Волшебники, звери и прочие неприятности

      Строго говоря, Гермионе давно уже требовалось пройтись по магазинам: нужен был новый телефон для связи с родителями, более подходящая сезону одежда для работы, да и, в конце концов, сколько можно ходить в пальто Драко?! Но одна мысль о том, чтобы потратить на поиски нужных вещей прорву денег, а главное, времени, приводила её в тихий ужас. А теперь еще и платье… Почему нельзя поужинать в нормальной одежде? В конце концов, это просто еда! Ну, в крайнем случае, разговоры — вот они точно не будут простыми. А тут еще и платье…       Гермиона помнила, что её алый наряд, в котором она появилась на приеме у Лестрейнджа, вызвал весьма неоднозначную реакцию. Оказывается, молодым девушкам следовало одеваться, будто они зефирки — в нежные, пастельные тона, которые, если говорить откровенно, превращали её в бледную моль с болезненным цветом лица и нездоровой краснотой вокруг глаз. В конце концов, совершенно измучившись, Гермиона остановила свой выбор на строгом платье из плотного атласа цвета стали. Чисто технически, оно было светлым. Пастельным? Ну, это с какой стороны посмотреть. Во всяком случае, оно ей шло, отлично сидело и позволяло двигаться без посторонней помощи — последнее, как оказалось, не так уж часто встречается среди вечерних платьев, как это могло показаться.       Домой она вернулась уже под вечер, нагруженная множеством пакетов, уставшая, голодная и отброшенная почти за грань нищеты — карточкой, что оставил ей Драко, Гермиона принципиально оплатила лишь то самое платье и туфли к нему. Больше всего хотелось упасть на кровать и пролежать так до понедельника, не двигаясь с места, и чтобы кто-нибудь время от времени подносил ей еду. Но так, конечно же, не получится…       — Прости, я бы очень хотел тебе помочь, но, боюсь, он мне этого не простит, — встретил её озабоченный голос, доносившийся из гостиной. Гермиона опасливо заглянула туда — звучало так, будто Драко кто-то держит в заложниках.       Ну, в некоторой степени так оно и было. Драко лежал на диване, а Глотик устроился у него на груди так, что при желании мог легко выцарапать глаза и не только. Драко чесал его между ушей, а кот при этом мурлыкал так оглушительно, что, казалось, где-то за стеной работает перфоратор.       — Глотик, хочешь кушать? — умильным голосом проворковала Гермиона. Это всегда работало. Всегда.       Живоглот только смерил её презрительным взглядом, а затем отвернулся, боднул Драко в руку лбом и вновь зажмурил апельсиновые глаза. Эти двое ей не помощники.       Вздохнув, она одолела лестницу, дотащила покупки до спальни и с громадным облегчением бросила их прямо на пол. Разобрать можно и потом. Быстро переодевшись, Гермиона вернулась вниз — где обнаружила уже накрытый к ужину стол, вполне крепко стоявшего на своих двоих Драко и уминавшего на кухне очередную порцию сырого мяса Живоглота.       — Просто он знал, что у тебя ничего нет, — извиняющимся тоном ответил Драко на незаданный вопрос. — А когда Тави принес мясо, не смог устоять. Этого кота не проведешь.       — Знаю, — фыркнула Гермиона и села за стол. От всех этих запахов есть захотелось еще сильнее. — Как прошло с Андромедой?       Он на мгновение задумался, прежде чем ответить.       — С одной стороны, гораздо лучше, чем я ожидал. Она согласилась сопровождать тебя на мероприятия. Будет ждать завтра к десяти, чтобы обсудить детали.       — Вот черт, — она прикусила губу.       — Что-то не так?       — Просто завтра квиддич — ребята из гриффиндорской сборной соберутся поиграть. Гарри, Рон, Джинни и вообще все наши… Меня звали посмотреть. Я согласилась.       — Во сколько начало?       — В полдень.       — Думаю, ты успеешь. Андромеда не любительница пустой болтовни.       — Постой, — вдруг спохватилась Гермиона. — Ты сказал «с одной стороны, гораздо лучше». А с другой?       — Она согласилась на это только для того, чтобы отговорить тебя выходить за меня.       Он смотрел на нее так, как смотрит кошка на мышь, попавшуюся в мышеловку — и Гермиону бросило в жар от этого взгляда. Все-таки этот мерзавец чертовски хорош… и это её мерзавец. Черта с два она от него откажется.       — И как она оценивает свои шансы? — невозмутимо поинтересовалась Гермиона.       — Она — как крайне высокие. На самом деле, Андромеде наверняка найдется, что рассказать про нашу семейку.       — А как их оцениваешь ты?       — Ну… мы все еще здесь.       Гермиона хмыкнула. В самом деле — если они оказались в этой точке несмотря на все, что Драко сделал и чего не сделал, едва ли найдется что-то, что сможет кардинально изменить её мнение о нем и её чувства. И он, паршивец эдакий, это знал — и откуда только берется эта невероятная уверенность, от которой у нее так кружится голова и ноет, нестерпимо ноет где-то за грудиной?..       — У тебя есть планы на вечер?       — А у тебя есть предложения?..       Ну, разумеется, у него есть — она видит это в потемневших глазах, тающей ухмылке, которая сменяется чем-то совсем другим, искусительным, чувственным; в его почти кошачьей грации, когда он поднимается со своего места и делает шаг к ней. Ладони моментально становятся влажными, а пульс стучит во всем теле сразу, не размениваясь на такие пустяки, как сердце. Эта квартира — её квартира, их квартира — словно необитаемый остров посреди океана; реальному миру сюда не дотянуться, о нем можно забыть навсегда — примерно до девяти утра завтрашнего дня. И забыть так просто: надо всего лишь сделать шаг, один только шаг навстречу.       И Гермиона его, конечно же, делает. Пол снова плывет под ногами, но уже совсем не так, как это было утром. Теперь это теплые волны, вязкий ил, зыбучий песок — и она обнимает Драко так крепко, так сильно, будто он — её единственный шанс не утонуть. Или утонуть, но уже в нем — в ласке его рук, в тепле его тела, в настойчивом скольжении губ.       Они разрывают поцелуй на доли секунды — лишь на столько, сколько необходимо, чтобы его пиджак полетел на пол; её футболка отправилась вслед за ним. Гермиона ненавидит пуговицы на его рубашке и его отвратительную привычку носить запонки, которые цепляются за все подряд, когда пытаешься вытянуть руки из рукавов, не расстегивая их; Драко ненавидит застежку её бюстгальтера. Тарелки жалобно звенят, когда он одним движением сгребает их в сторону. Приборы с оглушительным звоном сыпятся на пол, когда она садится прямо на стол — но этот звон доносится будто издалека; он где-то там, за пределами значимости; он не имеет к ним ни малейшего отношения. И когда он пытается опуститься перед ней на колени, она готова на все, чтобы не выпустить его из рук — но он ускользает, утекает, как вода, как песок сквозь пальцы. Ей хотелось бы, чтобы в её распоряжении вдруг оказалось два Драко Малфоя: чтобы она могла бесконечно прижиматься к гладкой мраморной груди одного, пока второй покрывает поцелуями кожу на изнанке её бедер.       — Постой, — шепчет она, запуская дрожащие от нетерпения пальцы в его волосы и притягивая его голову ближе. Её действия совсем не вяжутся со словами, ну и что, и кому не плевать. — Я не хочу так, я хочу…       Слова заканчиваются — и остается только сбитое дыхание, пульсация между ног и отчаянная, безрассудная храбрость. Она слишком долго ждала. Она правда этого хочет.       Он проводит обеими руками вверх по бедрам, сжимает их крепче — будто пытается удержаться на самом краю. Но зачем держаться?.. Ради чего?..       — Я хочу, — повторяет Гермиона, облизнув пересохшие, такие одинокие, бессмысленные — без него — губы.       Его взгляд мечется туда-сюда — птица, пойманная в ловушку.       — Тогда… быть может, поднимемся наверх?       Она не хочет наверх. Она не хочет менять ничего, ни одной детали, потому что здесь и сейчас все так, как нужно, все идеально. И Гермиона мотает головой из стороны в сторону, и волосы щекочут кожу на плечах и лопатках, отчего она покрывается мурашками, и цепляется за его плечи, и тянет его вверх — к себе, в себя. Драко встает в полный рост и нависает над ней — как скала, и она хочет быть его морем. Она обхватывает его ногами и руками, осыпает солоноватую кожу поцелуями, прижимается так, будто хочет оставить его себе, навсегда, насовсем.       Ей приходится привстать, когда он стягивает с неё джинсы — не церемонясь, вместе с бельем. Прохладный воздух врывается в их согретое телами друг друга пространство, колет кожу, крадет его запах. Драко возвращается к ней почти сразу — он горячий, по-настоящему горячий, будто у него жар — и эта лихорадка заразна. Ткань его брюк вдруг кажется грубой и царапает бедра — ей хочется, чтобы они просто исчезли, неужели для этого до сих пор не придумали подходящего заклинания?.. Но её руки лежат на его плечах, её щиколотки скрещены у него за спиной, и мысли о брюках мгновенно выветриваются из её головы, как только его язык касается мочки уха.       — Я мог бы отнести тебя наверх…       — Нет.       — Я боюсь сделать тебе больно.       — Я не боюсь ничего.       Но он чертов упрямец — она давно должна была понять; должна смириться. Драко подхватывает её под ягодицы так, будто она ничего не весит, и, пинком отшвырнув с дороги тряпки, в которых путаются ноги, несет её через всю эту огромную квартиру — идти целую вечность, не меньше, и зачем вообще?.. Она целует его шею, зарывается пальцами в волосы на затылке, прикусывает мочку уха. Он с шипением выпускает воздух сквозь сжатые зубы. Она смеется. Если они оба упадут прямо на этой лестнице и сломают четыре ноги на двоих — это будет только её вина, но Гермионе все равно. Она ведь предупреждала! И она крепче обхватывает его ногами, бесстыдно прижимаясь промежностью к его голому животу.       Наверное, в чем-то Драко был прав: значительно удобнее сидеть на мягкой кровати, а не на жесткой столешнице, да и в задницу не впивается угол серебряного подноса. Есть и еще один плюс: она словно оказалась в зрительном зале, а на сцене — самый желанный стриптизер, которого только можно вообразить. Драко сбрасывает брюки легко и быстро, нелепо поднимает сначала одну ногу, потом другую, чтобы стянуть носки. Её собственные носки все еще на ней — но сейчас Гермионе кристально наплевать. Она подвигается ближе и цепляет пальцем резинку его трусов, оттягивая её так, будто собирается сунуть туда двадцатку. На самом деле ей хочется совсем другого — и во рту мгновенно пересыхает, когда она видит темную, налитую кровью головку.       — Передумала? — издевательски хмыкает он.       Вместо ответа она резко хватает его за бедра, притягивает ближе и трется щекой об эту горячую выпуклость, по какому-то недоразумению все еще прикрытую шершавой тканью. Гермиона слышит резкий вдох — как будто он захлебывается воздухом; на мгновение останавливается, прислушивается. Он продолжает дышать — а она продолжает делать то, чего безрассудно требует её окончательно вышедшее из-под контроля тело. Проводит ладонью по выпуклости, слегка сжимает. Обеими руками тянет резинку трусов вниз и, не дав времени себе опомниться, а ему — её остановить, касается губами горячей, темной головки.       Она шелковистая на ощупь и соленая на вкус. Губы скользят так легко, так естественно. Только он, черт возьми, покачивается, убегает — и она обхватывает его рукой. Хочется лизнуть, как конфету — и она лижет. Его пальцы впиваются в её волосы. Она осторожно ведет ладонью вниз, а потом вверх, как он учил, не выпуская головку изо рта — и его гортанный, глухой стон музыкой отдается в ушах. А потом резкий толчок в плечи: она оказывается на спине.       — Эй!.. — возмущение и возбуждение сговорились и мешают ей внятно формулировать мысли, но они ясно написаны на лице.       — Еще минута в таком духе — и на этом все и закончится, — с дьявольской ухмылкой обещает Драко, накрывая её своим телом. — Но мы обязательно вернемся к этому позже. Мне понравилось.       Она снова смеется — чуть громче, чем нужно, но его язык скользит по её щеке, шее, груди — и смеяться больше совсем не хочется. Она смотрит, как зачарованная, как он размещается между её широко разведенных ног, как его голова опускается все ниже. Сейчас самое время вспомнить о контрацепции, о том, что упаковка презервативов осталась внизу, в сумочке — она купила их сегодня, случайно проходя мимо аптеки, — но сейчас ей абсолютно все равно. Ей просто хочется, чтобы он не останавливался, хочется снова оказаться в его объятиях, хочется чего-то большего — но только не отпускать, не уходить отсюда самой. Если Гермиону Грейнджер когда-нибудь спросят, как делают глупости, она вспомнит этот момент.       — Ты уверена? — Драко поднимает голову и смотрит на нее так серьезно, будто это только она здесь окончательно сошла с ума и вышвырнула здравый смысл в мусорку.       Вместо ответа она приподнимается, целует его в губы, обвивает руками плечи, тянет на себя так, что он снова ложится сверху, и это чувство тяжести — самое великолепное, черт возьми, что бывает на свете. Выпуклость задевает промежность — ей очень хочется назвать её наконец членом, хотя бы в мыслях, но Гермионе кажется это неуместным после столь непродолжительного знакомства.       — Да, я уверена, — шепчет она и трется об него так, что это просто невозможно понять неправильно. Какой еще более ясный ответ она должна дать?!       И тут он… отстраняется. Слезает с кровати, тянется к брюкам… и достает из кармана упаковку презервативов.       У нее столько вопросов!.. Десятки, сотни, миллион, только один! Он ведь чистокровный волшебник — так как?.. Однако все вопросы испаряются, когда он возвращается и затягивает её в поцелуй. Это совсем другой поцелуй, она чувствует разницу, но не может так сразу сформулировать. И только ощутив, как внизу живота к ней прижалось что-то горячее, понимает: он её отвлекает! Отвлекает, чтобы она ни о чем не думала, чтобы ей не было страшно.       От этого становится не по себе.       Где-то слева и сверху шуршит упаковка. Драко отстраняется, но продолжает её целовать. Она чувствует движения его рук где-то внизу, понимает, что именно он делает — и в голове включается метроном. Он отсчитывает секунды — мерно, неотвратимо, одну за другой… Его пальцы касаются её клитора. Медленно, осторожно — но темп быстро нарастает. Метроном сходит с ума и разлетается вдребезги, мысли слипаются в ком и катятся к черту. Она хватает ртом воздух, теряясь в ощущениях — и в тот момент, когда мышцы начинают наливаться напряжением, мир растворяется в темноте век, а рот наполняется слюной от предвкушения, скольжение резко прекращается. Она чувствует давление ниже, а потом — резкий толчок. Её будто распирает что-то изнутри. Впрочем, почему «будто»?..       Это последняя мысль, которая успевает отчетливо промелькнуть в мозгу прежде, чем он начинает двигаться. Внутри.       Это чем-то похоже на то, что он уже делал пальцами раньше — и в то же время непохоже совсем. Не больно, не неприятно, но… по-другому. Гермиона распахнула глаза. Его лицо оказалось прямо над ней — напряженное и будто встревоженное.       — Все хорошо, — шепчет она. Потому что это действительно хорошо. На самом деле. — Не останавливайся.       Дважды просить не пришлось. Он закрыл глаза, коснулся влажным, горячим лбом её лба и начал двигаться, постепенно набирая темп.       В тот момент, когда он откинул голову назад с тихим рыком, и одновременно по всему его телу пробежала короткая судорога, Гермиона почувствовала себя самой могущественной — и самой счастливой женщиной на земле.       На голубого оленя, возникшего в комнате, а потом растаявшего, ни один из них не обратил внимания.