него. Михаэль сильно вытянулся за прошедшие годы; сейчас он был на голову выше Алексиса, но Алексис был уверен, что догонит его. В конце концов, его отец был выше отца Михаэля. Его светлые волосы потемнели от пота у корней. Хотя они оба носились по полю почти без остановки все девяносто минут, Михаэль не казался даже близко настолько измотанным, как Алексис. Может, жара не так на него влияла. А может, он просто был лучше. Как бы то ни было, он все равно излучал жизненную энергию. Его щеки покраснели, тогда как Алексис выглядел просто больным с багровыми пятнами на посеревшей от изнеможения коже. Взгляд голубых глаз полностью сосредоточился на Алексисе. Алексис помнил, что поначалу его пугал этот пристальный взгляд, который иногда устремлял на него Михаэль, но теперь, спустя семь лет с их первой встречи, он не просто привык к нему; он стал им наслаждаться. Алексис осторожно улыбнулся. — Посмотрим, — сказал он. Михаэль фыркнул и ухмыльнулся в ответ, но Алексис видел, что его руки начали нервно двигаться. ___________ Каждую среду отец Алексиса забирал их обоих из школы и отвозил на тренировку. Последние несколько недель в этих поездках их сопровождала его новая подружка. Лето обрушилось на них высокими температурами, поэтому его отец открыл люк. Мари сидела на пассажирском сиденье. Ее короткое летнее платье белого цвета с узором из голубых цветочков идеально подходило к ее голубым глазам. У нее были обесцвеченные волосы до плеч, а губы были накрашены розовой помадой всегда, когда Алексис ее видел. Он считал ее невероятно красивой, и при встрече с ней у него в животе все время творилось что-то странное, а вот Йоханна ее ненавидела и почти с ней не разговаривала. «Она всего лишь на десять лет старше нас», раздраженно говорила она. «Папа такой говнюк». Алексису казалось, что главная проблема была в том, что их отец развелся с их матерью два года назад и им пришлось переехать в квартиру поменьше, но Йоханне он этого никогда не говорил; просто улыбался и соглашался с ней. И что лучше всего, Мари всегда была рада его видеть. В конце концов, она всегда ему улыбалась. — Привет, Алекс, привет, Михаэль, — сказала Мари своим ритмичным плавным голосом, когда они закинули свои рюкзаки в багажник и проскользнули на заднее сидение. Радио в машине играло летний хит, песню на испанском о поездке на пляж. — Как дела в школе? Алексис радостно с ней поздоровался и начал рассказывать про школьный день. Михаэль во время поездки по большей части смотрел в окно. Иногда он вставлял подтверждения или поправки в рассказы Алексиса, но активно в разговоре не участвовал. Мари поговорила про свою работу в каком-то музее искусств в Мюнхене, что, как хорошо знал Алексис, Михаэля вовсе не интересовало, а отец рассказал про новый электровелосипед, купленный им на прошлой неделе. — Как прошел матч против Леверкузена? — спросил он, когда они уже приближались к тренировочному центру. — 4-2, да? Какое разочарование. — Алекс был лучшим игроком, — вежливо ответил Михаэль раньше, чем Алексис успел открыть рот, — но просрал ценный шанс. Это стоило нам игры. В следующий раз будешь играть со мной, верно, Алекс? Отец Алексиса взглянул на него через зеркало заднего вида. — Что пошло не так, сын? Алексис поерзал на сиденье и не поймал взгляд отца в зеркале. Вместо этого он посмотрел на Михаэля, который изучал его голодным взглядом. Вопрос Алексису не понравился. Ничего не пошло не так. Он выложился по полной, вот и все. Он выложился по полной, и ему было весело. Он забил один из двух их голов. Он не провалился. Он посмотрел в зеркало. Взгляд отца был тяжелым. Разочарование обхватило его горло длинными тонкими пальцами и сдавило. В последнее время отец в нем только разочаровывался. Он снова взглянул на Михаэля. — Я должен был отдать пас Мики, — медленно признал он. Это не был в прямом смысле ответ отцу, потому что его взгляд был все еще устремлен на Михаэля. — Прости. Ты был прав. И ты играл лучше, чем я. Лучшим игроком был ты. Тем не менее отец все же решил, что Алексис разговаривает с ним. — Ясно, — сказал он, резко сворачивая налево, не включив поворотник. — Ну, в следующий раз старайся получше. Что там с автографом Ноа, о котором я просил? — Упоминание о Ноэле Ноа, новом известном игроке Байерна, заставило Мари возбужденно встрепенуться. — Пф, — Михаэль фыркнул и, перестав смотреть на Алексиса, откинулся на спинку сидения. — Мы до сих пор его не видели. Я тоже хочу его автограф! Алексис почувствовал, как его охватывает знакомый приступ изнеможения. Сквозь открытый люк в машину струился горячий воздух. — Если он все еще будет играть за Байерн, когда мы присоединимся к U18, мы достанем его тебе, папа, — пообещал Алексис, подавив зевок. — Конечно он будет играть за Байерн! — усмехнувшись, добавил Михаэль. — И мы будем играть вместе с ним, когда присоединимся к основному составу. Создадим совершенное трио. — Алексису вообще не нравилась эта идея. Он посмотрел вниз — руки Михаэля непрестанно двигались, левая потирала правую. Однако Михаэль продолжил, словно все было нормально. — Мы разнесем всю Бундеслигу. А когда он уйдет, команда будет нашей. И чтобы так и случилось, отец Алексиса высадил их возле тренировочного центра. Алексис попробовал осуществить несколько маневров с Михаэлем; все они были плодами идей Михаэля и были нацелены на то, чтобы беспрепятственно доставить мяч Михаэлю и Михаэлю перед воротами. Алексис ясно видел логику этих маневров — особенно то, что они скорее служили Михаэлю, нежели Алексису, — но не мог отрицать, что они хорошо работали. В сущности, они срабатывали каждый раз. В конце тренировки тренер похвалил их обоих за это представление и велел продолжать в том же духе. После этого в раздевалке Михаэль просто сиял. Алексис сказал ему, что он хорошо играл. Он говорил так всегда, и потом они вместе шли на автобусную остановку. Но в этот раз он не стал ждать Михаэля. Вместо этого он, извинившись со слабой улыбкой, выбежал на улицу и принялся молотить кулаками одно из деревьев, росших вдоль дороги. Жесткая кора ободрала ему костяшки, кожа потом покраснела и загрубела. Он мог поклясться, что чувствовал на себе чей-то взгляд, но, когда обернулся, вокруг никого не было. _________ В субботу было слишком жарко, чтобы куда-то идти, поэтому Михаэль пришел к нему, и они играли в FIFA в маленькой комнате Алексиса целый день. Его мама принесла им лимонад, кусочки яблока и хмурый взгляд для Михаэля. Она тысячу раз говорила Алексису, что Михаэль плохо на него влияет, еще хуже стало, когда он получил наказание за то, что ударил Пауля, что было, в общем-то, нечестно, потому что это Пауль затеял ссору. Но так же, как Алексис научился усмирять свою ярость и не бить людей, когда сильно злился, она научилась терпеть Михаэля. Он знал, что мама предпочла бы, чтобы он вообще не виделся с Михаэлем вне тренировок; она хотела, чтобы он был хорошим мальчиком, выполнял домашние задания и помогал по дому и преуспевал в футболе, не позволяя Михаэлю тянуть его вниз, как она часто, очень часто ему напоминала. Алексис был невероятно сильно виноват, и он извинялся перед ней тысячу раз, всегда с блеском в глазах и улыбкой на лице, и когда он надевал эту маску, она обнимала его и гладила по голове и говорила, что все в порядке. Но все не было в порядке, он знал. Он подводил ее. — Откройте окна, мальчики, — сказала она, поставив поднос с полезным перекусом, — поверьте мне, воздух в комнате просто ужасный. — О, не говорите, фрау Несс, — Михаэль закатил глаза. — На улице слишком жарко, если мы откроем окно, мы… — Фрау Риттер, как тебе прекрасно известно, Михаэль, — язвительно сказала мама. Развод для нее был деликатной темой; настолько деликатной, что она вернула свою девичью фамилию. — Вы переживете немного жары, если это значит, что вы сможете дышать. — Не спросив разрешения, она прошествовала через комнату, раздвинула шторы и распахнула окно. Яркий свет и волна горячего воздуха заставили Алексиса неприязненно вздрогнуть. — Вот. Пожалуйста. — Спасибо, мама, — тихо сказал Алексис. Через пять минут после ее ухода Михаэль встал и снова закрыл окно, сведя на нет ее усилия. Алексис вздохнул с облегчением. Они вернулись к игре в приятной темноте, нарушаемой лишь светом от экрана. Михаэль победил несколько раз, прежде чем Алексис расстроился достаточно, чтобы бросить контроллер и с недовольным лицом откинуться на диван. Михаэль посмотрел на него. — Ты злишься не из-за игры, — заявил он. Алексис попытался успокаивающе улыбнуться ему. Вышло криво и неправильно, точно он сам схватил себя за горло. — Из-за игры, — защищаясь, сказал он. — Ты просто слишком хорошо играешь! Михаэль покачал головой. — Алекс, я тебе говорил никогда не врать мне. Ты постоянно злишься из-за мысли пасовать мне. Не переставая улыбаться, Алексис смотрел на экран, на котором отображался итоговый рейтинг последней победы Михаэля. — Ага, — застенчиво признал он тихим голосом. — Я… — Играю лучше, чем ты. — Талант, который появляется раз в столетие. Так они говорили. — Но ты не слишком хорош в том, чтобы выигрывать, — слова Михаэля полоснули его холодным лезвием. Алексис бросил свои жалкие попытки улыбаться. — То же самое бывает, когда мы играем в FIFA. Ты все время носишься, сосредоточившись на мяче, без единой рациональной мысли в твоей маленькой пустой голове. Поэтому я все время тебя побеждаю. Я думаю обо всем. — Михаэль нажал на контроллере кнопку, чтобы снова начать игру, подхватил контроллер Алексиса и почти швырнул его ему на колени. Алексис нехотя поднял его и начал управлять игроками. — Знаешь, так я вижу футбол в реальности. Я вижу все одновременно. Я знаю, что делает каждый. Какие кнопки нажимать. — Михаэль продолжал говорить, хотя они уже играли. — Я вижу команду противника и знаю, что они будут делать. Я знаю, куда послать моих игроков. Как… забивать. — Прозвучал сигнал, оповещающий, что Михаэль только что забил 1-0. — Каждого так легко прочитать. Если ты подчинишься мне, я тебе помогу. Ты просто должен помочь мне в ответ. — 2-0. Алексис вздохнул. — Мики… — начал он. — Я не закончил, Алекс, — холодно сказал Михаэль. Алексис закрыл рот. Михаэль не любил, когда его перебивали. Следовало подумать заранее. — Я сокрушу их всех, Алекс. Но для этого мне нужна твоя помощь. Алексис молчал. 3-0. — Ты единственный, — продолжил Михаэль после короткой паузы. — Только ты достаточно хорош, чтобы успевать за мной. У тебя есть все. Ты быстрый и ловкий, твое чутье удивительно и твои пасы великолепны. И ты всегда меня видишь. Это самая важная часть. Ты особенный. Никто больше не может делать то, что делаешь ты. Алексис почувствовал, что его щеки слегка покраснели. 4-0. Он посмотрел на свой контроллер. Михаэль хотел получить контроль; он хотел, чтобы Алексис позволил ему контролировать свои движения на поле, хотел, чтобы Алексис играл исключительно в пользу Михаэля, чтобы он мог забивать голы и уничтожать их врагов. Жара давила на него. Он внезапно заметил, что воздух в комнате просто ужасный; спертый и сжимающий его в удушающих объятиях. В последнее время Алексис был сильно измотан — бессонницей, разочарованием и злостью. Если Михаэль будет его контролировать, если он доверит эту часть игры ему… если он сделает это и потерпит неудачу, Михаэль защитит его — он это знал. Михаэль всегда был на его стороне, и точно так же Алексис всегда был на стороне Михаэля. Если он обманет чьи-то ожидания, это больше не будет его вина. Михаэль о нем позаботится. С ним всегда было легко. Алексис посмотрел на свой контроллер, но что-то помешало ему отдать его. Алексис не знал что. Он вздохнул. — Я подумаю об этом, — вот и все, что он мог предложить Михаэлю, но кажется, это было правильно. Михаэль толкнул его плечом, усмехнулся и начал новый матч. Алексису хотелось только лечь, свернувшись, и отключиться, но он послушно отправил своих игроков в очередную самоубийственную миссию против Михаэля. Время следующего матча стремительно приближалось. После трех подряд поражений в трех последних матчах тренер заставлял их заниматься все дольше и дольше, и они возвращались домой в десять, иногда в одиннадцать вечера. Михаэль старался изо всех сил. Он сказал, что ему нужно, чтобы они выиграли следующий матч, с тем же напряжением, что обычно вспыхивало в его глазах для Алексиса и только для него. За неделю до того, как должен был состояться матч, сразу после начала тренировки тренер подошел к Алексису и вывел его. — Собирай вещи, — сказал он со скорбным лицом. _________ Волна жары не обошла стороной и кладбище Унтершлайсхайма. Цветы и кустарники, покрывающие могилы, давно высохли, и даже тщательно ухоженная растительность, окаймлявшая дорожки, поникла от зноя. Похоронную процессию сопровождали коричневые и желтые пятна. Когда прах матери Алексиса опускали в землю, он стоял и смотрел, вытирая со лба пот. Сами похороны прошли для него как в тумане. Он помнил совсем немного из речи священника, и еще меньше — из долгого шествия к могиле. После погребения должен был состояться поминальный обед. Пришло полсотни человек, большую часть из которых Алексис не знал. Пришли сестры матери и их семьи, его бабушка и дедушка, конечно, тоже. Пришел его отец, несмотря на то, что они были разведены, хотя Мари, должно быть из уважения, не пришла; разумеется, присутствовала Йоханна. Михаэля Алексис не просил приходить. Похороны были назначены на день матча. Михаэлю было нужно выиграть этот матч. Алексис не стал просить его выбирать между ним и футболом. Он убеждал себя, что просто не хотел доставлять Михаэлю неудобство, но правда была в том, что Алексис знал: футболу он в любом случае проиграет. Так было лучше, хотя сейчас ему не хватало лучшего друга больше, чем когда бы то ни было. Другими гостями были ее старые подруги детства, которых он не знал, и коллеги по профессиональной подготовке. Странно было видеть, как взрослые женщины оплакивают ребенка, которого Алексис никогда не знал. Странно было думать, что его мать когда-то была ребенком. Странно было думать, что его мать мертва. Когда все отправились в ресторан, оставив могилу позади, Алексис задержался. Он так устал, что был готов свалиться на месте. Она скончалась неделю назад, и первые три ночи после этого он вообще не спал, а потом спал совсем немного. Горе, поселившееся глубоко под кожей, пожирало его. Алексис сам чувствовал себя больше мертвым, чем живым, словно высушенная мумия, поднятая какой-то невидимой силой. Им следовало кремировать и его тоже и бросить прах в землю, тупо подумал он. Йоханна уходила предпоследней. Она коротко обняла Алексиса. — Пойдем, — сказала она, повернулась и поспешила догнать остальных членов семьи. Алексис не последовал за ней. Он стоял, глядя на могилу матери, и думал, как она должна была себя чувствовать, когда тот грузовик сбил ее, и Алексис, Алексис чувствовал себя так, будто знал, как это больно, потому что… — Эй, — знакомый голос вырвал его из мыслей. Алексис оторвал взгляд от временного деревянного креста, воткнутого в сухую могильную землю, и увидел Михаэля, стоящего прислонившись спиной к ближайшему дереву, — руки сложены на груди, голубые глаза устремлены на Алексиса. Михаэль казался слегка размытым. Алексис моргнул, и он пришел в фокус. Кора дерева потрескалась от жары, а листья стали коричневыми. Один из них бесшумно спланировал на землю. Что он здесь делал? Алексис недоверчиво уставился на Михаэля. Прямо сейчас он должен играть. Матч начался полчаса назад. Или его отменили? Без Михаэля они проиграют. Четыре поражения за четыре игры. Однако Михаэль, похоже, совершенно этого не осознавал, когда оттолкнулся от дерева и направился к Алексису. Подойдя ближе, он нахмурился и тронул большим пальцем левой руки уголок глаза Алексиса. — Плакса, — сказал он со вздохом и вернул руку в карман. Алексис крепко сжал губы, но потом Михаэль тепло усмехнулся, и напряжение покинуло его при виде появившихся при этом мелких морщинок в уголках глаз Михаэля. — Что ты здесь делаешь? — спросил Алексис. Его глаза все еще были слишком мокрыми. — Матч… Его отменили? Не отменили же, правда? Мы проиграем. Ты должен пойти туда. Прямо сейчас. Если пойдешь прямо сейчас, еще можешь успеть на вторую половину. Михаэль фыркнул и провел рукой по волосам. В последнее время он часто это делал. Алексис находил это привлекательным. — Ага, да похер на матч. Твоя мать умерла. — Он взглянул на могилу. — Думаешь, ей бы понравилось, что я пришел? Алексис моргнул, глядя на Михаэля. Он ничего не соображал. Почему Михаэль пришел? Почему он предпочел футболу Алексиса? В этом не было смысла. Они были друзьями, но для Михаэля не было ничего важнее футбола. — Она бы в гробу перевернулась, — бездумно ответил он. Попытался улыбнуться, но горе и усталость превратили его мир в пепел, такой же серый, как прах его матери, и его губы остались крепко сжатыми в тонкую линию. Михаэль снова усмехнулся. — Наверное. Не повезло ей. — Он посмотрел на дорожку, по которой исчезали другие гости. — Так. Мы идем на поминальный обед? Или… — У него на плече висела спортивная сумка, и теперь Михаэль расстегнул ее, явив на свет потрепанный, заплатанный мяч, лежащий внутри. Алексис узнал его. Они играли с ним бессчетное количество раз. — …ты пренебрежешь им, чтобы, — продолжил он, — поиграть со мной? Он улыбнулся Алексису. Михаэль много улыбался в последнее время. Алексис находил привлекательным и это тоже. Его улыбки не были особенно дружелюбными, но Алексису было все равно. Он взглянул на себя. На нем был черный костюм с темно-бордовым галстуком и черные оксфорды. Из-за жары он весь взмок, и одежда неприятно липла к телу. — Не знаю, Мики… — слабо запротестовал Алексис, дергая галстук. — Я не могу играть в этом… Михаэль отмахнулся. — Ты же мой идеальный Алекс, — небрежно сказал он, — ты всегда можешь играть для меня. Он достал мяч из сумки, подбросил и ударил по нему. Мяч взлетел в воздух и, описав изящную арку, приземлился на верхушке каменной кладбищенской стены. Это был образцово нацеленный удар, учитывая, что высота стены составляла больше двух метров. Алексис посмотрел на дорожку, ведущую к ресторану. Потом, с тяжестью на сердце, порожденной чувством вины, двинулся по направлению к стене. Забраться на стену для них не составило труда. Алексис залез первым, опираясь на сцепленные руки Михаэля, потом, оказавшись наверху, подтянул его за собой. Сверху он мог лишь заметить край похоронной процессии, исчезающий за углом. Алексис схватил мяч и соскользнул вниз с другой стороны стены и там сбросил туфли. За оградой кладбища до самого горизонта простирались бесконечные поля неиспользуемой земли, поросшие пожелтевшей под обжигающим солнцем травой. Михаэль сорвался на бег, и Алексис отправил мяч к нему, начиная играть. Все сразу стало далеким — горе и страдания, полная безнадежность, сожаления о бесчисленном множестве так и не сказанных маме слов, злость при виде того, что Йоханна почти не горевала, все его тревоги и беспокойства, чувство потерянности, его страхи о будущем, настоящем и прошлом и даже безмолвная пустота, что точила его сердце, как червь гложет испорченное яблоко. Когда он играл с Михаэлем, больше ничего не имело значения; только он и Михаэль и танцующий между ними мяч. Солнце опаляло их, воздух был раскаленным, но изнеможение отступило, и Алексис возрождался к жизни посреди свободы необработанных полей. Его телефон зазвонил спустя двадцать минут перепасовок на безжизненной траве и забивания в воображаемые ворота. Отец спрашивал, где он — они хотели начинать поминальный обед. — Я не приду, — тяжело выдохнул в трубку Алексис. — Я играю с Мики. Отец хотел что-то сказать, но он с улыбкой сбросил. Алексис не знал, сколько времени прошло до того, как он свалился возле опушки темнеющего леса. Михаэль в белой футболке Байерн и шортах явно переносил жару куда лучше него, поэтому рухнул рядом скорее из солидарности, нежели от изнеможения. Алексис лег на спину, раскинув пошире руки и ноги, и сухая трава впивалась в его тело через ткань рубашки. Он смотрел на солнце, видневшееся сквозь ветки, пока глаза не заслезились. — Лучше? — тихо спросил Михаэль. — Ага, — сказал Алексис и обнаружил, что это правда. Он глубоко дышал и чувствовал себя живым. — Ага. — Его голос дрогнул. — Ага. Я люблю иг… — он подавился словом и неожиданно разразился слезами. Они хлынули, словно прорвало дамбу. Он не знал почему. Он старался быть сильным с тех пор, как она умерла: не заплакал ни разу. Теперь же он не просто плакал; он рыдал, он захлебывался слезами, он стенал. Он едва мог дышать, пока страдание выплескивалось из его тела, просачиваясь сквозь кожу. Хоть он и не мог видеть, но чувствовал на себе взгляд Михаэля, такой же пристальный, как и во все лучшие и худшие моменты. Его грудь поднималась и опускалась, он хватал ртом столько воздуха, сколько мог, и в какой-то миг его рыдания перешли в смех, хотя Алексис даже не понимал как. Он услышал, как Михаэль рядом начал хихикать, пока тоже не расхохотался. Невероятная редкость, поразившая Алексиса до глубины души; Михаэль вообще никогда не смеялся. Это был самый прекрасный звук, что он когда-либо слышал. Он сел — спина под идеальным углом в девяносто градусов к земле — и уставился на него горящими глазами. — Что… Что ты… — попытался выговорить он, но очередной приступ смеха уложил его на землю. Михаэль обхватил его поперек груди и свернулся вокруг него. Они прекратили смеяться так же внезапно, как и начали. Алексис почувствовал себя одновременно опустошенным — и до краев наполненным. Он снова посмотрел в небо. Высоко над головой летела стая птиц. Они были свободны. — Почему ты не пошел на матч, — спросил он опять, следя взглядом за птицами. Его голос был сухим и грубым, как льнущая к лицу сухая трава. Он почувствовал руку, скользнувшую к его руке, и прежде, чем ответить, Михаэль стал теребить его пальцы. Он не убрал их. — Из-за тебя, — мягко сказал Михаэль. Алексис повернул голову, и Михаэль встретил его взглядом глаз, что были голубее неба. Алексису показалось, что он видел пролетающих в них птиц. Потом он увидел себя на поле, впускающего жизнь в свое тело и позволяющего идеальному видению Михаэля направлять его движения. Он видел, как они побеждают; он видел, как они правят вместе. Прохладный ветерок, ласковый, как поцелуи его матери, обдувал его лицо. Алексис улыбнулся. — Эй, Мики, — прошептал он. — Я буду играть для тебя.