What We Deserve

Чрезвычайно жестокая зима погрузила Мюнхен в гнетущее безмолвие. Посреди рождественской ярмарки был установлен гигантский вертеп. Деревянные фигуры Марии и Иосифа в натуральную величину присыпало снегом. Они держали спеленутого младенца Иисуса и были окружены всеми животными, которых Алексис ожидал здесь увидеть: ослами и всякими овцами, покрытыми настоящим мехом, козами всех возрастов и волами с огромными колокольчиками на шеях, курами, кроликами, кошками и собаками, и верблюдами, на которых ездили три волхва. Небо было темным и безоблачным, и ничто не защищало Мюнхен от бесконечного холода космоса, поэтому Алексис был закутан в несколько слоев одежды; майка, рубашка, пуловер и толстая зимняя куртка. Несмотря на все это, он замерз и чувствовал себя почти как статуи перед ним, безжизненные и неподвижные. Он положил руки в шерстяных перчатках на ограду, окружающую вертеп. Мария смотрела на Алексиса из-под грубо вырезанных ресниц. Ее нечитаемое деревянное выражение лица напомнило ему его мать. Алексис старался никогда не думать о ней, но время от времени что-то подстегивало его воспоминания и погружало его в водоворот горя. Ее смерть много лет назад лишила его многих возможностей по отношению к ней и, по крайней мере, возможности когда-нибудь стать достаточно хорошим для нее. Он вскрикнул, когда кто-то прижал к его щеке горячую керамическую кружку, и попятился назад от ограды. Прикосновение одним махом выжгло из него воспоминания о смерти, а улыбка на лице Михаэля завершила дело, вернув Алексиса обратно в мир живых, как он делал всегда. — Оставь меня наедине с этими придурками еще раз, и я сброшу тебя с моста, — сказал Михаэль, но угроза оказалась беззубой из-за ухмылки, которая осталась на его лице. В каждой руке у него было по кружке, и одну он предложил Алексису. На обеих была дешевая печать — стилизованные изображения некоторых главных достопримечательностей Мюнхена, и обе были до краев наполнены глинтвейном. Алексис принял кружку, тут же обжег себе язык сладкой жидкостью, а горло — резким алкоголем, но жадно проглотил. — Извини, — пробормотал он и улыбнулся Михаэлю, но внимание Михаэля уже переместилось от него к застывшей божественной безмятежности рождественского вертепа. Его сосредоточенный взгляд скользнул по религиозным фигурам, в то время как Алексис ухватился за возможность наблюдать за Михаэлем. На нем был тонкий темно-синий зимний плащ, доходящий до колен и отороченный густым мехом. Это тоже был настоящий мех, ослепительно-белый горностай; Михаэль не тратил деньги на синтетику. Из-под шерстяной шапки торчало несколько светлых прядей. Его щеки покраснели от холода, а губы были влажными от глинтвейна. Он выглядел так по-ангельски невинно, что Алексис поймал себя на мысли, что из него вышла бы Мария получше, чем деревянная. — Жуткая дрянь, — усмехнулся Михаэль в сторону рождественского вертепа. Он повернулся к Алексису и поймал его взгляд. Его губы изогнулись в ленивой довольной ухмылке, а голос был даже слаще, чем глинтвейн. — Нравится то, что ты видишь, а? Алексис чувствовал, что они уже некоторое время балансируют на обрывистом краю пропасти, но ни один из них не двинулся с места, оказавшись в тупиковой ситуации. В конце концов, двигаться вперед означало осмелиться упасть. Всякий раз, когда Михаэль был особенно великодушен, он позволял Алексису поцеловать его коронованную руку, но только тогда, когда они были одни. И редко, обычно после того, как они выигрывали матч, он еще и позволял Алексису наблюдать за тем, как он удовлетворяет себя. Разумеется, Алексису никогда не разрешалось прикасаться к нему. Это зашло бы слишком далеко; снесло бы границы, доходящие до неба. Михаэль более чем ясно дал Алексису понять, что он не гей, и даже если бы он был геем, Алексис знал, что он будет его недостоин. И это нормально, сказал он себе. Этого достаточно. Он мог прикасаться к руке Михаэля губами, и это уже было гораздо больше, чем он когда-либо осмеливался надеяться. Он ловил на себе взгляд Михаэля, пока тот мастурбировал, и сосредоточенный взгляд всегда затуманивался, когда он кончал. И он постоянно привлекал к себе внимание Михаэля, так много, что он этим насытился. Все было хорошо так, как есть. Алексис не хотел ничего менять. Но пропасть рядом с ними зияла, и один неверный шаг мог выбить их из хрупкого равновесия, и тогда они бы упали. Все было хорошо так, как есть. Этого было достаточно, верно? Алексис не хотел большего. Алексису большего и не было нужно. Поэтому Алексис не осмеливался сделать ни шагу. — Да, Мики, — вот и все, что он ответил с мягкой улыбкой вместо того, что было бы правдой. Мне нравится то, что я вижу. Покажи мне больше. Покажи мне все… Довольный его ответом, Михаэль ухмыльнулся и толкнул его в плечо, и они вместе вернулись к остальной команде. Пятнадцать игроков и несколько тренеров приехали на ежегодный рождественский базар. Как только они вернулись к толпе, сгрудившейся вокруг двух стоячих столиков и попивающей дешевый глинтвейн, Михаэль умолк, позволив Алексису взять на себя большую часть разговоров. Время шло, и остальная игроки медленно уходили один за другим, пока не остались только Михаэль и Алексис. С наступлением вечера они бесцельно бродили между прилавками, пока из громкоговорителей играла традиционная рождественская музыка, проталкивались через толпу и рассматривали все: разноцветные свечи; резные изделия из дерева, которые Михаэль с вредной ухмылкой назвал сентиментальным мусором прямо перед продавцом; мед от диких пчел, который они тщательно пробовали; новинки, в том числе кружка с изображением лица Ноэля Ноа в виде мультяшного персонажа на одной стороне, которую Михаэль купил, чтобы выбросить; и всевозможная зимняя одежда — от шапок до шарфов и курток, и один особенно мягкий комплект кожаных перчаток Алексис купил для Михаэля. Михаэль тут же надел их, заменив старые. Почти полная луна виднелась высоко в небе. Мимо них прошло несколько пар — они держались за руки или же девушка висела на руке у парня. Алексис задумался, как бы он себя чувствовал, держа Михаэля за руку. Не то чтобы они были парой. Они были лучшими друзьями, отличными товарищами по команде и удобными соседями в новом доме, который Михаэль купил этим летом. Алексис знал, что он не имел права надеяться на что-то большее или жаждать этого с той всеохватывающей силой, с которой он это делал. Но если бы они жили в мире, в котором Алексис этого заслуживал, он бы протянул руку Михаэлю и склонился к нему, пока они проходили по узким улочкам рождественской ярмарки. Михаэль во второй раз за вечер вырвал его из мрачных мыслей, накинув на шею Алексиса тонкую белую ленточку. Ленточка была прикреплена к чему-то тяжелому, что теперь лежало у него на груди; это было пряничное сердечко. Алексис растерянно моргнул. На пряничной основе были написаны буквы, но он не мог их прочитать, потому что для него они были перевернуты. Голубая глазурь окаймляла сердечко. В верхнем левом углу отсутствовал небольшой кусочек, хотя, похоже, это была часть дизайна, а не случайность. — Что это? — спросил он Михаэля с теплой улыбкой. Михаэль легко шлепнул его по затылку. — Читай! — ухмыльнулся он, поэтому Алексис поднял сердечко, перевернул его и прочитал. «Откусил — теперь оно мое!» гласила надпись изящным курсивом. Алексис уставился на него и мысленно порадовался, что его щеки уже покраснели от холода, и внезапно заливший их яркий румянец не был так заметен. Михаэль подождал немного и снова шлепнул его по затылку. — Манеры, Алекс! Что мы говорим, когда получаем подарок? Алексис наклонил голову и посмотрел на Михаэля, а не на пряничное сердечко. — Спасибо, — сказал он, широко улыбаясь. — Это лучший подарок, который я когда-либо получал. Михаэль рассмеялся, и это был еще лучший подарок. Когда начал падать снег, он покрыл рождественскую ярмарку сиянием первозданной белизны, такой чистоты, какой Алексис уже давно не ощущал. Мир застыл в той форме, в которой он был сейчас, неизменный и неподвижный. Все осталось по-прежнему, Михаэль улыбнулся ему, и Алексису этого было достаточно. Так и должно быть. Это все, что у него было. ________________ Состоялся последний матч перед тем, как сезон Бундеслиги прервался на рождественские каникулы. Они играли дома и обыграли Штутгарт с комфортным счетом 3-1. После окончания матча болельщики разразились импровизированной песней, скандируя Joyeux Noël дюжину раз. Алексис узнал в этом французский вариант «Счастливого Рождества», и Ноа, проходя мимо них, с почти незаметной улыбкой помахал фанатам рукой. Гримаса недовольства, появившаяся на лице Михаэля, была более заметной. В раздевалку, после обычного душа, пришел сотрудник, чтобы отвести Михаэля в VIP-залы стадиона. Нередко после игры звездные игроки пожимали руки и целовали задницы сливок общества и спонсоров. Однажды Михаэля отправили туда одного и больше никогда так не делали; после катастрофы с одним из генеральных директоров Paulaner все согласились, что лучше посылать вместе с Михаэлем еще одного игрока, а поскольку Алексис, как известно, был одним из немногих, чью компанию Михаэль терпел, обычно это был он. По мнению Алексиса, все это было очень легко: предугадывать ожидания других и оправдывать их. Но для Михаэля это не было легко. Его целью было стать лучшим нападающим, а угождать богатым старикам напрямую с этим не связано, поэтому он просто не заботился хотя бы попытаться произвести хорошее впечатление. Сегодня зал был полон. Приближался конец года, и у многих богатейших жителей Мюнхена появились деньги, чтобы их потратить; две дюжины из них ждали их сейчас. Они наблюдали за матчем через стеклянные стены зала, попивая шампанское и закусывая икрой. В углу комнаты стояло маленькое пианино, и женщина в костюме играла плавную классическую музыку. Все это сильно отличалось от того, как Алексис смотрел матчи Байерна раньше; стиснутый на фанатских трибунах, в фанатском шарфе, прыгая и крича, пока пьяные мужчины проливали пиво ему на плечо, с Михаэлем, прижатым к его спине. И все же почему-то он был уверен, что воспоминания у него остались куда лучше, чем можно было бы получить от сотни матчей в VIP-зале. Пока они общались с элитой, Михаэль держал в руках бокал с шампанским. Алексис улыбался вдвое шире, чтобы компенсировать снисходительность, едва спрятанную за скучающей беззаботностью на лице Михаэля. Но когда Алексис присмотрелся, его глаза подергивались. С тех пор, как он сделал татуировку, он больше не теребил пальцы, но Алексис все еще мог читать признаки его раздражения. Группа подростков, явно дети босса Audi, стоявшего позади них, попросила автографы; министр финансов Баварии побеседовал с ними об Импакте Кайзера; а потом они оказались в компании странной пары. Он был стареющей поп-звездой, чья музыка пользовалась огромной популярностью среди поколения бабушки и дедушки Алексиса; она была моделью двадцати с небольшим лет со сценическим псевдонимом Зандра, певицей, светской львицей и, судя по всему, теперь профессиональной подружкой. Он обнимал ее за плечи, но ее глаза почему-то были прикованы к Алексису. Алексис сосредоточился на приятной беседе с поп-звездой о матче, в то время как Михаэль оперся локтем на плечо Алексиса и потягивал шампанское. Иногда он откидывал волосы назад; они стали довольно длинными, особенно сзади. Алексис считал, что ему это очень идет. — Я устраиваю небольшую вечеринку в свой день рождения. Тридцатое декабря, — сказал старик под конец разговора, обнажая два ряда слегка пожелтевших зубов, — одна, две сотни человек максимум. Было бы здорово, если бы к нам присоединился новейший талант Байерна. — Он моргнул. — И вы, разумеется, тоже, — сказал он Алексису, который тепло улыбнулся в ответ. Михаэль быстро окинул поп-звезду взглядом, затем кивнул. По пути домой Михаэль вел машину. Левая рука его лежала на руле, а правая лежала на коленях Алексиса. Алексис держал руку в своих ладонях и тщательно массировал пальцы. Михаэлю это нравилось, особенно после матчей. — Почему мы идем на эту вечеринку? — спросил Алексис. Краем глаза он заметил, что они только что проехали на красный, но не обратил особого внимания. Михаэль знал, что делает, а Алексису в любом случае пришлось сосредоточиться на массаже. — Общение, — пренебрежительно сказал Михаэль. — Встреча с важными людьми. Установление связей. Однажды это пригодится. — Он сделал паузу. — И немного повеселимся, а? Разве на этих глупых вечеринках не полно всегда наркотиков и скандалов? Может, эти стервятники устроят развлекательное шоу. — Наверное, — ответил Алексис. Пока Михаэль этого хочет, он будет играть свою роль. В зеркале заднего вида появился синий свет, и одновременно с этим Алексис услышал пронзительный звук полицейских сирен. Михаэль тоже взглянул в зеркало и закатил глаза, явно раздраженный. — Тебе не обязательно останавливаться, — предложил Алексис, заметив это раздражение. Его пальцы продолжал гладить руку Михаэля. — Ты Михаэль Кайзер. Ты можешь делать все, что хочешь. Михаэль посмотрел на него, и Алексис был рад видеть, что его губы изогнулись в легкой улыбке. — Верно, — ответил он. — Я Михаэль Кайзер. А там просто какой-то мелкий червяк. — Он поколебался, затем убрал руку из рук Алексиса, чтобы остановить машину. — Смотри. Михаэль припарковался на обочине и ждал полицейского с открытым окном. Снежинки залетали в машину и таяли. Через несколько мгновений появился офицер. Алексис помахал ему рукой с дружелюбной улыбкой, но он проигнорировал его и предпочел сообщить Михаэлю, что тот проехал на запрещающий сигнал, который горел более секунды, что означало штраф в двести евро и два штрафных балла в национальном реестре. Он потребовал показать права Михаэля. — Бумажник, — сказал Михаэль с явно скучающим видом и протянул руку Алексису. Алексис поспешил дать ему бумажник, но вместо того, чтобы выуживать оттуда права, Михаэль начал швырять купюры в офицера через окно. Двадцать, пятьдесят, сто… Алексис смотрел с беспокойством. Он знал, что Михаэль высмеивал полицейского за его бедность, но что, если тот подумал, что Михаэль пытается его подкупить? Полицейского это явно не впечатлило. — Вот, — холодно сказал Михаэль. — Это должно покрыть штраф. И еще за следующий красный, на который я проеду. — Прекратите это, сэр. В конце концов вы потеряете права, — раздраженно сказал полицейский. Вена, вздувшаяся у него на лбу, напомнила Алексису про отца Михаэля. Алексис приятно улыбнулся. Он мог бы вмешаться и сказать этому отвратительному человеку, чтобы тот заткнулся, но он знал, что Михаэль держал все под контролем. — Просто посодействуйте и дайте мне свои права, сэр. Я посмотрю их номер. Мы отправим штраф на зарегистрированный у нас адрес. Если вы продолжите сопротивляться, тогда… Михаэль взглянул на Алексиса и начал смеяться. — Заткнись, мудила, — сказал он полицейскому и замахнулся на него, отчего тот нахмурился. — Ты не знаешь, кто я? Я что, выгляжу так, будто мне хоть немного не поебать? — весело сказал он, скомкал купюру в сто евро, прицелился и швырнул ее полицейскому прямо в лоб. — На тебя или на твои жалкие правила? — Вы хотите, чтобы я добавил штраф за оскорбление должностного лица? — сказал полицейский с каменным лицом. Это лишь заставило Михаэля рассмеяться сильнее. Алексис прижал руку ко рту, чтобы тоже не расхохотаться. — Можешь добавить любой штраф, какой хочешь, — сумел выговорить Алексис между приступами смеха. — Идиот. — Алекс! — смеясь, Михаэль ласково взъерошил ему волосы. Алексис подался к прикосновению, что заставило Михаэля по какой-то причине перестать смеяться. Вместо этого он схватил руку Алексиса и потянул ее через свои колени, пока она не оказалась между его ног. Алексис моргнул. Он чувствовал тепло бедер Михаэля даже через плотные шерстяные зимние штаны. Это ощущение заставило его покраснеть. — Эй, придурок? — обратился Михаэль к полицейскому, не сводя глаз с Алексиса. — Хочешь еще добавить штраф за непристойное поведение в общественных местах? — Ой, да пошел ты, — воскликнул офицер с сожалением и отошел от машины Михаэля. — Не волнуйтесь, вы получите свои штрафы. Все. Михаэль снова засмеялся, сделал в его сторону неприличный жест и закрыл окно, отрезая поток холодного воздуха. Он снова положил левую руку на руль. Алексис потянул было руку с колен Михаэля, но пальцы Михаэля обхватили его запястье и оставили ее свободно лежать на бедре. — Эй, — протянул он, когда машина снова покатилась, — ты не закончил массировать мне руку, Алекс. Как ни странно, сердцебиение Алексиса участилось. — О. Конечно, — сказал он и повернул руку, пока она не оказалась на бедре Михаэля ладонью вверх. Но Михаэль не положил руку на ладонь Алексиса, как следовало бы при массаже; вместо этого он вложил свои пальцы в пальцы Алексиса — так они просто держались за руки. Это было похоже на благословение. И все же этого было недостаточно. Каким бы жадным и ненасытным он ни был, Алексису внезапно стало недостаточно фантазии о том, чтобы держаться за руки. Не после того, как его рука оказалась между ног Михаэля. Если бы Алексис захотел, он мог бы мог толкнуться вниз, пока их руки, хотя и переплетенные, снова не оказались бы между ног Михаэля. Он мог бы спросить, было ли это сделано просто для того, чтобы шокировать полицейского, или Михаэль действительно хотел, чтобы его рука была там. Он мог бы наклониться и поцеловать его. Алексис ничего не сделал. Снежинки опускались на лобовое стекло и замерзали на нем. Но рука Михаэля была теплой. ________________ Они провели сочельник вместе. Последние два Рождества они провели вместе. Алексис надеялся, что они будут продолжать делать это до конца своей жизни. Он любил сочельник, который всегда был источником радости в его детстве, и ему хотелось разделить эту радость с Михаэлем. Навсегда. Большинство модных ресторанов были закрыты в канун Рождества, поэтому единственным вариантом было купить что-нибудь дешевое в турецком или китайском ресторане или Алексису приготовить самому. За несколько недель до их первого совместного Рождества Алексис спросил Михаэля, что его семья обычно ела на рождественский ужин, просто чтобы убедиться, что он случайно не приготовит это и не напомнит Михаэлю об этом неудачном времени в его жизни. Вместо этого Алексис научился готовить оленину по рецепту своей матери. Он вспоминал это с любовью: сочное мясо в соусе из красного вина, в сопровождении кнедликов и сладкой красной капусты. В первый год жареная оленина получилась почти обугленной. Михаэль посмеялся, и они съели только гарнир. На второй год оленина была идеальной, именно такой, какой ее всегда готовила его мать; и, откусив всего кусочек, Алексис расплакался так сильно, что ему стало плохо, и Михаэль сидел с ним в ванной, пока его рвало. Михаэль ныл все полчаса, что они там пробыли, но не отходил от него. В этом году, хотя кнедлики и капуста остались, Алексис вместо этого выбрал жареную утку. Ее вкус не заставил его плакать, и Михаэль, прикончив свою порцию, похвалил его за то, как хорошо получилось, так что это определенно был лучший рождественский ужин на данный момент. После ужина Алексис позвонил отцу. Это был короткий звонок. Они пожелали друг другу счастливого Рождества. Отец спросил, все ли у него хорошо. Последний раз они разговаривали в сентябре, так что он фактически не знал, как сейчас поживает Алексис. Алексис заверил его, что да, у него все хорошо, и спросил, все ли хорошо у него. Отец заверил, что у него тоже все хорошо. Мари ушла от него в августе, а к сентябрю он нашел новую подружку. Алексис не мог вспомнить ее имени и не спрашивал о ней. О Йоханне он тоже не спрашивал. Он не звонил Йоханне. Последний раз они разговаривали в октябре два года назад, когда Йоханна случайно ткнула в его номер в телефоне вместо номера своего нового друга Александра, и они повели неловкую минуту, прежде чем выяснить, что это была ошибка. После нескольких мгновений напряженного молчания Алексис повесил трубку. Он все еще был расстроен тем, что она поцеловала Михаэля, и не хотел с ней разговаривать даже на Рождество. Михаэль не звонил никому. Когда Алексис был ребенком, его семья всегда пела рождественские песни после ужина и перед тем, как пойти на рождественскую мессу. Михаэль нашел это смешным, но тем не менее потворствовал желанию Алексиса соблюсти традицию. Он выбрал для них две традиционные песни, но с ходу изменил текст: Leise rieselt der Schnee была про оленя, писающего в снег, а Stille Nacht, Heilige Nacht превратилась в повествование про Марию и Иосифа, трахающихся так громко, что они разбудили ребенка. Вульгарные рифмы заставили Алексиса смеяться до икоты. В церковь они не пошли, поэтому провели вечер, сидя на мягком белом коврике рядом с елкой и разворачивая подарки. Алексис приложил немало усилий, чтобы сделать рождественскую елку идеальной для Михаэля. Это была лесная ель, дорогая и такая огромная, что украсить ее удалось только с помощью лестницы. Она была увешана украшениями: стеклянные шарики золотого и синего цвета и несколько традиционных красных; гирлянды из блестящей мишуры; новые украшения в виде футбольных мячей и животных; и, конечно же, множество свечей, наполняющих комнату мягким теплым светом. На верхушке была не звезда, а находка, которой он особенно гордился: маленькая фигурка самого Михаэля, купленная в фан-магазине Байерна. Для себя он повесил пряничное сердечко, подаренное ему Михаэлем, на стену за елкой. При виде его Алексиса каждый раз охватывало счастье. Откусил. Теперь оно мое. Под елкой сгрудились подарки, словно стая щенков, жаждущих еды. Все подарки Алексиса для Михаэля были вручную завернуты в разные листы упаковочной бумаги: от изысканной элегантной серебряной до красочных принтов с милыми оленями, и каждый был украшен бантиками. — В этом году их двадцать три, Алекс, — фыркнул Михаэль, когда они устроились на ковре, осторожно поставив рядом пузатый стакан, до краев наполненный красным вином. Алексис сел возле него, скрестив ноги, касаясь левым коленом правого колена Михаэля, и с готовностью кивнул. — Я не смог выбрать только один, Мики, — ответил он, и это было правдой. Михаэль любил открывать рождественские подарки почти так же, как Алексис любил наблюдать за ним, пока он это делал. Выражение лица Михаэля менялось от разных эмоций в зависимости от подарков, которые он разворачивал. Когда они ему нравились, он улыбался, и желудок Алексиса делал сальто. Когда они ему не нравились, он хмурился, и настроение Алексиса падало. Но большинство подарков были одобрены: Алексис знал вкусы Михаэля. Самым любимым Михаэль назвал дорогие часы Patek Philippe, но Алексису больше понравилось то, как новый ремень Cartier обвивал его талию. Михаэль всегда выглядел лучше всего в одежде, которую ему дарил Алексис. Вино, которое он пил, казалось нектаром, стекающим ему в горло. Михаэль небрежно разорвал упаковку последнего подарка и обнаружил небольшой пакетик конфет. Он поднял бровь. — Что это? — спросил он Алексиса, держа пакетик в руке. — Просто конфеты из Альди? — В его голосе звучало разочарование. — О, — Алексис поспешил объясниться, наклонился и указал на переднюю часть пакета. — Помнишь? Я подкупал тебя, чтобы ты общался со мной, этим, — сказал он и слегка засмеялся, чтобы убедить себя, что разочарование Михаэля — не проблема. — Ещё в начальной школе. Извини. Я должен был знать, что они тебе больше не нравятся. Прищурившись, Михаэль посмотрел на него, потом на пакет и открыл его. Он взял одну из конфет и повертел ее в руке; это было кислый мармелад в форме звездочки. — Ты подкупил меня этим хламом? — протянул он и ухмыльнулся. — И это правда сработало? Тогда я был таким дешевым, да? Алексис так сильно потряс головой, что почувствовал, как его челка хлестнула его по лбу. — Это были мои карманные деньги на неделю, — возразил он. — Я просто хотел, чтобы у тебя было что-нибудь приятное. Михаэль поднял взгляд от пакета обратно к Алексису. Ухмылка осталась, но глаза потемнели, зрачки внезапно расширились. — У меня… — начал он говорить, но тут же закрыл рот и отвернулся. — Ты такой позорник, Алекс, — огрызнулся он, и прежде, чем Алексис понял, что происходит, Михаэль швырнул конфету в форме звездочки ему в лицо. Она отскочила от его щеки и упала на ковер. Алексис спрятал голову в плечи. Он подумывал извиниться за неловкость, но к тому времени Михаэль уже вытащил следующую конфету, сунул ее в рот и проглотил целиком. — А, да. Вот такие они на вкус, — заявил он, — слишком кислые. Никогда мне не нравились. Алексис удивился, почему Михаэль ел их тогда, если они показались ему слишком кислыми, но не стал спрашивать. Михаэль уже швырял в него следующую конфету, поэтому ему пришлось уворачиваться; вскоре это переросло в игру, в которой Михаэль пытался забросить конфеты в открытый рот Алексиса. Ему удалось забросить почти треть, за что Алексис его похвалил; и это, в свою очередь, рассмешило Михаэля. Вокруг них остались разбросанные конфеты, яркие цветные пятна в море белого. После того, как все двадцать три подарка Михаэля были открыты и вторая бутылка вина была допита, Михаэль откинулся на нижнюю часть дивана и указал на две оставшиеся коробки, спрятанные за елкой. Алексис дрожал от волнения, вытягивая их вперед. Они были завернуты в магазине, не вручную, и Алексис был тронут тем, что Михаэль отдал их упаковать специально для него. Подарочного пакета было бы достаточно. В меньшей упаковке оказался тонкий браслет из крошечных золотых колец с сапфировой подвеской. — Один из спонсоров дал мне его после того, как мы выиграли у Мадрида, — мимоходом заметил Михаэль. Браслет все еще был в коробке, с именем знаменитого мюнхенского ювелира на боку. Михаэль наклонился, чтобы застегнуть его на запястье Алексиса; он подошел идеально. Алексис вдохнул и почувствовал запах одеколона Михаэля. Его нижняя губа дрогнула, но к тому времени, как Михаэль оторвал взгляд от браслета, Алексис снова улыбался. Он горячо поблагодарил Михаэля; Михаэль отмахнулся и толкнул к нему другую коробку. Внутри находился небольшой тюбик, наполненный яркой неестественной краской для волос. Алексис был знаком с процессом, он несколько раз подкрашивал Михаэлю кончики, но это был не тот синий цвет, который он всегда заказывал для него. Это был… — Это цвет моих глаз, — заметил он. Михаэль закатил глаза. — Да, гений. Алексис облизнул губы. Голубые глаза и голубые кончики. Бордовые глаза и бордовые кончики. Они будут подходить друг другу. От одной этой мысли его желудок скрутило в узел. Несколько минут спустя они были в главной ванной комнате дома. Это была большая комната, в которой доминировала старинная ванна, отделанная настоящей позолотой, а одна стена была полностью зеркальной. Настенные бра проливали на них яркий, но не резкий свет. Алексис снял рубашку, и Михаэль методично выкрасил кончики его волос, прежде чем Алексис опустился на колени перед ванной, чтобы промыть их. Несмотря на то, что на нем были тонкие пластиковые перчатки, Алексис наслаждался ощущением его пальцев в волосах. После этого они встали перед зеркальной стеной и посмотрели на результат. Михаэль стоял позади Алексиса, положив подбородок ему на плечо. Его руки скользнули по высушенным полотенцем влажным волосам, по шее Алексиса и обратно к его волосам. Алексис едва рассмотрел новый цвет; он то и дело переводил взгляд с себя к глазам Михаэля в отражении. Он подумал, что если бы прямо сейчас немного подвинул голову, то смог бы поцеловать Михаэля. Его губы коснулись бы губ Михаэля, и он попробовал бы его на вкус. На вкус он был бы как кислые конфеты и красное вино, подумал Алексис. Они оба. На вкус они будут одинаковыми. Алексис оставался неподвижным. Рука Михаэля переместилась от его волос к подбородку, схватив его сильнее, чем было необходимо. Он наклонил его голову так, чтобы они смотрели друг на друга, а не в зеркало. Рот Алексиса невольно приоткрылся, но он ничего не сказал. Их разделяло не более сантиметра. Он знал, что Михаэль не будет наклоняться. Он не заслуживал такой милости. Он не стал обнадеживать себя. — Тебе нравится? — спросил Михаэль, его теплое дыхание коснулось рта Алексиса. — Да, — вздохнул Алексис. — Подходит к твоему. Михаэль поднял бровь. — Мм. Наверное, — сказал он так, будто это даже не пришло ему в голову. — Теперь ты выглядишь не так скучно. Алексис просто улыбнулся ему. Михаэль наклонился, но недостаточно близко, чтобы поцеловать. Время остановилось вокруг них. — Манеры, Алекс, — проговорил он. — Я подарил тебе подарок. Алексис закрыл глаза. Они болели. — Спасибо, — ответил он, совершенно не имея в виду подарок. Они зависли на краю, и все было хорошо и так. Михаэль не дал бы ему больше. Он этого не заслуживал. Михаэль отошел и вернулся в гостиную. Открыв глаза, Алексис посмотрел, как он уходит. Окно над дверью ванной затянул слой льда. Мир снова стал холодным и замерзшим.