What We Deserve

Тату-салон был одним из лучших во всем Мюнхене. Алексис слышал ужасные истории о нестерилизованных иглах и ненадлежащем соблюдении правил безопасности в других студиях, но это место больше напоминало кабинет врача, чем что-то другое. Художница, работавшая, склонив голову над левой рукой Михаэля, была женщиной лет двадцати с небольшим, в медицинской маске, и если бы не татуировки, закрывающие ее руки, ее можно было бы принять за обычную сотрудницу банка. Алексис сидел на узком стуле в двух метрах от Михаэля. Перед этой встречей он много часов читал о правильной процедуре нанесения татуировки, и все шло лучше, чем ожидалось. Не то чтобы он мог помешать Михаэлю пойти в самое захудалое и дешевое место в городе, если бы тот захотел. Михаэль выбрал свой собственный путь, и поэтому, когда он сказал Алексису, что сделает татуировку теперь, когда ему исполнилось восемнадцать лет и он может сделать это без разрешения родителей, Алексис знал, что скоро у него будет татуировка. Сам Алексис никогда бы не сделал татуировку. У него не было веских причин навсегда помечать свое тело. И он не понимал ни изображения, который выбрал Михаэль, ни его вызывающего расположения: стилизованная версия причудливой богатой короны, закрывающая всю тыльную сторону его руки. Конечно, это было утверждение. Было ли оно связано с постоянными упоминаниями о том, что его имя означало «император»? Но это не могло быть все. Михаэль был полон решимости сделать именно это изображение. Он точно сказал художнику, что рисовать, и не позволил никакой художественной интерпретации. — Заткнись, Алексис, — вздохнул Михаэль. — Я все время слышу, как ты думаешь. В воздухе разносилось слабое жужжание иглы. Лицо Михаэля было напряженным, но в остальном он никак не показывал, было ли ему больно — не шипел и не морщился. Эта сила была достойна восхищения, но… Алексис сам изобразил страдальческую гримасу, уверенный, что Михаэль сейчас переживает невыносимую агонию. — Скоро закончится? — спросил он с тревогой. Алексис ощущал, как его собственная рука сочувственно пульсирует. Это была рука, с которой Михаэлю следовало быть осторожным, она уже дважды была сломана, и теперь он был непреклонен в желании вонзить иглу под кожу! Алексис читал, что татуировки на руках были одними из самых болезненных, потому что кожа была очень тонкой. Он умолял Михаэля выбрать вместо этого правую руку, но Михаэль немедленно отверг это предложение. Это должна быть левая, сказал он Алексису тоном, не принимающим никаких аргументов, и Алексису пришлось умолкнуть. Михаэль вздохнул; его глаза подергивались от раздражения или дискомфорта, или от того и другого. — Расслабься, — протянул он и приоткрыл один глаз. — Это совсем не больно. Алексис ни на секунду не поверил этому. Но вместо напрасных переговоров он просто улыбнулся и кивнул, пододвигая стул ближе к Михаэлю. Устроившись там, он следил за процессом точно ястреб. Старое радио играло новую песню Сидо, в воздухе пахло дезинфицирующим средством, а потолочная лампа отбрасывала яркий и резкий свет. Игла вонзалась в кожу, едва хранившую последние следы загара прошлого лета. Темная пустота поглощала ее миллиметр за миллиметром; сантиметр за сантиметром. Первыми появились очертания короны. Линии превратились в арки; перекрестия стали острыми, как игла, вбивающая их в плоть. На коже Михаэля вздулись красные рубцы вокруг шрамов. От их вида у Алексиса внутри все свело. Этого слишком много для одного сеанса! На лбу Михаэля выступили капельки пота. Алексис жаждал стереть их. Он жаждал положить ладони на лоб Михаэля и прижимать их до тех пор, пока они не впитают каждый намек на боль. Как только татуировка была закончена, художница отпустила их, наложив поверх раны специальную повязку, которую нужно было носить несколько дней, и снабдив подробными инструкциями, как за ней ухаживать. Как только они вернулись домой — где теперь уже было две кровати — Михаэль тут же сорвал повязку. Кожа загрубела, а цвет татуировки был таким черным, что, казалось, поглощал свет вокруг себя. Михаэль завороженно смотрел на нее, а Алексис обеспокоенно смотрел на Михаэля. Осенний дождь упорно барабанил в окна без малейшего намека на прекращение. Алексис подошел ближе; Михаэль протянул ему левую руку, и Алексис осторожно взял ее в свои руки. Он знал, что Михаэль хотел услышать, и дал ему это. Внимательно рассмотрев татуировку вблизи, он улыбнулся. — Она потрясающая, — сказал он Михаэлю, который наградил его улыбкой. Алексис провел большим пальцем по кромешно-черной пустоте, и Михаэль дернулся, отчего Алексису захотелось повторить это движение, чтобы посмотреть, дернется ли Михаэль снова. Он не стал. По татуировке размазались какие-то жидкости, черные и темно-красные, поэтому оба уселись за кухонный стол, где Алексис очистил татуировку и заново перевязал. — Почему корона? — спросил он достаточно громко, чтобы можно было услышать сквозь дождь снаружи, но и достаточно тихо, чтобы не разрушать атмосферу близости. Михаэль некоторое время не отвечал; настолько долго, что Алексис подумал, что он вообще не ответит. Когда он это сделал, его голос был таким же тихим, как и у Алексиса. — Помнишь, когда мы подрались? Они дрались всего один раз, и Алексис, конечно, это помнил. Он не забудет этого до конца своей жизни. Но они никогда не говорили о том дне, и теперь внезапное упоминание вытряхнуло его из зоны комфорта. — Эм. Да, — ответил он дрогнувшим голосом. — К-конечно помню. — Мг, — отозвался Михаэль. Рука Алексиса лежала тыльной стороной на столе, а рука Михаэля лежала внутри нее. Его пальцы свободно обвивали ее, и даже теперь, когда он закончил перевязку, он не хотел ее отпускать. Михаэль тоже не сделал попытки убрать руку. — Твоя кровь выглядела как корона, когда ты… приложился туда ртом. Когда я поцеловал тебя, подумал Алексис, но ничего не сказал. — И это очень разозлит моего отца, — добавил Михаэль с белозубой, сверкающей хищной ухмылкой, которая была ему так к лицу. ___________ На следующий день они тренировались с восьми до двенадцати и потом снова с часу до пяти. Хотя предполагалось, что нельзя заниматься спортом сразу после нанесения татуировки, но, наблюдая за Михаэлем, этого нельзя было узнать. Во всяком случае, он тренировался усерднее, чем обычно, его глаза сверкали всякий раз, когда он забивал мяч в ворота. Все остальные чувствовали его напряженность и держались от него на расстоянии, но Алексис вертелся рядом, пока они переодевались в свою повседневную одежду, теплую и многослойную, защищающую от пронизывающего осеннего ветра. — Поеду сегодня к родителям, — сказал Михаэль, застегивая молнию на черной кожаной куртке, которая, по мнению Алексиса, особенно хорошо смотрелась на нем. — Хочу показать ее им. — Они ее возненавидят, — обеспокоенно сказал Алексис. Воротник куртки Михаэля сидел неправильно, поэтому он потянулся его поправить, но Михаэль, как и ожидалось, оттолкнул его руку. Алексис не обратил внимания. — Она еще свежая. Не хочешь подождать? Михаэль хмыкнул. Они оба посмотрели на перевязанную руку. Михаэль согнул ее. Алексис увидел, как работают мышцы его запястья, и представил, как выглядит татуировка на его сжатом кулаке. — Можно мне пойти с тобой, — попросил Алексис. Михаэль покачал головой; Алексис мгновенно опустил голову. — Пожалуйста, — добавил он искренним тоном, потому что знал, что это принесет ему то, что он хотел — он хорошо знал Михаэля. И действительно, Михаэль поколебался всего несколько секунд и кивнул. После окончания тренировки они сели в новый BMW 8 Михаэля: блестящий светло-голубой автомобиль с двигателем, который мурлыкал, как кошка. Он получил права всего несколько недель назад, и машина была такой же новой. Внутри еще стоял приятный запах всех новых автомобилей. Коробка была автомат, поэтому Михаэль вел, держа левую руку на руле, а правую руку — на коленях. Пока они мчались по улице в направлении Унтершлайсхайма в два раза быстрее, чем ездил их автобус, Алексис наблюдал, как мимо них проносились мрачные окрестности. Он не был в этом городе с прошлого года; сейчас была осень, и особенно мерзкая. Деревья вокруг увяли, их листья приобрели серый оттенок. Вид домов и улиц, знакомых и вместе с тем неуловимо изменившихся, наполнял его необъяснимой тоской по чему-то, чего он никогда не испытывал в этом месте. Солнце за облаками клонилось к закату, когда они остановились на стоянке единственного в городке супермаркета и купили шесть банок пива. Алексис подумал, что им, вероятно, не следует пить, если они хотят благополучно вернуться домой, но Михаэль просто выпил одну банку за раз, а остальные бросил на заднее сиденье, и они снова выехали с парковки. Небольшой дом, который снимали родители Михаэля, стоял тихий и почти совершенно темный, лишь одно окно на первом этаже мерцало бело-синими цветами — вероятно, кто-то смотрел телевизор. Они прошли через ворота в ржавом старом заборе и миновали клумбы матери Михаэля, красные океаны увядающих роз, испещренные серо-зелеными сорняками. Михаэль оставил у себя дубликат ключа, хотя официально съехал несколько месяцев назад. Михаэль открыл дверь и тихо прошел внутрь. Алексис заметил, что он не снял обувь, и последовал его примеру, хотя ему было неловко в обуви дома. Мать Михаэля в это время дня все еще была на работе, но отец, очевидно, был дома. Звуки телевизионной рекламы гремели на весь маленький дом. Они пошли на шум телевизора в гостиную. — Ты сегодня пораньше, Джулия? — спросил отец Михаэля. Он сидел на диване, лицом к телевизору, спиной к ним. — Хорошо. Я голоден. Что на обед? — Привет, — ответил Михаэль. Его отец повернул голову, чтобы посмотреть на них. Его профиль был освещен мерцающими огнями телевизора и блеклым пурпуром умирающего солнечного света, проникающего сквозь полузакрытые шторы. Он выглядел старше, чем помнил Алексис. В то время как Михаэль решил пометить себя черными линиями, вырезанными на руке, его отец был побежден их нежелательными естественными родственниками, морщинами и тенями, избороздившими его кожу повсюду. Михаэль делал все, что хотел. Все остальные были жертвами. От этой мысли по спине Алексиса пробежала дрожь. Он облизнул губы. — Привет, Михаэль, — протянул его отец и взглянул на Алексиса. — Привет, Алексис. Чему обязан такой честью? — Здравствуйте, господин Кайзер, — сказал Алексис с легкой улыбкой. — Вы читали новости о недавних победах Байерна? Сезон складывается очень хорошо. — Он не знал, почему почувствовал необходимость сказать это, но прекратил говорить, когда почувствовал, как левая рука Михаэля сжала его плечо. Алексис понял предупреждение и замолчал. — Хорошо, — сказал отец и снова повернулся к телевизору, видимо закончив разговор. Михаэль отпустил Алексиса и шагнул вперед, но Алексис следовал за ним по пятам, пока они не обогнули диван и не остановились перед телевизором. Отец Михаэля нахмурился и посмотрел на сына. — Чего тебе? — спросил он, явно скучая. Алексису не хотелось признавать, насколько это выражение лица было похоже на Михаэля. Их лица были совершенно разными, но выражение скуки было точно таким же. — Я думал, ты теперь живешь со своим… — отец Михаэля на мгновение остановился, взглянул на Алексиса и снова посмотрел на Михаэля. — …другом. — Я хочу тебе кое-что показать, — ответил Михаэль с улыбкой. Алексис знал эту улыбку. Она не предвещала ничего хорошего. Он сделал шаг назад, чтобы дать Михаэлю пространство, потому что знал, что Михаэль хочет этого, хотя все инстинкты Алексиса кричали о том, чтобы вместо этого подойти ближе. Изящные пальцы развернули повязку вокруг татуировки, и он протянул ее прямо к лицу его отца. Отцу Михаэля потребовалось несколько мгновений, прежде чем он понял, что это было, а затем его лицо внезапно покраснело. — Ты с ума сошел, — прошипел он и неуклюже поднялся на ноги. Его рубашка-поло была помята и испачкана засохшими пятнами непонятной жидкости. — Паршивец. Как ты смеешь… — Он сжал воротник куртки Михаэля в кулаке, и его маленькие глазки-бусинки засияли ненавистью. Взгляд Михаэля был прикован к отцу, загипнотизированный этим взаимодействием. Алексис почти двинулся вперед, но уловил движение левой руки Михаэля в своем направлении. Оставайся на месте. Поэтому Алексис остался позади, хотя его сердце забилось быстрее. — Ага. Корона Кайзера, — протянул Михаэль, изображая скуку на лице, которая была фальшивой — Алексис видел это по возбужденному блеску в его глазах. — Разве ты не гордишься, отец? Дедушке бы это понравилось. Мне показать это ему? Алексис увидел, как на лбу господина Кайзера вздулась вена. Обе его руки теперь сжимали куртку Михаэля; но отец был меньше Михаэля, поэтому поза выглядела скорее жалкой, чем угрожающей. — Перестань, черт возьми, издеваться надо мной, — прошипел его отец. Алексис увидел, как глаза Михаэля дернулись, как у кролика. — Это все, что ты умеешь. Смеяться над нами. Псих. Михаэль рассмеялся ему в лицо. — Хорошо? Попробуй остановить меня, старик, — сказал он с напряженным весельем в голосе. Алексис взглянул на его руки. Они безвольно висели по бокам, но пальцы Михаэля дрожали. Пока он смотрел на руки Михаэля, отец Михаэля взглянул в его сторону, и когда он открыл рот, его слова были адресованы Алексису. — Он много говорит, пока с ним рядом его мелкая шавка, — усмехнулся он. Алексис почувствовал, как его щеки покраснели от этого прозвища. Но он остался там, где был: Михаэль сказал ему остаться. — Знаешь, когда мы были наедине, всегда была другая музыка. — Его глаза налились кровью, а дряблая кожа на шее тряслась, пока он говорил. — Всегда было не бей меня, и нет, и пожалуйста. Алексис попытался представить, как Михаэль просит о чем-то, о чем угодно, но у него это не получалось. С тех пор, как он знал Михаэля, Михаэль получал то, что хотел. Он получил каждый забитый им гол. Он получил команду. Он получил Алексиса. Он никогда, никогда не умолял. Он был сильным и могущественным. Это была ложь. А если это была правда, то это было подло. — Заткнись, — почти крикнул ему Алексис, но остался на месте. — Ты никогда не обращался с Мики как надо! Ты мудак, а… а он лучший человек в мире! Пальцы Михаэля перестали дрожать. Он положил их на плечи отца, чтобы снова обратить на него внимание. — Алекс прав. Ты мудак. Как и мама, кстати. В конце концов, эта сука вышла за тебя замуж. Рыбак рыбака, да? — Ухмылка на его лице была ленивой и очень, очень красивой. Пальцы Михаэля обхватили плечи отца, и он сжал их. Алексис не мог сказать, было ли это маленькое движение или упоминание Михаэлем его матери тем, что переключило его отца из гнева в ярость, но краснота его щек сменилась багрянцем; вена на лбу у него запульсировала; и он отпустил куртку Михаэля, чтобы ударить его прямо в живот. Алексис бросился вперед в тот момент, когда его костяшки пальцев врезались в плоть Михаэля. Он схватил его отца за жидкие остатки волос и грубо оттянул назад. Михаэль отшатнулся назад, прижав левую руку к животу, и засмеялся. — Взять его! — крикнул он. Спущенный с поводка, Алексис не колебался. Он представлял этот момент сто, тысячу раз; его руки мгновенно обхватили шею перед ним. Отец Михаэля тоже ударил его, но Алексис даже не заметил боли в том месте, где кулак врезался в его глазницу. Он сдавил горло, мягкое и мясистое под его руками; оно дрогнуло, когда он сглотнул, и это заставило Алексиса надавить сильнее, и… Удар коленом в живот выбил из него дух. Алексис согнулся вперед, руками инстинктивно обхватывая живот, чтобы защититься. Отец Михаэля воспользовался возможностью, чтобы ударить его снова, снова и снова, в грудь, в лицо и в живот, Алексиса пронзали вспышки боли. Михаэль все еще смеялся где-то позади него. Он не вмешивался. Алексис и не ждал от него этого. Теперь они танцевали для него, и Алексис знал каждый шаг. Звук его смеха раздался в ушах Алексиса, чистый и красивый, как музыка. Он зажмурился от боли и снова выпрямился. Слезы затуманили его взгляд, но ему было все равно; он потянулся к невысокому мужчине и вдавил большие пальцы в его глаза. Отец Михаэля завизжал, как монстр, и отшатнулся назад, но Алексис последовал за ним, смаргивая слезы с глаз. Он схватил пульт с низкого столика рядом с ними и ударил им по обнаженному черепу. Звук телевизора стал громче. Михаэль смеялся, и смеялся, и смеялся; звук, казалось, доносился одновременно отовсюду, прерываемый голосами, говорящими о газировке и мебели. Отец Михаэля явно был более опытным в насилии, но Алексис был моложе и сильнее и обладал железной решимостью, порожденной ненавистью. Он отбросил сломанный пульт и отступил сторону, когда отец Михаэля бросился на него. Еще одним шагом Алексис оказался у него за спиной; он обхватил шею рукой и сильно прижал. Ногти отчаянно впились в его руку, раздирая кожу, но он не ослаблял хватку и не отпускал. Отец Михаэля боролся, а потом совершенно обмяк. Алексис отпустил руку, и несколько десятков килограммов плоти соскользнули на пол. Алексис уставился на него. Он ничего не слышал, кроме собственного сердцебиения где-то в горле. — Не говори, что ты убил его, — медленно сказал Михаэль. Его тон был ровным, но Алексис услышал в нем скрытое возбуждение. Его взгляд остановился на источнике голоса. В какой-то момент драки Михаэль, видимо, решил сесть на диван — прямо там, где раньше сидел его отец. Его левая рука небрежно лежала на спинке дивана, пальцы выстукивали по дивану ритм; правая рука была глубоко в джинсах. Алексис мог видеть ее контур там, где она двигалась вдоль выпуклости в паху. Его щеки покраснели, волосы были слегка растрепаны, а глаза потемнели. Михаэль никогда раньше не был таким красивым. Телевизор кричал на них, но Алексис не слышал, что там говорилось. — Нет, — ответил он бесцветным тоном. Алексис подошел к нему ближе, как марионетка на ниточках. Он дрожал до самых костей. — Он еще дышит. Просто вырубил. — Он облизал нижнюю губу. Сердце его затрепетало, а затем замерло в мучительном ожидании. — Хочешь, чтобы я…? — Хм, — уклончиво хмыкнул Михаэль, а потом ухмыльнулся. Алексис сделал еще шаг к нему. — Я не знаю. Ты это сделаешь? Конечно, он бы это сделал. Алексис был оскорблен тем, что Михаэль решил спросить, как будто это не было самым очевидным. Мужчина на полу даже не заслуживал называться человеком; он был самым низким из подонков. Теперь Михаэль сидел на его месте, как на троне. Алексис сделал еще шаг к нему, пока не остановился рядом с диваном. Затем он внезапно оказался на полу, его колени ударились в твердую древесину. Алексис чувствовал, как в нем бурлит адреналин, сильнее, чем во время драки. Он потянулся к Михаэлю, чтобы прикоснуться к нему, но Михаэль оттолкнул его руки свободной рукой, и Алексис положил их на подлокотник дивана, вцепившись в него так, что костяшки пальцев не побелели. Брови Алексиса нахмурились, а лицо исказилось гримасой отчаянья. Конечно, он бы убил его ради Михаэля. Кто бы ни причинил вред Михаэлю, он заслуживал не меньше чем полного уничтожения. Алексис бы с радостью вонзил клинок ради него. Почему Михаэль этого еще не знал? Разве он не говорил ему об этом достаточно часто? Разве он не проявил себя? Разве он не заслужил… — Если ты этого хочешь, — сердце колотилось в горле. — Все, что хочешь. Но ты это знаешь. Михаэль смотрел на него несколько секунд. Ухмылка с его лица исчезла. Его глаза становились все темнее и темнее, а движение руки все ускорялось. В тот день под дождем Михаэль не назвал это поцелуем. Когда ты приложился туда ртом. Это все, что Алексис сделал. И все же этот поцелуй запечатлен на его коже черной краской. Взгляд Михаэля скользнул по нему, затем по неподвижному телу отца, затем по направлению к телевизору, прежде чем вернулся к Алексису. Хорошо. Так и должно было быть. Всегда, всегда возвращался к нему. Сможет ли Михаэль когда-нибудь снова взглянуть на своего отца так же, тем напряженным и целеустремленным взглядом, который был предназначен для Алексиса, теперь, когда Алексис доказал, что он лучше его? Дыхание Михаэля стало учащенным, его грудь вздымалась в странном ритме. — Думаешь, я похож на него? — спросил Михаэль. Так тихо, что Алексис едва расслышал его из-за шума телевизора. — Нет, — сразу ответил Алексис. Его голос был избавлен от всего, что не было полной и абсолютной правдой. — Ты необыкновенный. Никто не похож на тебя, Мики. Ты лучший. Михаэль облизнул губы. — Да, — согласился он и улыбнулся Алексису. Эта улыбка ощущалась так, словно кто-то пронзил сердце Алексиса ножом; там, где он оставил пустую рану, отчаянная тоска устремилась в его вены. Его глаза наполнились слезами. Ему нужно было заполнить пустоту. — Дай мне руку, — попросил Алексис, — пожалуйста. Михаэль поколебался, затем переместил левую руку, пока она не оказалась рядом с руками Алексиса на подлокотнике. Алексис нежно прикоснулся к ней, его пальцы обвели очертания костей Михаэля под татуировкой. Дыхание Михаэля участилось. Алексис склонил голову и во второй раз поцеловал тыльную сторону его руки. Кожа под его губами была черной как смоль, но на ощупь казалась раскаленной докрасна. Внезапная жадность охватила его, и он лизнул ее. — Алекс… — Михаэль вздохнул. Его рука дернулась, и он убрал ее от губ Алексиса, чтобы свободно положить на его шею. Его большой палец ласкал тонкую кожу, его восхитительно сосредоточенный взгляд посылал разряды счастья по позвоночнику Алексиса, а потом Михаэль внезапно замер и издал тихий звук, который пронзил Алексиса глубже, чем могла бы проникнуть игла для татуировки. _____________________ После этого они сели на скамейку перед небольшим домом во дворе, чтобы дождаться матери Михаэля и опорожнить пять оставшихся банок пива. Уличные фонари освещали их мягким оранжевым светом. Михаэль решил, он должен уничтожить клумбы матери. Алексис ему, конечно, помог. Вместе они вырвали все цветы до единого, даже сорняки, пока на грядках не остались только земля и грязь, а их руки и ладони не покрылись царапинами. Высоко над ними звезды и самолеты неотступно смотрели на них, сидящих на разоренных цветочных клумбах. Алексис сидел, скрестив ноги и глядя на звезды, окруженный ароматом увядающих роз. По какой-то причине Михаэль начал скармливать их ему. Но Алексис не стал его расспрашивать; он даже не сопротивлялся. Левая рука Михаэля, вся в крови от царапин и с тонкой пленкой какой-то жидкости, сочащейся из татуировки, снова обхватила горло Алексиса, а правая рука протолкнула лепестки ему в рот. На вкус они были нежными и пьянящими; сладкие, приторные и разлагающиеся. Взгляд Михаэля был сосредоточенным и острым — острее, чем когда Михаэль смотрел на своего отца, подумал Алексис, ошеломленный и опьяненный вниманием. Всякий раз, когда он глотал, левая рука Михаэля сжимала его шею, как будто он хотел насладиться ощущением этого движения. Когда мать Михаэля пришла домой, Михаэль поднялся, а Алексис схватил один из немногих оставшихся цветов. Она смотрела на них широко раскрытыми, вытаращенными глазами. Михаэль назвал ее сукой, а своего отца ублюдком и велел ей вызвать скорую, а потом они уехали в ночь, под песню о вечной жизни, гремящую в открытые окна. На следующий день по улицам Мюнхена пронесся осенний ураган. Перед тренировкой Алексису пришлось объясняться перед командой в раздевалке по поводу своих синяков. Он говорил очень расплывчато и упомянул об уличной драке. — Наш Алекс подрался! — воскликнул Лерой, пока все столпились вокруг него, чтобы узнать подробности. — Запомните этот день, ребята! — Он всегда такой вежливый, — согласился Филип. — Что сделал тот парень, чтобы спровоцировать тебя, Алекс? Пригрозил убить миллиард человек, если не поставишь его на место? — Несколько парней усмехнулись, включая самого Алексиса. — Два миллиарда, — тепло поправил он, и смешки перешли в смех. К счастью, никто не требовал от него большего, и тренировки пошли в обычном режиме. Отец Михаэля так и не выдвинул обвинений; Михаэль объяснил, для него это будет слабостью, а его отец ничего не ненавидел так сильно, как слабость. Алексис сохранил одну из роз, положил ее в книгу и хранил там. Команда выигрывала матч за матчем. Никто не мог сравниться с Михаэлем. Каждое утро Алексис готовил им обоим завтрак, и они ели вместе. Они вместе ходили на тренировки, а потом вместе возвращались домой. Дом. Это было первое место, которое Алексис захотел так называть после развода родителей. В один ненастный ноябрьский день он принес высохшую розу в тату-салон. Вернувшись тем вечером домой, он показал Михаэлю; крошечная бордовая роза на шее сверху, где волосы скрывали ее от глаз. Отметка, объяснил он Михаэлю, чтобы навсегда запомнить тот вечер, и Михаэлю она так понравилась, что он позволил Алексису еще раз поцеловать ему руку. Очень скоро по руке Михаэля вверх поползли стебли и расцвели голубыми розами на его шее.