Секунда до пепла

      Первый ключ Мистериум и Комментарии называли бурей.       Вульфхарт, услышав следующий закономерный вопрос Мартина, только захохотал: ну, попроси её как следует, может, она и вылетит из Амулета, чтобы тебя короновать. Или можешь попробовать помолиться Талосу, говорят, твердолобые северяне не видят особой разницы между ним и Исмиром. Он ушёл из Храма Повелителя Облаков, усмехаясь себе под нос, и даже приставленный грандмастером Джоффри присматривать за Шезаррином Клинок потерял его след рядом же, в Бруме — только шпионы со всего Сиродила докладывали, что открывающиеся Врата рано или поздно исчезают.       Но Вульфхарт не мог быть повсюду, а на месте одного закрытого портала открывалось два новых. И легионеры были расквартированы только в городах.       Каково истинное значение бури в дэйдрике? Наверное, Императору полагалось знать такие вещи.       Мартин набросил капюшон теплого плаща, прячась от мягких белых хлопьев, накрывающих все горы Джерол — ему мерещился опаляющий нездешний жар рядом с Мистериумом, и спасал только отрезвляющий осенний холод. Наверное, его отец знал секреты бури. Наверное, Хьялти тоже знал.       Имя Хьялти, о котором Вульфхарт говорил со спокойным доверием, как о давнем друге, встретилось ему только раз — когда он искал любые упоминания мифической бури в старых архивах Храма. Это был еретический отрывок о Тайбере Септиме, рассказывавший не столько о великом Императоре, сколько о божественном вмешательстве, что привело его к власти. У вмешательства было имя; оно же стояло в заглавии отрывка, обозначенное единственным известным автором. Мартин не сомневался, что во многих святилищах имперской веры этот текст сожгли бы, не раздумывая, и предали сочинителя анафеме.       Голос дракона, Голос бури, вспомнивший себя при взгляде на Мистериум Заркса. Манкар Каморан писал: ему тоже стал подвластен драконий Голос, он врезал его в себя Бритвой Дагона, но ритуалы реальности не принимали валюту метафизики. Плата, которую требовал Мистериум, была настоящей, измеряемой, имеющей форму и плоть.       Буря прошлась по всем провинциям, когда первый Септим принял её Корону. Мартин устало зажмурился в серую пелену, медленно выстилающую храмовый двор.       Разрушение? Вот что ты такое?       Клинок, доложивший о событиях в тайном святилище Мифического Рассвета, отвёл глаза, когда Мартин переспросил его: ты говоришь о спасителе Кватча, посланном богами герое, и ты говоришь, что он не пощадил ни слабых, ни безоружных?       Это ли значило — быть Императором; идти через кровь и подлость ради звёздного света королей?       Нет, сказал Мартин снежному холоду, конечно, нет. Он и сам знал немало о крови и о подлости, и вместе с ними всегда приходил выбор. В этом была великая свобода людей, дарованная им Шезарром, Которого Больше Нет Рядом.       Может быть, он просто хотел остаться незамеченным. В такую погоду — легче легкого.       Загадка решилась, когда Мартин уже возвращался в жилое крыло Храма, попутно разыскивая слугу, чтобы попросить о горячем ужине, и он рассмеялся, на секунду сбившись с шага. Потому что Имена Исмира, все до одного выверенные, как острие меча, пришли из тех времён, когда люди ещё не знали такого выражения — ветер перемен.

***

      — Чистое стремление Падомай. Предвестник грядущих изменений — вот кто ты такой.       Вульфхарт, не торопясь с ответом, поднёс горлышко бутыли ко рту. Откуда-то он доставал для себя нордский мёд, скорее всего, таская его от самой Брумы — в Храме Повелителя Облаков не держали спиртного, кроме ритуального вина.       — Ветер перемен, — повторил он вслед за Мартином, ухмыльнувшись. — Да. Мне нравится.       — Но падомаики не созидают, — продолжил Мартин. — А ты… если это в самом деле был ты…       Тайбер Септим, по колено в крови, всё-таки сотворил Империю. Лорхан, какими бы именами не называли его смертные народы, всё же питал своим Сердцем мир.       Вульфхарт вздохнул и, поставив на стол бутыль с мёдом, взял в руки зимнее, невозможно кислое яблоко и нож.       — Что было в начале всего?       Мартин замешкался на мгновение.       — Ану и Падомай.       Он не был уверен, что это правильный ответ, и ещё меньше уверенности у него было в том, что Вульфхарту есть до этого дело.       — Падомай, — сказал Шезаррин, демонстрируя зеленое яблоко Мартину. Затем он разрезал яблоко на две половинки. — Ситис, аспект Падомай. Не в масштабе.       Половинка под лезвием ножа распалась на две четверти.       — Шор.       Четверть превратилась в две восьмых доли.       — Исмир.       Он нанизал маленькую восьмую дольку на кончик ножа, как варвары-северяне.       — Если Шор — это линия, то Исмир — точка на ней. Ты урезаешь целый спектр до его составной части. Шор, Шезарр, Лорхан — разные аспекты одной и той же концепции, определенной некоторыми ограничениями. Думаешь, я единственный смертный бог-воитель во всём мире, потому что только на Атморе придумывали смертных богов-воителей? Франдар — знаешь такого? Неплохой парень, разве что немного занудный. Ханс, Харальд, Вульфхарт… мы все — одно и то же. И каждый раз — не совсем.       Он съел яблочную дольку с ножа и протянул Мартину целую яблочную половину Падомай. Мартин не стал возражать.       — Падомаиков обычно ассоциируют с дэйдра, но это не может быть верно — ведь Шезарр входит в имперский пантеон. И ты не назвал ни Талоса, ни Ремана?       Вульфхарт смерил его долгим взглядом.       — Знаешь, что на самом деле общего между богами и яблоками?       Мартин потер пальцами лоб. Не дожидаясь очевидного ответа, Шезаррин нанизал на нож оставшиеся на столе дольки.       — Что бы ни случилось с аспектами Ситиса и сколько бы степеней свободы мы ни потеряли, мы далеко от чистого PADHOME. Далеко и очень близко одновременно.       Эльнофекс застучал в потеплевших висках жадным биением крови.       — Но это парадокс.       — Когда говоришь о таких вещах, без этого никуда. А теперь ответь мне, мальчик-дракон, что за ключ прячет в себе буря?       Мартин откусил от своей половинки кислого яблока.       — Дэйдра. Нет никого ближе к чистому стремлению Падомай, чем дэйдра. Для такого ритуала понадобится что-то по-настоящему могущественное, изначальное, как кровь дэйдрического владыки… артефакт. — Он глубоко вздохнул. — Хотел бы я знать об этом, когда много лет назад держал в руках Розу Сангвина.       Признаваться в ереси перед падомаиком — или старым другом — было проще, чем перед кем-либо другим. Вульфхарт засмеялся и снова приложился к бутыли.       — Ты знаешь, — доверительно сказал он, — у меня в этом воплощении отлично идут дела с дэйдра. Принести тебе твою Розу?

***

      Раскидистые буки сплетали тень над укромной поляной, прячущейся между западными предгорьями и громадой Великого леса. По осени травы на поляне почти не было видно под золотисто-бурым ковром опавших листьев, и только белокаменная статуя на небольшом круглом постаменте взирала на них с невидимой усмешкой: её не коснулись ни листья, ни вездесущие мхи.       На постаменте каменный дремора в короткой тунике попирал ногой человеческий череп, держа в руке огромную кружку, похожую на те, какими хвалятся норды в кабаках. Скульптор стесал дреморе лицо, сохранив только общие черты — и только издалека почему-то казалось, что тот прячет залихватскую ухмылку.       Сидящий у ног статуи человек привалился к постаменту спиной. Ритуальную чашу, напоминавшую нижнюю половину черепа, он время от времени подносил к губам.       — Спасибо за угощение. — Он глядел куда-то вдаль, в пустоту меж древесных стволов. — Ха! Да я тут отрабатываю двойную смену.       Он опрокинул в рот последние капли сиродильского бренди, и чаша в его ладонях наполнилась заново сама по себе.       — Да. Мартин славный парень. Я думаю, у него всё получится.       Кроны буков вздрогнули от неслышного смеха. Человек, улыбнувшись, прислонился к холодному белоснежному камню затылком — внимательно слушая тишину.       — Дух от духа Ал-Эш, это точно. Что? Проведай меня во Второй Эре и повтори это мне в лицо, старый засранец! — он захохотал и, не оборачиваясь, через плечо плеснул из чаши на ноги статуи. Белый камень жадно впитал в себя жидкий янтарь, отливающий огненно-красным.       В наступившей тишине проситель посерьезнел. Кивнул — словно бы сам себе.       — Да, — наконец сказал он. — Миф-эхо заставило содрогнуться каждое царство. Даже Время вспомнило, что ему пора подойти к концу. Всё, что сумеет остаться прежним, солжёт.       Тишина ответила.       Человек поднял чашу выше, салютуя ей.       — Тогда — за мою славную смерть!              ...              — С какой стати это моя вина? Я пытался уничтожить ШАРМАТ с тех пор, как впервые идентифицировал атаку его ботнета, но для этого нужен был Тайбер. А Тайбер… думал, что успеет сделать всё.       Тишина спросила о чем-то, и человек рассмеялся.       — Я не знаю, что такое сожаления, приятель. — Он поднял вновь наполненную чашу. — Великие чаяния — великие соблазны, тебе ли не знать?              ...              — Если встретишь Ремана… передай ему от меня… сто восемь проклятий. И чтобы каждое было на моем родном языке. Всего одна лунная экспедиция! Туда и обратно! Акавирцы должны были быть его заботой, но нет, ему нравилось летать на мотыльках в космос… хитрец, знал, что мотыльки не откажутся…       Тишина горячо согласилась: ну, значит, тогда за Ремана?       — За Ремана, будь он неладен, — с явным трудом, но и с искренним чувством отозвался проситель. Напиток в его чаше напоминал о Первой Эре, и его уже давно нельзя было отличить ни от бренди, ни от крови; такая смесь сводила с ума смертных и пьянила даже богов. — За Ремана Сиродила, лучшего из всех нас.

***

      Шезаррин обнаружился через четыре ночи, к полудню — он бродил по жилому крылу Храма, в доску пьяный, и распевал песни на языке, который показался смутно знакомым только нордскому рыцарю из Клинков. Дозорные как один утверждали, что никто и близко не подходил к ведущей в Храм дороге, и блокирующие телепортацию чары не давали сбоев, а значит, никакая человеческая магия не сумела бы проложить сюда портал.       В их словах Мартин не сомневался — Вульфхарт всё ещё мог кое-как устоять на ногах только потому, что опирался на деревянный посох, увенчанный цветущей розой.