Коллекция историй об одержимой любви

Ящерка, что бегает по полочкам, внезапно падает прямо на старую керосиновую лампу с черными от дыма стеклами. Животное быстро убегает в какой-то угол комнатки, пока продавец тихо хихикает: — Старая вещь, с историей, Мисс, не желаете окунуться в эпоху прошлого? — Тянет слова, впитывая Вашу реакцию, — Правда, не уверен, сможет ли она послужить Вам верой и правдой до конца или нет.

***

— Это все? — До дрожи в коленях тебе не хочется слышать этот равнодушный голос. Запах медицинского спирта, смердящий в комнате, будто превращается в отдаленный оттенок керосина, который напоминает тебе о темном вечере, когда капитан затащил тебя силой в палатку, чтобы осмотреть твои раны. Леви не отличался особой тактичностью, а движения его были чрезмерно резки, пусть он и выражал так свою заботу или просто желание не потерять еще одну боевую единицу на поле. — Покажи, — требовательно приближается к тебе, не прикасается, чтобы помочь оголить рубашку, на которой красуется багровое пятно у груди. Сама справишься. Давление в воздухе повышается, ткань палатки протяжно шуршит, будто она упирается, а не ты. Отчаянно прячешь взгляд, чтобы не встретиться с его. Тогда точно сломишься. Он сильнее. — Ты будешь играть со мной или что? — Терпению Леви приходит конец, ты можешь это сказать не только по ноткам нетерпения в голосе, но и по тому, что он скрещивает руки на груди. Ему достаточно выдохнуть определенным образом, чтобы все солдаты сразу кругом встали, поправили форму и были готовы выполнить любой приказ. Леви выдрессировал их всех, как собачек Павлова. Но твой безусловные рефлекс никак не действует: он продавливается под давлением, но не рушится. Тебя лихорадило, голова шла кругом, но ты просто не могла уйти с поля, когда один за одним погибали твои друзья. Тяжесть в глазах, затрудненное дыхание, сидела на земле, ощущая, как впивается камень в твою ногу, но терпела, ведь рана болела куда сильнее. — Капитан, я не уйду, мне не так плохо. Ты прекрасно знала, что последует за этим. Удар или что еще страшнее жестокий выговор. О! Леви умел использовать слова так, что потом ты даже на поле мог перебирать оскорбления, пока был занят серьезным гигантом. Даже когда монстр открывал рот, намереваясь тебя съесть, могло внезапно всплыть в голове: «Дохляк». Вот так и было порой. Поднимаешь свой взгляд на него. Мужчина плавно дышит, медлит, изучает твои черты лица, а после цокает, начиная садиться на корточки. Лицо все так безучастно, хотя про себя отмечаешь, что его лоб не так напряжен, как обычно, будто тяжесть всех бед внезапно ослабла рядом с тобой. Все твои тело замерло в ожидании. Зажмурилась до искр в глазах. Секунда. Чужая ладонь расстегивает одна за одной бережно пуговицы рубашки, останавливаясь на средней. Открываешь глаза, смотришь вниз — видишь свою оголенную зону декольте, в каплях пота, песке, а еще с непомерной гематомой на левой груди, приоткрытой из-за большого размера рубашки. Дышать словно становилось труднее, когда ты видела повреждение, но, может, это из-за того, что голова мужчины прямо рядом с твоей и была уставлена на твое тело. Ты ощущала удушающее тепло, исходящее от него. Он так и смотрел на рану, которая уже покрылась коркой. Тогда было не стыдно оголяться перед кем-то, были другие проблемы, но ты ощущала, как багровеют твои щеки и кончики ушей. Прямо так наивно и глупо. Леви покачал головой неудовлетворенно, и вроде бы он смотрел прямо на рану, но в нескольких моментах ты заметила, как небрежно он окинул форму твоей груди, как вспыхнул и тут же потух огонек в тусклых глазах, когда он отметил незакрытый ореол соска, а после выдохнул через рот почти незаметно. — Я просто промою ее хотя бы от грязи. Когда мокрая ткань касалась раны, ты не морщилась, только мигала ресницами. Наслаждалась моментом. Эфемерным движениями Леви давно закончил убирать лишнюю пыль с твоего тела, но почему-то продолжал поглаживать место, иногда удивительно мягкой подушечкой пальца случайно касаясь твоей разгоряченной кожи. Керосиновая лампа коптила, но ты вдыхала этот аромат полной грудью, упивалась тем, что душило тебя. Так невероятно было видеть тепло и ласку, пусть и небрежную, скомканную и сухую. — Ты говоришь мне, что ты мой солдат, с которым я просто был вежлив? — Обмотанная бинтами голова темноволосого мужчины покоится на подушке. Он щурится, но не двигается, — И неужели ты просто поэтому проводишь все дни у койки со мной, хоть я большую часть времени пребываю без сознания? Виновато прикусываешь губу, ты бы могла заплакать даже, если бы слезы не были выплаканы до конца бессонными ночами, видя, как медленно сгорает на твоих глазах любимый человек, который никогда в своей жизни может даже не узнает о твоих чувствах. — Да, я вас очень уважаю, — гладишь ладони, сидя на жестком стуле, спина адски затекает, но ты не устаешь каждый день сидеть здесь и отвечать по-новой на одни и те же вопросы, которые требуют одних и тех же ответов. Амнезия. Потеря памяти, причем тотальная: каждый день как чистый лист без каких-либо намеков на воспоминания. — Я тебе не верю, — Твои зрачки расширяются, ты даже приоткрываешь губки в удивлении, но не видишь лица мужчины, ведь лишь глаза и брови пациента не находятся в повязках, — Красивая юная девушка оберегает меня, слабого и сломанного мужчину, а еще говорит, что это просто так? Леви сложно говорить, но он продолжает. В его негромком голосе видны нотки иронии, пусть и любое слово вызывает дискомфорт. — Мы любовники? — Он прекращает дышать. Птицы поют за окном, встречая весеннюю песнь природы, а ты так и замираешь. Твое лицо бледнеет, а потом краснеет, машешь руками: —Н-нет! — судорожно мотаешь головой из стороны в сторону. Леви так же сидит, впрочем, он никак не может двинуться во всем этом больничном обмундировании, бело-серое одеяло лежит у него до груди, совсем слабо поднимаясь в такт дыханию. — Значит, переспали? — следующий вопрос еще сильнее смущает тебя, ты бьешь кулачком себя по коленке. — Капитан! Нет! Ты трясешься от волнения, но он улыбается, пусть эта улыбка стоит ему жжения в челюсти, но ему так приятно видеть, как твое лицо оживает из-за него. Встаешь, желаешь выйти в уборную, чтобы сбрызнуть лицо холодной водой. Спешно планируешь ретироваться в замешательстве, Леви впервые говорит что-то отличающееся от его каждодневной речи, но… Хорошо ли это? Твои громкие шаги отдаляются. Мужчина морщится из-за того, что они эхом отдаются у него в ушах, он даже мысленно ругается, как вдруг нечто пронзает его сознание насквозь. На секунду одеяло перестает вздыматься, но ты не видишь этого. — Как твой шрам? Останавливаешься. Тело превращается в мрамор, такой же холодный и неподвижный. Солнце освещает твою фигуру, не можешь поверить в вопрос. Поворачиваешь голову в сторону Леви: — Какой? — вопрос застывает комом в горле. — Тот, на груди, — Он вновь молчит, пытливо смотрит на тебя, а после скучающе отводит взгляд в окно, — И ты утверждаешь, что это у меня амнезия?