What We Deserve

Существовало два типа выпускных вечеров. Один был для шикарных школ, вроде той, куда ходили Алексис и Йоханна после переезда к отцу. Это было изысканное мероприятие — мальчики в костюмах-тройках, девочки в вечерних платьях, закуски и шампанское, а местом проведения был концертный зал. Ни Алексис, ни Йоханна не занимались там чем-то большим, чем просто сидели и слушали одноклассников, которых едва знали, и учителей, которых не знали совсем. А еще существовали выпускные вечера, которые устраивали школы вроде школы Унтершлайсхайма. Здесь все было проще. Все собирались большой лужайке перед зданием местной пожарной части. Лето дарило последние жаркие дни, прежде чем навсегда угаснуть. Лучшие ученики года произносили несколько коротких речей на импровизированной сцене, в то время как остальные ученики и их семьи сидели на длинных складных деревянных скамейках вокруг таких же столов. Алексис не был одним из лучших учеников; честно говоря, он даже больше не учился в этой школе, но его все равно попросили выступить. Он знал почему: они хотели, чтобы одна из двух их футбольных суперзвезд сказала несколько слов, но острому языку Михаэля не доверяли. Точно так же. Алексис поблагодарил учителей за их постоянную поддержку, пожелал всем удачи в их карьере и пообещал бесплатные билеты на матч Байерна, ближайший к десятилетней годовщине, что вызвало аплодисменты у большинства присутствующих, включая учителей. Все это время он улыбался с очаровательным румянцем на щеках, а закончив, сел и наблюдал за другими учениками. Со школой было закончено и покончено, и это праздновали. Одногодки Алексиса были в восторге от того, что освободились от оков школы, с ее строгими расписаниями и уроками, которые были либо сложными, либо неактуальными. Но пока они пили пиво и слушали местную кавер-группу, игравшую на сцене популярные песни, Алексис понимал, что они праздновали впустую. Их нынешние цепи просто заменялись новыми, сделанными из чистого золота. Теперь их ждал адский расклад: профессиональная подготовка, низкооплачиваемая работа, ипотека и пребывание в этой дерьмовой дыре до конца своей убогой жизни. Может, они смогут вырваться отсюда раз или два в год, на Майорку или в Хорватию, чтобы увидеть те же лица, что они видели всегда, но на пляже, а не перед фахверковым домиком. Но они пребывали в блаженном неведении. Они думали, что наконец-то свободны. Это была совершенная иллюзия. А вот Алексис теперь был по-настоящему свободен. Михаэль и он, вместе они будут править футбольным миром. Вместо золотых цепей у них будут золотые жизни. Они пойдут куда захотят и будут делать все, что им заблагорассудится. Алексис не мог перестать улыбаться, сидя с пивом на скамейке. Другие ученики, старые друзья и знакомые, люди, с которыми он не разговаривал с тех пор, как покинул школу, периодически проскальзывали на место рядом с ним. Алексис со всеми по-дружески болтал. Михаэль со своим пивом сидел напротив него. Йоханна тоже была с ними. На ней было узкое темно-красное платье, короткие волосы искусно уложены, глаза подкрашены так, что казались еще больше, чем обычно, а губы были такими же темно-красными, как платье. Рядом с ней сидел отец, за ним Мари, а за остальной частью стола расположились родители Михаэля. Йоханну окружали ее друзья, и даже к Михаэлю на протяжении вечера подошло несколько человек — попросить автограф или просто перекинуться словом. Среди них были девушки, накручивавшие волосы на палец, но, по мнению Алексиса, ни одна из них не была достаточно хороша для Михаэля. Они уже много раз обсуждали девушек и делились друг с другом видео, и поэтому Алексис знал вкусы Михаэля: симпатичные блондинки, милые и покладистые. Но Михаэль был почти бесконечно дружелюбным со всеми этими девушками, несмотря на их очевидную низкосортность. Это раздражало Алексиса, хотя он этого и не показывал. Отец Алексиса по меньшей мере десять раз упомянул, как он гордится тем, что его «маленькие» близнецы закончили учебу, и чем больше он пил, тем больше сокрушался о том, что их мать гордилась бы ими, если бы могла их сейчас видеть. Дошло до того, что Мари улыбнулась им, пожелала спокойной ночи и почти поволокла отца Алексиса к машине. Когда остальные взрослые ушли, отец Михаэля принялся за свое. Михаэль, как узнал Алексис за годы наблюдения за ним в их присутствии, для своих родителей никогда не был достаточно хорош. Именно в нем всегда была проблема. Не новые кроссовки были слишком тесными — это ноги Михаэля были слишком большими. Когда у него были хорошие оценки — он недостаточно тренировался, а когда он тренировался много, критике подвергалась его успеваемость. Его волосы были слишком длинными, слишком короткими, слишком растрепанными, слишком прилизанными. И теперь это продолжалось — скамейка была слишком низкой, поэтому Михаэлю следовало организовать для них места получше; вино было кислым, поэтому Михаэлю следовало бы попросить их вместо этого заказать пиво; Михаэль не выступил с речью, потому что у него было слишком мало друзей, и его отцу из-за этого было неловко. Алексис наблюдал за этим и улыбался отцу Михаэля всякий раз, когда тот заговаривал с ним. С Алексисом он всегда был чрезвычайно дружелюбен, и это, вероятно, было какой-то нездоровой игрой, чтобы донести до Михаэля, что он недостаточно хорош. Его отец был единственным, на чьи провокации Михаэль когда-либо позволял себе реагировать; обычно Михаэль превосходно сохранял хладнокровие. Но его отец умел надавить на него, как никто другой. А сегодня вечером голову Михаэлю кружило пиво. Алексис видел, как много он пил. Его брови были плотно сведены вместе; левая рука потирала правую; губы были сжаты, как будто он сдерживал едкие замечания. Михаэль редко отвечал отцу, но его красивые глаза всегда горели отвращением, когда он смотрел на него. Алексису это не нравилось. Ему не нравилось, как отец обращался с Михаэлем, и ему действительно не нравилось, как Михаэль смотрел на него. В такие моменты казалось, что отец воздвигал вокруг Михаэля стены, отгораживающие его от всего мира, и запирал их обоих в этих стенах. Поскольку Алексис был частью мира, он ненавидел быть отделенным от Михаэля, но, как бы ни старался, он никогда не мог приблизиться к нему в таких условиях. Официальная часть праздника давно закончилась; небо становилось темнее и темнее. Йоханна оставила их, сказав, что пойдет поболтать с друзьями, что, как знал Алексис, было кодовым словом, означающим, что они будут курить. Поскольку их отец ушел насовсем, за столом остались Михаэль, его родители и Алексис. Мать Михаэля играла в какую-то игру на своем телефоне, совершенно игнорируя все остальное. Отец, однако, их не игнорировал. Михаэль и Алексис обсуждали новых игроков, выбранных в сборную, когда отец Михаэля их прервал. — Все еще Мики, хах, — медленно сказал он. Его невнятный голос был полон презрения. — Почему ты настаиваешь на том, чтобы позволять ему делать это, Михаэль? Твое имя Михаэль Кайзер. Гордись этим хоть немного. Михаэль вздохнул. Алексис увидел, как его пальцы рядом с пивом нервно постукивали по столу. — Завязывай, — сказал Михаэль, но в его голосе не было и следа той уверенности, которую Алексис привык в нем слышать, — он звучал ничтожно и побежденно. В контраст этому, пристальный взгляд Михаэля был точно яркий луч, направленный исключительно на отца. Отцу, похоже, не понравилась униженность Михаэля; он нахмурил брови, будто Михаэль только что серьезно его оскорбил. — Конечно. Сразу как только ты завяжешь с этими отвратительными голубыми прядями. Выглядишь с ними как пи… — А мне они нравятся, господин Кайзер, — решился перебить Алексис. Ему хотелось схватить руки Михаэля в свои, чтобы успокоить его, но это привело бы к тому, что Михаэль просто оттолкнул бы его. Алексису приходилось защищать его другими способами — например, выступать против его отца. Ему хотелось, чтобы Михаэль никогда, никогда больше не смотрел на него. — Но опять же, Мики всегда хорошо выглядит. Руки Михаэля перестали двигаться, а когда он посмотрел на Алексиса, его взгляд смягчился. Если отец Михаэля собирал все его горящие гневные взгляды, то Алексис, по крайней мере, был эксклюзивным адресатом этих мягких взглядов. Они всегда заставляли сердце Алексиса пропускать удар. Отец Михаэля фыркнул, и взгляд Михаэля снова стал жестким. Прошла секунда. — Мгм. Отлично поговорили, — сухо заметил Михаэль. — Пойду отлить. Он встал, и Алексис какое-то время хотел пойти с ним, но не хотел давать отцу Михаэля повод заметить, что Михаэль не может поссать без него. Однако это означало, что Алексис теперь остался с родителями Михаэля наедине. Луг вокруг них был наполнен шумом и яркими вспышками света от сэлфи. Группа прекратила играть и уступила место чьим-то Bluetooth-колонкам, из которых неслись самые горячие хиты для вечеринок этого лета. Несколько очевидно пьяных ребят танцевали на сцене. Алексис и сам не чувствовал себя слишком трезвым. Сколько пива он выпил? Как и все остальные в Унтершлайсхайме, он начал пить пиво в четырнадцать лет под бдительным взором отца; и теперь, в шестнадцать, он выработал неплохую терпимость. Но мир по краям расплывался, и его разум был приятно затуманен. Прошло еще немного времени. Достаточно, чтобы Алексис забеспокоился. — Где Мики? Когда он вернется? — спросил он у сидевших за столом. Прошло уже прилично с тех пор как он ушел. Дольше, чем Алексис мог выдержать. Кто-то слегка рассмеялся; кто-то другой положил ладонь с толстыми пальцами поверх руки Алексиса. Он бездумно посмотрел на нее и улыбнулся ее владельцу. Отец Михаэля встретил его улыбку своей. — Так ты все еще его маленький дружок, да? — сказал его отец. От его дыхания тянуло пивом. — После всех этих лет… Алексис немного неуверенно улыбнулся ему. — Да, господин Кайзер, — ответил он и попытался убрать руку. — Он мой лучший друг. Я его защищаю. — Он не знал, почему добавил последнее. Потому что был пьян. Потому что хотел, чтобы отец Михаэля знал, что он восполнял пробел и делал работу, которую должен был делать. — Но вы же об этом не знали, так ведь? Это заставило господина Кайзера рассмеяться и отпустить руку. — Конечно, — сказал он. — Эй, Алексис. Я когда-нибудь рассказывал тебе о том, как он родился? Моя жена была беременна, когда я встретил ее. Черт, она была горячей. Ты не представляешь. Самая горячая девушка из всех, что я знал. Ее сиськи… — Он вздохнул. — Я не знал, что она беременна. Даже она не знала. Восемь месяцев спустя появился этот уродливый младенец и стал гадить повсюду. Ну, мы и поженились. Я вырастил этого мелкого засранца как собственного сына… Дал ему свое имя… Хорошее имя, правда? — Эм, — сказал Алексис. — Ага, знаю. Благородное. Черт, я даже дал этому паршивцу имя моего отца. Моего собственного отца! И ты думаешь, он хоть раз поблагодарил меня за это? Нет. Одно неуважение. — Он вздохнул. — Послушай, мальчик. Держись от него подальше. Он неблагодарный маленький ублюдок. Алексис представил, как обеими руками берет господина Кайзера за шею и сжимает, запирая эти жестокие несправедливые слова у него внутри. Он бы смотрел, как его глаза вылезают из орбит, а лицо синеет, пока он умирает, задыхаясь от своей ненависти. Он улыбнулся. — Я пойду поищу Мики, — сказал он господину Кайзеру, перекинул ногу через скамейку, чуть не свалился на землю, запутавшись в собственных конечностях, и снова поднялся. — До свидания. — Эй. Не уходи. Алексис. Алексис, — невнятно забормотал отец Михаэля, прежде чем Алексис успел исчезнуть. Он заколебался и повернулся к нему. — Вы ведь друзья, да? Вот кто вы есть. Ты его маленький дружок. Вы просто друзья. Никаких извращений? На долю секунды Алексис почувствовал себя так, будто его поймали с поличным; как будто его рука застряла в банке с печеньем, на которую мать запретила ему даже смотреть. Он моргнул. Но для этого внезапного головокружительного ощущения не было причин. Он не был пойман. Отец Михаэля глубоко и тревожно ошибался. Ничего… извращенного не происходило. Михаэль был его другом. Его другом. Конечно, он был чрезвычайно красивым, но это ничего не значило. Алексис любил его больше всего на свете, но не так. И Михаэль тоже. От одной мысли о том, что Михаэль мог увлечься им так, у Алексиса до тошноты скрутило желудок; как будто там вдруг зажужжал целый улей пчел. Он улыбнулся отцу Михаэля, хотя и с затаенной нервозностью. — Пожалуйста, не выдвигайте подобных обвинений, господин Кайзер, — вежливо сказал он. — Я не гей. И Мики, конечно, тоже не гей. Он гениальный футболист, и вам не стоит распускать подобные слухи. Это может плохо сказаться на его карьере. И это была еще одна причина, почему от внезапной фантазии о Михаэле, шепчущем ему на ухо, что он его хочет, Алексису стало плохо. Если что-то подобное когда-либо произойдет — а этого не произойдет — их карьера может пострадать. Он знал, что Михаэль никогда не пошел бы на такой риск, даже если бы хотел Алексиса. И от этого знания ему стало еще хуже. Вместо этого Алексис пытался развлечь себя мыслями о том, как расправляется с отцом Михаэля, пока он искал Михаэля перед сценой, за сценой и рядом с теперь пустым столом для закусок. Он не искал Михаэля за другими столами; он знал, что Михаэль не стал бы по своей воле проводить время там, с другими людьми. Поиск осложнялся тем фактом, что наступила настоящая ночь, и, если не считать нескольких уличных фонарей вдалеке и ламп на столах, никакого освещения не было. Включив фонарик на телефоне, Алексис подошел к линии деревьев, отгораживающей травяное поле от одной из трех главных улиц города. Он учуял запах марихуаны и пошел на него. Михаэль не курил сигареты, но, как и все, иногда делил с остальными косяк. Но когда Алексис пришел к источнику запаха, им оказался всего лишь его бывший одноклассник Пауль. Пауль затянулся косяком и сделал в сторону Алексиса неприличный жест, когда тот остановился рядом с ним. — Ищешь своего парня? — протянул он. Алексис только улыбнулся ему. Они просто завидовали, сказал он себе. Они видели, что он нравился Михаэлю, и завидовали этому вниманию, поэтому им пришлось дразнить его за это. Алексис постарался проявить великодушие по поводу этого. — Очень смешно, Пауль. Ты имеешь в виду Мики? Да. Пауль закатил глаза и указал большим пальцем на правое плечо. — Вон там. Но может, тебе не стоит это видеть. Или поделитесь со мной мылом для глаз, если пойдешь, мне не нужно было это видеть. Про себя Алексис нахмурился, встревоженный тем, что Пауль пытался ему сказать. Он просто улыбнулся, кивнул и обошел Пауля справа. Деревья здесь стояли густо. Когда-то они были частью леса, но теперь осталось лишь несколько скоплений елей и буков. Все они были старыми: стволы были такими широкими, что он бы едва мог обхватить их руками. Он бесцельно проскользнул между ними и услышал голос Михаэля. Голос был тихим, и Алексис не мог разобрать слов, но тем не менее поспешил на него. Он обогнул очередное дерево, и свет его фонарика выхватил знакомые светлые волосы Михаэля, прислонившегося к дереву. Его руки обвивали… Может, подумал Алексис, может, это просто сон. Может, он выпил столько пива, что отключился на скамейке. Может. Но в его кошмарах Михаэль обычно убегал от него, а Алексис не был достаточно быстрым, чтобы его догнать. Никогда раньше ему не снилось что-то такое. Волна тошноты нахлынула на него и затянула; он прижал руку ко рту и почувствовал, как он дернулся в болезненной улыбке. Их губы прижимались друг к другу, как дождевые черви, вылезающие из влажной земли после ливня. В детстве Алексис любил хватать их и раздавливать насмерть в своих маленьких кулачках. Сейчас ему хотелось сделать то же самое. — Мики? — попытался сказать он. Между пальцев пробился приглушенный стон. Но они оба это услышали. Йоханна подняла взгляд, и все ее тело напряглось; Михаэль чуть отстранился от ее лица. Его руки по-прежнему обнимали ее миниатюрное тело. Темно-красная помада размазалась по его губам — казалось, будто он начал пожирать Йоханну. В дрожащем свете телефонного фонарика его прекрасные губы изогнулись в самодовольной ухмылке. — Алекс, — проговорил Михаэль. Знакомые слоги, но сглаженные по краям под воздействием пива и превращенные во что-то отвратительное в результате только что произошедших здесь отвратительных действий. — Возвращайся к остальным. Тебе здесь нечего делать. Одна из его рук лежала на пояснице Йоханны, касаясь ее бесконечно нежно. У Алексиса желчь подступила к горлу. — Алекс, — тихо сказала Йоханна. Голос был таким же пьяным, как у Михаэля, а может, даже больше. Она нервно хихикнула. Звук был отвратительным. Алексиса начало неудержимо трясти; его руки и спина содрогались. — Я не хочу, чтобы ты смотрел, мне неловко! Уходи! — Ты не можешь, — прошептал Алексис. Он не знал, с кем из них двоих разговаривал. Кровь шумела у него в ушах, а пульс колотился в горле. — Ты не можешь, ты не можешь, ты не можешь… Ухмылка Михаэля теперь казалась багровой. Его губы шевельнулись, и он что-то сказал, но Алексис не мог его слышать: пульс стучал в ушах слишком сильно. Но… но Йоханна ненавидела Михаэля — она сломала ему руку! Она сломала ему руку, и это Алексис навещал его в больнице, это Алексис остался с ним несмотря ни на что, это Алексис защищал его и играл с ним, играл для него, а не она, она не была такой особенной, как он, Михаэль должен был… Йоханна ответила на слова Михаэля, отступив из его объятий. Вместо этого она скользнула рукой в его руку. Это была его левая рука. Алексис ошеломленно уставился на него. Она сломала эту руку. Она сломала эту руку, и теперь пальцы Михаэля обвились вокруг ее пальцев. Алексиса тошнило от всей этой несправедливости. — Просто пойдем, — вздохнула она, посмотрела на Михаэля и промурлыкала: — Мики. Мир залило красным. Алексис швырнул телефон ей в голову. Она вскрикнула; он уставился на Михаэля, который только ухмыльнулся, развернулся и убежал. ____________ Очнувшись с жутким похмельем, Алексис ничего не помнил после того, как бросил телефон в сестру. Но тот факт, что его отец был в его комнате, на его кровати, и объяснял ему, что он глубоко расстроен, и что он был у врача с Йоханной, и что, к счастью, с ее головой все в порядке, сказал Алексису, что это не был кошмарный сон. Он отвернулся, уткнулся лицом в подушку и не отреагировал на то, что отец наказал его на неопределенный срок. Ему было все равно. Ему вообще больше не хотелось вылезать из кровати. Его разум прокручивал это снова и снова, как нескончаемый фильм ужасов. Алексис знал, что произойдет, каждый раз, когда он обходил последнее дерево. Он знал, что произойдет, и все же не мог отвести взгляд. Они слились в нежных объятиях и целовались, как любовники, и губы Михаэля были красными. Алексису хотелось протолкнуть руку в этот красный рот и вырвать язык, посмотреть, как кровь смывает неприятный оттенок ее помады, и баюкать его в своих объятиях, пока он умирает. Когда Йоханна спустя несколько часов попыталась поговорить с ним, он выкрикнул в ее адрес бессвязные оскорбления, и она разрыдалась и убежала. Это был последний раз, когда они разговаривали, на долгое время. Выпускной вечер проходил в субботу. В понедельник Алексис пропустил тренировку. Он позвонил тренеру и соврал, что у него жар. Но после среды, когда тренер начал требовать записку от врача, он решил, что не должен допускать, чтобы его футбольная карьера пострадала только потому, что его сестра вогнала ему нож в спину, соблазнила его лучшего друга и навсегда испортила лучшее, что было в его жизни. В конце концов, вскоре у них должно было состояться несколько товарищеских матчей, и он все еще был нужен Михаэлю на поле. Но когда он увидел Михаэля в раздевалке впервые с тех пор, как тот поцеловал его сестру, Алексис едва удержался, чтобы не подбежать к нему и… и… Он не знал, что хотел сделать. Ему следовало ударить Михаэля за то, что он имел наглость целоваться с его сестрой. Именно это он и должен был сделать, верно? По какой-то причине старшие братья должны были охранять своих сестер, встречающихся с их друзьями. Строго говоря, Алексис был старше Йоханны не более чем на два часа, но это все равно имело значение. И все же… С тех пор, как она сломала Михаэлю руку в начальной школе, отношения между ними уже никогда не были прежними. Эта тень все время висела над ними, омрачая их взаимодействие. Почему Михаэлю было все равно? Зачем ему было целовать ее? Она даже не была в его вкусе! Алексис методично просмотрел все любимые порно Михаэля, составляя таблицы, записывая характеристики девушек и ища закономерности. Михаэлю нравились девушки с длинными волосами, а не короткими, как у нее. И блондинки, а не с тем пепельно-русым цветом, что был и у Алексиса. Михаэль предпочитал, чтобы девушки были приторно-сладкими, милыми, спокойными и покладистыми, даже услужливыми, а Йоханна всегда была дерзкой и резкой девушкой. В этом не было смысла. — Привет, — поздоровался с ним Михаэль как ни в чем не бывало. Он как раз переодевал футболку, и на его обнаженной груди с левой стороны было разбросано несколько побледневших синяков. Алексис смотрел на них и представлял, что еще произошло той ночью. Йоханна сняла с него рубашку и оставила следы на его идеальной коже? Алексис вздрогнул, прежде чем сумел взять себя в руки. — Привет, — отозвался Алексис с легкой улыбкой, как будто все было в порядке, и бросил спортивную сумку в сторону, чтобы открыть. Подошел другой товарищ по команде и спросил, как он себя чувствует. Алексис заверил его, что ему уже намного лучше и температура успешно побеждена. Когда он снова взглянул на Михаэля, тот выглядел так, словно проглотил дохлого скунса. Это выражение на его лице вызвало у Алексиса мрачное удовольствие, хотя он понятия не имел, что послужило его причиной. Во время тренировки Алексис превзошел самого себя. Он создавал пространства там, где никогда раньше их не видел; он владел мячом большую часть тренировочного матча; он пресекал любые попытки обвести его; и к концу матча он полностью умышленно совершил нарушение по отношению к одному из своих товарищей по команде. Пока врач заботился об игроке, а тренер анализировал нарушение, отмечая, что оно было рассчитано неправильно и что Алексису нужно будет улучшить время, когда дело доходит до фолов, Алексис внимательно посмотрел на Михаэля. Михаэль просто бездумно взглянул на него, и Алексису захотелось совершить еще одно нарушение. _____________________ Влажность была настолько высокой, что Алексис едва мог дышать. Вдалеке сгущались тучи, и он надеялся, что гроза скоро очистит воздух. Он предпочел пойти домой пешком, а не ждать на автобусной остановке. Он больше не ездил на том же автобусе, что и Михаэль, поэтому они не ждали на одной остановке, но все равно были менее чем в двадцати метрах друг от друга. Алексис сказал себе, что не мог быть так близко к нему сейчас. На улицах почти никого не было. Погода была слишком угнетающей. В такую погоду не выпустят даже собаку, мрачно подумал Алексис, уходя из тренировочного центра. Вскоре он услышал позади себя знакомый ритм шагов Михаэля. Алексис не убежал. Он уже давно не мог убежать от Михаэля, и поэтому Михаэль быстро его догнал. Они шли рядом в напряженном молчании, что было Алексису совершенно чуждо. Молчание с Михаэлем никогда не было напряженным; оно могло быть дружеским, иногда неловким и всегда приятным. Однако Алексис не пытался ничего сказать. Может, Михаэль заговорит. Может, Михаэль извинится. Они прошли мимо большого парка. Там было несколько человек — бегали трусцой или выгуливали собак. Видимо, собак в такую погоду все-таки выпускали. Михаэль кивнул в сторону парка. Алексис вздохнул, пожал плечами и коротко кивнул. Они покинули улицу и продолжили идти через парк в мучительном молчании, пока не дошли до его относительно пустой части. Михаэль поставил свою сумку на землю, сел на скамейку перед небольшим озером и похлопал по сиденью рядом с собой. Алексис тоже бросил сумку на землю, но остался стоять и скрестил руки на груди. Пожалуйста, извинись, хотелось ему сказать, но он заставил себя промолчать. Алексис не хотел умолять. Его нижняя губа дрогнула под тяжестью невысказанных слов. Несколько гусей мирно плавали по озеру. Когда Михаэль заметил, что Алексис не садится, он вздохнул, раскинул руки на скамейке и откинул голову назад. Солнечный свет падал прямо на его волосы. Они сияли золотом, словно корона. — Что? — сказал он и взглянул на небо так спокойно, будто они собирались обсудить погоду. — Почему она назвала тебя Мики?! Вопрос сорвался с губ, точно пуля из дула пистолета. Гуси подняли головы и посмотрели на источник внезапного шума. Он плотно сжал губы, чтобы не позволить другим вопросам последовать за этим. Почему он спросил именно об этом? Это не имело значения. Не имело вообще никакого значения. Михаэль склонил голову набок. — Вообще не ебу, — лениво сказал он. Его голубые глаза внимательно изучали небо. Алексис хотел, чтобы он вместо этого посмотрел на него. — За тобой повторяла? Ты всегда меня так называешь. — Да, но… — вскрикнул он и опустил взгляд. Заметил, что его пальцы до боли впиваются в руки, и осторожно разжал их. — Да. Но это… — продолжил он почти нормальным голосом. — Это… — Мое. Как ты мой. Мы вместе. — …наше. Я думал. Михаэль только пожал плечами. Его это совершенно не беспокоило. Помнил ли он вообще, что Мики должно было принадлежать им и только им? Алексис сглотнул. Ему снова захотелось сбежать. Колени дрожали от этой потребности. — Это все? — спросил Михаэль и притворился, что зевает. — Я устал от твоих дерьмовых обид, Алекс. Возьми себя в руки. Ничего не случилось. Ничего. Беспечность Михаэля поразила Алексиса прямо в сердце. Несмотря на внезапную боль, он ступил ближе. — Ты целовался с моей сестрой, — возразил он. Его голос пропитало обвинение в предательстве. — Почему она? Она просто… просто Йоханна. В ней нет ничего особенного. Михаэль покачал головой. — Думаю, она очень особенная, — коротко ответил он и наклонил голову вперед, от неба, пока его взгляд не уперся в Алексиса. Слова попадали в сердце, и оно пошло тонкими трещинами. Михаэль не мог их видеть, но, конечно, должен был их чувствовать, потому что был их причиной. — Во-первых, она самая красивая девушка из всех, что я когда-либо встречал. Внезапно Алексис оказался перед Михаэлем, схватил его за воротник рубашки и вздернул на ноги. Но Михаэль не был слабаком. В свою очередь он сразу схватил за рубашку Алексиса, с обеих сторон, ближе к плечам. Солнечный свет, освещавший его, начал исчезать, когда облака закрыли солнце. — Она не в твоем вкусе, — прошипел Алексис. — Тебе нравятся блондинки. Тебе нравятся милые. Покладистые. Тебе нужна милая женушка. Она сука. Она сломала твою чертову руку, Мики. Она сломала тебе руку, и ты наградил ее… это несправедливо! Михаэль скрутил рубашку Алексиса в руках и притянул его за нее ближе, пока Алексис не почувствовал его горячее дыхание на своей коже. Его глаза были полузакрыты. Они были одного роста, и, находясь так близко, он смотрел прямо в эти знакомые голубые глаза. Зрачки Михаэля были расширены. — Да, — выдохнул Михаэль. — Но. Она. Красивая, — настойчиво повторил он. Это прозвучало почти вызывающе. Хотя Алексис не мог этого видеть из-за того, что они были очень близко, он мог слышать, как напряжение Михаэля отражается в его словах. — Милая особенная Йоханна. Может, я пойду с ней на свидание, а? Сделаю ее моей девушкой? Твой тупой отец хочет внуков. Хочешь стать моим шурином… Алексис не знал, что случилось, но внезапно его кулак впечатался прямо в лицо Михаэля, а потом весь его мир перевернулся, когда Михаэль оттолкнул его назад, и они свалились на землю. Все гуси улетели. Инстинкты взяли верх, инстинкты и ужасное, пугающее одиночество, которое правило последние несколько дней, и Алексис делал что мог; он царапал Михаэля, бил его локтями, пытался вспороть ему кожу и выбить из него дух, чтобы он испытал хотя бы часть той огромной боли, которую испытывал Алексис. Михаэль отвечал с той же силой, и вскоре они катались по земле, задыхаясь и избивая друг друга. Алексис почувствовал заполнивший все запах меди, когда его губа была разбита. Он увидел кровь на костяшках пальцев Михаэля. Она размазалась по его коже, как помада Йоханны, красная и ужасающая. Наполненный беспомощной яростью, Алексис инстинктивно потянулся к этой руке, схватил ее и заломил назад со всей силой праведного гнева, пылающего внутри него; только когда внезапный крик Михаэля взорвал его барабанные перепонки, он вспомнил… — Левая рука, — глухо выдохнул Алексис, оседая на землю, как безжизненная кукла. Левая рука. Та самая, что была сломана много лет назад. Та, с которой Михаэлю следовало быть осторожным. Михаэль перекатился в сторону, прижимая левую руку к себе правой и выкрикивая непрерывный поток оскорблений в адрес Алексиса, но Алексис не слушал; мысленно он проклинал себя куда сильнее, чем Михаэль. Высоко над ними прогремел гром, за которым внезапно обрушился ливень. Михаэль снова забрался на скамейку, и дождь лил прямо на него. Алексис смотрел, как он нащупывает свою сумку. Его волосы прилипли к голове, одежда облепила его, как мокрые тряпки, а лицо исказилось от боли. Он выглядел несчастным. Он выглядел жалким. И это сделал с ним Алексис; он сорвал фасад спокойного превосходства и обнажил уязвимого мальчика внутри. Алексису хотелось укачать его. Алексису хотелось сломать его руку снова. Никогда он не чувствовал себя таким опустошенным или таким наполненным, как сейчас, противоречия разрывали его на части. Алексис облизнул кровь, покрывавшую его губы, и уселся на земле, прижавшись лицом к голени Михаэля. Он пахнул потом, дождем и Михаэлем. Михаэль замер. Через несколько секунд Алексис почувствовал руку на своей макушке. Она не гладила его; она просто лежала там, так же, как он иногда держал руку на голове своей собаки в детстве. — Когда мы были маленькими, — заговорил Алексис, все еще прижимаясь лицом к ноге Михаэля, — взрослые всегда восхищались тем, как мы похожи. Думаю, я понял. Такие же волосы, такие же глаза, и у нас обоих губы как у мамы. Он не знал, почему говорил это прямо сейчас. Но это было так несправедливо. Они были похожи, и Михаэлю нравилось, как она выглядела, а Алексис относился к Михаэлю намного лучше, чем Йоханна, так почему же она измазала его помадой, почему она его целовала? Дождь продолжал лить. Алексис чувствовал, как он впитывается в его одежду, в его кожу, в его плоть, и он никогда в жизни не чувствовал себя более несчастным, чем сейчас. — Нет, — сказал Михаэль после нескольких мгновений молчания. Его голос звучал напряженно. Алексис поднял голову от его ноги и посмотрел на него. Михаэль смотрел на него сверху вниз. Его лицо было мокрым от дождя. Да. Только от дождя. Михаэль не плакал, даже когда Йоханна сломала ему руку. Он не плакал сейчас. Алексис это знал. Он не заставил Михаэля плакать. Алексис никогда не заставил бы его плакать. — Вы не похожи. Ты намного красивее, Алекс. Алексис сдулся, как лопнувший воздушный шар. Он моргнул, капли дождя скатились с его ресниц. — Да? — спросил он. Дождь продолжал идти, а на его лице появилась обнадеживающая тень улыбки. — Правда? — Ты глухой? — Михаэль закатил глаза. — Да. А теперь заткнись. И не называй меня… не называй меня геем из-за этого или кем-то в этом роде. Это не имеет ничего общего с тем, чтобы быть геем. У меня просто есть глаза. Ты симпатичный. Серьезно. Ты мой. Вот и все. Алексис, конечно, не был его, но было до странного приятно, что Михаэль так думал. Он не мог принадлежать Михаэлю, как бы сильно он этого ни желал. И все же его губы изогнулись в мягкой улыбке. Он все еще чувствовал вкус меди там, где удар Михаэля разбил ему губу. Михаэль попытался убрать руку с его головы, но Алексис вовремя поймал ее, его собственные пальцы обхватили его запястье. Тонкие трещины в его сердце мгновенно зажили, когда он понял, что это была поврежденная рука. Михаэль вздрогнул, когда Алексис взял ее обеими руками с бесконечной осторожностью и посмотрел на нее. Она начинала синеть. Михаэлю срочно нужно было в больницу. — Не встречайся с ней, — прошептал Алексис в тыльную сторону руки. Михаэль не ответил. — Ты слишком хорош для нее. Ты слишком хорош для любой из них. В конце концов, император тоже не стал бы встречаться с простолюдинами. И каждый был простолюдином по сравнению с бесконечным благородством Михаэля. Алексис наклонился и коснулся губами поврежденной руки Михаэля. От прикосновения, каким бы легким оно ни было, Михаэль зашипел; и оно оставило багровый след на тыльной стороне его ладони.