Тепло в холодных землях

      Скейн — полузатопленный лабиринт под руинами имаскарийского города. Затхлый, сырой, тёмный, пропитанный аурой страха и отчаяния, безумия и кровожадности. Тишину лабиринта разрывали чьи-то полоумные и полусвязные вопли. Иногда они звучали близко, иногда далеко. Но всегда от них стыла кровь в жилах. Живых в лабиринте осталось мало, а из относительно безобидных — какая-то группа бедняг, сплотившихся вокруг слепой дроу. Со слов Ганна, она могла ходить по снам, но то ли застряла там, то ли оказалась заперта. В одиночку он не стал рисковать и пытаться пробиться к ней в сон. Да и выжившие выглядели слишком нервно. Не говоря уже о том, что часть из них ранее попыталась расправиться с отрядом Ити… Опасности в Скейне подстерегали на каждом шагу: агрессивные элементали, взбесившиеся духи, сосланные ковеном карги, сумасшедшие карговы отродья. Сколько душ сгинуло здесь, и не сосчитать…       Но о главном ужасе Скейна выжившие рассказали отряду Ити шёпотом. В центре лабиринта бродит страшная и безумная карга; собственно, её стенания и разносятся на весь лабиринт. Иногда она приходит кормиться, и число выживших сокращается. Её имя не произносят, чтобы она не услышала и не пришла.       Иногда был слышен лишь её смех. Или одни стенания, полные боли и злобы. Но иногда удавалось разобрать слова. Казалось, что карга распевала какие-то песенки или стишки, то призывая кару на голову тех, кто сослал её сюда и лишил сна, то вспоминая, кажется, пропавшего сына.       Голод внутри Ити возрос, идти ей было тяжело, ещё и сражаться приходилось чуть ли не за каждым поворотом коридора. И скрыть состояние от спутников у неё не получилось.       — Что ж, плюс в том, что здесь много свихнувшихся духов, которыми ты можешь утолить голод — и не умереть, — сказал Ганн, после того, как они проблуждали по тёмным коридорам пару часов. — Выжившие, боюсь, рано или поздно обращают свой взор на других выживших…       — Если починим имаскарийские устройства для управления воздушными элементалями, которые летают здесь в коридорах, то с большой вероятностью сможем откачать воду из затопленных проходов, — проговорила Сафия. — Выход наверх должен быть.       — А если ничего не выйдет, предлагаю разнести эти устройства, и пусть эти проклятые руины провалятся ещё глубже, — предложил Ганн.       Ити старалась не думать, что выхода из Скейна могло не существовать вовсе. Поглощать духов она отказалась. Нет, стоит ей только начать, поддаться, как она потеряет над проклятьем власть. Ити очень этого боится, потому решила, что лучше снова пожертвует восполнимую часть себя. Ганну её решение не нравилось, но Ити не могла понять, почему вдруг шаман настойчиво предлагал ей пожрать духов. Разве он не должен в равной степени ценить и оберегать их всех от таких, как она, пожирательниц?       — Дорогая подруга, если проклятье перекинется поглощать твою душу, удержать его в узде станет ещё труднее, — не сдался Ганн. — Этим же духам ничем не помочь. Они искалечены этой тюрьмой.       Ити посмотрела на Окку.       Но король-медведь внезапно, пусть и не очень охотно поддержал Ганна:       — Как бы мне не хотелось это говорить, малыш, но чтобы выжить здесь, тебе придётся извлечь хоть какую-то выгоду из твоего проклятья. Карги боятся тебя. Потому и отправили сюда. Но если проклятье съест тебя до того, как ты пророешь дорогу наверх, обратно к Шабашу, весь путь будет проделан зря. Я не стану препятствовать, если ты обратишь голод на застрявших здесь духов и элементалей.       — Советую беречь силы и заклинания, — подхватила и Сафия. — Отдохнуть здесь не получится.       Раздавшийся где-то совсем близко смех безумной карги всех заставил покрыться мурашками и осмотреться — не подкралась ли. Но коридоры были пусты. Должно быть, они подошли к центру лабиринта.       — Её безумие пронизывает всё вокруг, — прошептал Ганн и пошёл впереди.       Ити надеялась, что он сможет предупредить их, если эта страшная особа вдруг появится.       — Ганн страдает, — прошелестела рядом с ней Каэлин, тихо-тихо, словно хотела, чтобы только Ити услышала, — возможно сильнее всех. А в этом месте боль пронзает его острыми иглами. Его страдания могут обернуться бедой для всех нас. И всё же… ты являешься для него примером.       Ити споткнулась от неожиданности. Она? Пример? Для Ганна? С чего бы?       — Да, — подтвердила Каэлин, — он не признается, но он следит за тобой. Если ты будешь для него примером, то у него будет шанс исцелиться.       Ити содрогнулась. Звучит так, будто Каэлин хочет, чтобы Ити взвалила на себя некую… ответственность за шамана. Как она может быть для него примером? Он свободолюбивый, независимый, острый на язык любитель хаоса, который творит, что хочет. Она же всегда делала то, что должна была, а не то, что хотела. Возможно, желание избавиться от проклятья — это первое её и только её желание.       Однако, раз чуткая к чужой боли Каэлин говорит, что шаман страдает, значит не такой уж он легкомысленный и ничего не принимающий близко к сердцу. Выходит, и Магда ранее в «Вуали» была права?       «Конечно, Ганн страдает. Он изгой. И, похоже, одинок. И соврал, когда сказал мне, что его не волнует история его родителей. Волнует, ещё как. То, как он остался один. ТО, как был брошен. Он хотел найти здесь ответы на вопросы о своей матери. Для него это очень важно. Но карга-привратница посмеялась над ним и сбросила сюда вместе со мной. И меня терзает нехорошее предчувствие по поводу её слов о том, что он сможет лично встретиться с матерью в Скейне».       Время застыло, но они всё же отыскали несколько имаскарийских устройств и смогли их запустить. Воду откачали.       И в итоге столкнулись с безумной каргой нос к носу в самом центре Скейна.       Высокая, худая, страшная ночная карга в истлевшем, рваном платье, с копной спутанных тёмных волос и загнутыми назад небольшими рогами громогласно рассмеялась, увидев их.       — Осторожнее, силы в ней столько же, сколько и безумия, — предупредил Ганн. — Но в ней что-то такое… лицо под этой маской я видел много раз во снах…       — О, ещё один счастливчик, — перебила его карга. — Повезло знать сны, знать грёзы. А я подарю тебе вечный сон, ещё и не такие сны увидишь, да-да!       В Ити ударила волна ужаса, в голове раздался крик, а с ним вместе смех, и снова крик. Веселье на грани трагедии, боль, изливающаяся громким хохотом. Каэлин защитила от воздействия карги своей жреческой мощью и помогла не дрогнуть. Испуг, ступор и замешательство отступили, и отряд принял бой.       «Если одна карга настолько сильна, то каков же в бою целый Шабаш?» — с ужасом подумала Ити, защищая Сафию от стальных когтей карги.       Ведьма и атаковала, и защищалась неистово. И силы в ней было много не только колдовской, но и физической, даже Окку тяжело пришлось. И заклинания Ганна будто бы ослабели. Когда же Ити сумела-таки серьёзно ранить каргу, та отшатнулась, зажав когтистой рукой рану, и хрипло проговорила:       — Хватит. Довольно! Ты пролила мою кровь, и в голове моей снова ясно… это не продлится долго, но я не хочу умирать, — добавила она ожесточённо. — Даже если это положит конец наказанию, к которому меня приговорили сёстры Шабаша. За мои преступления! — с издёвкой произнесла она и зашлась в ожесточённом хохоте.       Выглядела карга и ужасной, и жалкой, и несчастной одновременно, от звука её голоса по коже бежали неприятные мурашки, а в сознание впивались острые иглы. Отряд застыл в оцепенении, как показалось Ити. Но она чувствовала напряжение и ужас Ганна, почти как свои.       — Какое преступление ты совершила? — спросила Ити, больше отдавшись наитию.       — О, преступление моё ужасно! Я нарушила законы сестринства — взяла в любовники человека и полюбила его. О, как я его любила! Я держала свою любовь втайне, а сёстрам говорила, что просто играю с ним. Но я позволила любимому сбежать, а сёстрам показала обезображенный труп другого человека. И они поверили. Они ни о чём не догадывались, пока я не родила. После этого они нашли моего любимого и заставили меня сожрать его на глазах у нашего маленького сына. Даже когда мне заталкивали в горло куски его плоти, он улыбался мне и нашему ребёнку. Мой сын Ганнаев такой же красивый, как и его отец.       Напряжение лопнуло и породило леденящую бурю.       — Так это ты… ты моя мать, — проговорил Ганн, и Ити стало страшно, насколько тихо это прозвучало.       Карга вздрогнула, пристально посмотрела на него, после чего широко распахнула глаза и нервно сжала костлявые пальцы.       — Итак… мой сын вернулся и решил обидеть свою мать… — и скорбно, и желчно проговорила она. — Ты хочешь меня убить? Именно за этим ты вернулся?       — Ты! Ты бросила меня и отправила в дикие пустоши Рашемена!       — Бросила? — гневно всплеснула она руками. — Бросила подразумевает, что был другой выбор, дитя моё, но его не было! Кроме как любить твоего отца. И тебя.       — Что знает о любви тварь вроде тебя?       — Больше, чем ты думаешь, дитя моё. Разве не приходилось тебе дрейфовать от души к душе, не находя грёз, что затронули бы твоё сердце? Не находил и искал… И нашёл любовь в той, с которой сейчас? Или возможно ещё даже не понял?       Ити похолодела. Она ведь не может говорить о… Нет, конечно, она говорит не о ней. Может быть, о Каэлин? Или… кто знает, но вдруг о Сафии? Ганн назвал её татуировки произведением искусства…       Больше всего Ити не хотела слышать продолжение разговора. Он не для её ушей! Она ничего из этого не должна была слышать! Но Ити чувствует, как больно Ганну. И как страшно. До этого он был её якорем в снах. Сейчас же будто бы Ити держит его.       — Ты знаешь, что я говорю правду, Ганн-из-грёз, дух Рашемена. Не трать время, которое нам отведено быть вместе, на протесты и обвинения.       — Слова твои, может, и правда, — зло ответил Ганн, — но ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о том, как я жил.       — Я знаю, что тебе снился этот затопленный город. И что ты всю жизнь путешествовал по кругу, пока не пришло время уничтожить его. Было предопределено, что мы поговорим первый и последний раз, мой дорогой Ганн. Эта единственная надежда согревала мою душу в этой тюрьме. Я ждала, когда ты придёшь.       — Ты лживое существо и родилась из лжи! — бросил Ганн.       Карга снова хрипло посмеялась.       — А ты, мой дорогой ребёночек, намного ужаснее. Родиться от любви карги — такие явления уничтожают города и народы. Ты хочешь увидеть доказательство моей правоты?       Повисло напряжённое и злое молчание. Ити, сглотнув, осмелилась сказать:       — Решать тебе, Ганн…       — Я хочу узнать, что она скажет. Возможно, я не поверю ни одному слову, но всё равно хочу выслушать.       — Шабаш, который спит. Их нужно разбудить. И сделать это жестоко, — зловеще прошипела карга. — Тебе это под силу, дитя моё, — указала она когтистым пальцем на Ганна. — Отправь Шабаш на встречу с твоим отцом. Покажи им тот ужас, который может принести в их сны любовь матери и сына. Вот, возьми мой глаз, — сказала она и вырвала его одним резким движением, будто не почувствовав при этом боли. — Используй его в своих странствиях. Обрати против Шабаша. Отомсти. А теперь идите! — велела она и махнула рукой на проход, — выход, который вы искали, находится там. В голове у меня снова звучит какофония, не знаю, сколько продержусь… Ох, мой сын, мой сын… как я рада, что увидела тебя…       Гнев Ганна улетучился, словно его ветер унёс. Возможно, он осознал, что это и правда из первая и последняя встреча.       — Тогда… услышь мой голос в последний раз… мама… Куда бы я ни пошёл, ты будешь со мной до скончания дней.       Ити с изумлением глянула на шамана. На лице же карги появилась тень улыбки, а потом она убежала, вновь что-то напевая под нос, и скрылась во мраке лабиринта.       Ещё какое-то время её голос эхом отзывался по всему лабиринту, а потом затих. Похоже, рана всё же оказалась смертельной… Либо же карга ушла в самые глубины Скейна, чтобы не навредить сыну.       Гулкую тишину, провисевшую в зале ещё несколько бесконечно долгих мгновений, нарушили потрясённые слова Ганна:       — Её больше нет… я её потерял… — он вздохнул, наверно не хотел, чтобы его голос дрожал, но Ити чувствовала его дрожь и не знала, как отгородиться от его чувств и эмоций. Нечестно, что он настолько открылся ей. Совсем нечестно. — Столько времени потрачено на осуждение… за то, что она не совершала. Я всю жизнь верил, что она ненавидела меня… Но она любила… и меня, и моего отца тоже. Уму не постижимо… Сколько таких грёз и надежд так и остаются невысказанными? И скольких может спасти или исцелить такое знание? Если я когда-нибудь влюблюсь, то открыто заявлю об этом, — пообещал он, от его голоса по коже вновь пробежала волна мурашек, а в груди всё заледенело, Ити отвернулась, чтобы не смотреть шаману в глаза. — Это моё обещание, моя первая в жизни клятва. А если и меня полюбят в ответ, то это будет первая из многих клятв.       — Твоя клятва услышана, — торжественно (даже слишком) проговорила из-за спины Ити Каэлин Голубка.       — Сумей сдержать, — проворчал Окку. — А теперь не пора ли нам дальше? Шабаш заждался.       Ити как могла, пыталась успокоить бешено участившееся биение сердца. После всего, что Ити услышала, у неё не нашлось слов, чтобы поддержать его. И ей было больно и стыдно за себя. Но что она могла ему сейчас сказать? И почему хотела сказать и одновременно боялась?       Ганн — молодец, смог простить мать…       Поднявшись из лабиринта и победив каргу-привратницу, отряд наконец-то оказался перед Дремлющим Шабашем. Карги висели в воздухе, плавно покачиваясь вверх-вниз. Почти все они были ночными каргами, долговязыми и тощими, будто скелеты, обтянутые кожей, но среди них оказалось и несколько зелёных, поросших мхом и грибами, и даже одна морская, обмотанная тиной и водорослями.       — Нужно попасть в их общий сон. И возможно, получится уничтожить их изнутри. Я помогу распутать клубок их снов, — жёстко сказал Ганн.       Ити кивнула.       — Мы разбудим Шабаш, — пообещала она глухо. И нервно облизала губы.       Голод внутри неё тоже жаждал этого. Но не для того, чтобы помочь Ганну отомстить. Сны, грёзы, секреты и знания карг — лакомая пища для пожирателя духов. Сущность внутри Ити жаждала уничтожить всё это…       Ганн встал рядом с ней. И вновь Ити почувствовала, как её подхватывает поток. Сначала казалось, что попасть в сон Шабаша будет просто, словно нырнуть в тёплую воду. Но внезапно невидимая сила подхватила Ити и бросила во тьму.