Секунда до пепла

      Бриз Абесинского моря на западном побережье нёс с собой аромат, похожий на завтрашнее утреннее солнце. Всегда лучше сегодняшнего. Может быть, даже лучше вчерашнего, хотя такое сражение нелегко выиграть.       Орк-матрос, из тех, что грузили ящики с причала на торговое судно, разразился грязной руганью, и Вульфхарт спрыгнул с ящика, на котором сидел, не забыв захватить с собой полупустую бутыль эля. Он побрёл по пристани, лениво щурясь на танцующие на волнах золотые блики. Слишком золотые, на его вкус; ничто в Сиродиле не должно было называться «Золотым берегом», но чужие имена редко прислушивались к мнению своенравных мертвых богов.       Об Анвиле перешептывались маги в гильдии Брумы; Вульфхарт с радостью тратил жалованье Клинка на услуги их телепортаторов, чтобы немного сократить огромные расстояния Сиродила. За прыжок от Брумы до Анвила пришлось отдать в полтора раза больше, чем до Скинграда, и его решению удивился даже сам мистик: по собственной воле лезть в пасть дэйдра? Уж лучше руины Мискарканда; по крайней мере, там остались только айлейдские покойники и их прощальные подарки.       Кто же виноват, что дэйдра так не терпится вернуться в Воды Обливиона, ответил тогда Вульфхарт и шагнул в портал — в пропахшую морской солью анвильскую Гильдию магов. С Мискаркандом могли справиться и Клинки.       Память молчала, и эхо молчало, поэтому он свернул в кабак у гавани, послушал пьяный треп моряков и за то же самое жалованье Клинков поставил пинту усталой редгардской шлюхе, что выпила с ним за духов Алик'рского ветра. После этого шлюха, явно впечатленная, поинтересовалась, не ищет ли внимания его верный шехай, и Вульфхарт хохотал над этим гораздо дольше, чем стоило бы.       Потом он вышел из кабака на пристань, сел на ящик со свежей бутылкой эля в руке и глядел на море, полоскающее золотое зимнее солнце в прозрачно-голубых волнах, до тех пор, пока не заслужил своей ленью ругань матросов.       С уже почти опустевшей бутылью он остановился у входа в осквернённую часовню, и здесь — в паре шагов от сумасшедшего старика, горланящего о падении Человека — миф-эхо застучало внутри горячечным барабанным боем.       Вульфхарт вошёл под своды храма и медленно обошёл по кругу священный алтарь, с которого уже убрали тело жертвы — но дэйдрические руны, как бы ни старались легионеры смыть кровь, навсегда въелись в каменные плиты. Стражник, охранявший вход в часовню, будто не замечал их — так же, как не замечал самого Шезаррина и блаженного, просочившегося внутрь следом.       — Кастеллан Ужаса вернулся, — скрипуче провозгласил блаженный. Голосить на всю улицу, вопреки почтенному возрасту, он ничуть не устал. — Никто не слышит предвестья Адабал-а. Некому пройти Путём Пилигрима, и Пелинал Светоразящий не вернётся, чтобы защитить Людей.       — Не ори в ухо, — сказал Вульфхарт. — С каких пор ты читаешь на айлейдисе, старик?       — Колесо скоро сломается насовсем, и некому будет засвидетельствовать это. Вору не под силу вскрыть неуязвимый замок; Воину — сразить непобедимого врага; Магу — прочесть непроизносимое заклятье; небесные стражи не придут на защиту смертного мира, и кто останется? АЛ-ЭШ! РЕМАН! ТАЛОС! Священные Имена звучат в Пустоте, ожидая возрождения драконьего пакта, и они отзвучат напрасно!       Он не слышал в Пустоте ничего, кроме грохочущих барабанов и режущей боли по её ромбовидным краям. Симфонии остаточной варлести в часовне заглушали всё остальное.       — Старик, — Вульфхарт похлопал его по плечу свободной рукой, — уймись. Я понимаю, что ты расстроен, но как подключиться к твоей частоте? Мне бы тоже пригодилось поговорить с богами.       Пророк взглянул на него неожиданно пронзительными, ясными глазами.       — Ты сразишь Умарила Неоперенного? Ты, утерянный Голос, затихшая Буря? Умарил втопчет твой пепел в кровавые посевы на имперской земле.       Вульфхарт помедлил, но вместо ответа только опрокинул в себя последние капли эля. Поставив пустую бутыль на оскверненный алтарь, он повернулся к пророку снова.       — На твоём радио крутят идеи получше?       — Восемь раз был сражен Пелинал, и восьмикратно был разделён. Но Память сохранила его в этой земле. Прошедший Путь Пилигрима станет праведным рыцарем богов, и боги даруют ему священную силу, что осталась в артефактах Светоразящего. По образу Пелинала, вырезанному из звёздного пепла, сложится новый образ, и его кромка будет ещё острей. Она вскроет Умарилу глотку.       Вульфхарт взглянул ему в глаза.       — Вот что вы задумали в этот раз? — медленно произнёс он. — Вам мало было искромсать мой аспект на ALTADOON-осколки и всунуть их в ваш сумасшедший Уничтожитель в Девятой Эре, так, чтобы всё мироздание вывернуло наизнанку — вы решили повторить то же самое и в Третьей? Ты смеешь швырять мне в лицо оскорбления богов, пророк?! Ещё хоть одно Слово про Бритву, и я прикончу тебя на этом же алтаре!       — Талос, — неожиданно тихо ответил пророк, — последний ключ.       И гнев, уже почти готовый выплеснуться воспоминаниями о давно отгремевшей Буре, замер.       Вульфхарт выдохнул — как выдохнул бы человек — и камни часовни даже не вздрогнули.       — Талос, — повторил он. — Ты тоже передаёшь на этой волне?       — Новый Путь и новая Башня, — одобрительно отозвался старик, слегка кивнув, — и новая музыка мира.       Вульфхарт хмыкнул, не пытаясь скрыть смешок. Его гнев притих, как притихает море, если медлят шторма.       — Рок-н-ролл двадцать четыре на семь. Тогда выслушай и мои слова, пророк, и радуйся, что я не могу вбить их в твою голову Криком: Пелинал вырвал Неоперённые крылья Умарила на вершине тогда ещё его собственной Башни, и я сделаю это снова. Так говорю я, Вульфхарт Лишенный Голоса И Короны. Смотри на меня, и смотри внимательно.       Он отыскал Гарлас Малатар по старой ненависти и по бликам варлестных лучей, не существовавшим больше нигде, кроме забытых воспоминаний. Миф-эхо стучало в висках неправильным ритмом, что врезался в кровь всё острей с каждым шагом, но Вульфхарт не обращал на это внимания. Он разбил велкиндские кристаллы, запирающие вход в город, обыкновенным стальным мечом — те не посмели остановить его, потому что трудно остановить даже память о шторме. Глубины Малатара приветствовали его, как им полагалось.       Вульфхарт переступил через двух мёртвых аврорианцев и подавился золотым сиянием, льющимся в глаза и глотку. Сплюнул свет кровью и убил третьего, варварски, так, что его меч завизжал о металл брони, выкованной из всех цветов Комнат.       Ты пришёл на мой вызов, шепнул мёртвый дэйдрот за его спиной. Вульфхарт не обернулся, спускаясь глубже. Ещё четверо.       Ты пришёл разделённым ввосьмеро и ещё единожды.       Они возрождались из Пустоты: раз за разом. Вместо четверых он бился с семью, и потом ещё с несколькими, и наконец вывалился из зала, оставив позади зависшие вспышки и спотыкаясь об утечки Памяти. Миф-эхо сбивало каждое девятое движение, и он растратил все свои свитки исцеления, которые то помогали, то нет.       Свет Мерид льётся через ошибки в твоей сущности. Ты ломаешься изнутри, прозвенела звёздная пыль на священных стенах айлейдской твердыни. Вульфхарт выдохнул в ответ ругательство, путая языки, и слова распались, не прозвучав до конца.       — Выйди ко мне, маленький демипринц, — сказал он на имперском тамриэлике — этот язык был родным хотя бы для его тела. — Я напомню, чему тебе стоило научиться в нашу прошлую встречу.       Но мы никогда не встречались, смертный.       Бездна, впитавшая весь возможный спектр и ещё немного несбывшегося, улыбнулась ему оскалом клинков, похожих на перья нерождённых птиц. Позади сверкали наконец-то очнувшиеся вспышки: воплотившиеся и невоплощенные аврорианцы смыкали ряды, восемь на восемь, древнее число как нерушимая истина. Варлестный осадок саднил в горле и впитывался в кровь. Вульфхарт сплюнул его под ноги: проклятие, которое ни к чему было произносить вслух.       Взгляни на меня, сказал Умарил Возрождённый, взгляни на меня, смертный, и смотри внимательно.

***

      Арентус Фалвиус, служитель часовни Брумы, ощутил старую магию за мгновение до того, как портал сработал. Контракт Вмешательства выполнил свою работу: у алтаря, к которому был привязан мистический якорь телепортации, неподвижно лежал человек, ещё сжимавший в ладони рукоять меча. От стального клинка остался только короткий осколок, и тот шёл трещинами, распираемый нездешним светом — Арентус едва успел сотворить барьер, прежде чем свет вырвался наружу, раздробив даже эфес, и угас до конца.       Осталась только кровь, очень много крови, Сиррок уже прижимал ладони к ранам умирающего наёмника, читал нараспев какие-то свои молитвы вперемешку с имперскими, вливая в тело целительную магию вёдрами, и Арентус всё равно подумал: не поможет. От умирающего фонило варлестью так сильно, словно он искупался во взрыве айлейдской магии; даже от зачарованного меча осталось только воспоминание — что говорить о человеческом теле?       Сирроку было плевать, он был целителем, он делал свою работу. Молитва, заклинание, молитва, заклинание, и так до тех пор, пока…       Наёмник не очнулся, но сияние, льющееся из рук Сиррока, угасло. Он по-прежнему не отрывал ладоней от кое-как затянувшихся ран, словно боялся, что человек перед ним умрёт от случайного движения, и даже темная кожа упрямого редгарда будто бы побледнела.       — Зови гильдейских, — подрагивающим голосом велел Сиррок, — я один не вытяну из него всю эту дрянь.       И Арентус, примас Великой часовни Талоса, послушался без единого слова.

***

      — Твоя божественная сила и твоя магия — всего этого не хватило, чтобы убить его?       — Я убил его, — сказал Вульфхарт. Его голос время от времени ещё срывался в хрип, заклятия аврорианцев нарочно целили ему в горло. — Один раз или несколько, не помню. Он просто сразу же возвращался.       Клинки забрали его в Храм Повелителя Облаков, едва только получили весточку от брумской Гильдии магов. Тамошние мистики сделали всё, что могли, чтобы обезвредить варлестную радиацию, хотя Мартин сомневался, что обычная магия сумела бы полностью избавиться от неё. Вульфхарт всё ещё двигался так, словно иногда забывал, как двигаться, и не помогали ни целительные свитки, ни обезболивающие эликсиры.       — В Сиродиле редко используют Божественное Вмешательство, но я рад, что мы по-прежнему зачаровываем все алтари. — Мартин покачал головой, крепко сцепив пальцы в замок. Пламя камина, у которого они сидели, едва согревало его. — Хотя я не уверен, что это было заслугой наших чар. Обычное заклинание перенесло бы тебя к ближайшей часовне, в Скинград.       — А где я оказался?       — В Бруме. У алтаря Талоса.       Шезаррин хмыкнул. Он не казался удивлённым.       — Старина Тайбер. Я знаю, ты старался помочь.       Мартин не стал его поправлять. Вульфхарт сбивался на языки, которых не помнили смертные, и путал Имена: что бы ни происходило с его божественной памятью, после Умарила она не была прежней.       — Они хотят искромсать меня на куски и сложить их неверно. Как в Девятой Эре. По образу Пелинала, Уничтожителя: он победил Умарила однажды, он сумеет сделать это снова. Они предупредили меня, но я не послушался.       Перед глазами сверкнуло лезвие чёрным по Пустоте: иссекающее Возможность.       Мартин потянулся к несуществующей ране, кровоточащей тёмным цветом эбонита, и Вульфхарт дёрнулся, словно от боли.       — Тайбер. — Неясно, чего в этом было больше — мольбы или предупреждения.       Иллюзии мира растворились в его голосе, и Мартин встряхнул головой.       — Разве Пелинал Светоразящий — не Шезаррин?       — В какой-то мере, — ответил Вульфхарт. — Разрежь мой аспект на тысячи осколков и выброси лишние. Проделай то же самое с Ака. Смешать, но не взбалтывать.       Он устало накрыл ладонью глаза.       — Боги решили повторить фокус Марукати. Подобное к подобному, ручной бог людей по подобию Бога Мира — Ремана — всё как полагается. Они сделали из руткита Любви Уничтожитель, не умеющий ничего больше, и заявили, что результат не сильно-то и отличался от оригинала. Но почему-то они убивали Пелинала всякий раз, когда он вспоминал об этом на самом деле.       Когда Шезаррин начинал путать вр-и-мена, разобраться в том, что он говорил, было практически невозможно. Но руны Мистериума, выжженные на веках изнутри после дней перевода, горячо вспыхивали, отзываясь; и Мартин спросил снова:       — Они вырезали из Пелинала Любовь Шезарра? Оставили только Разрушение?       — Они попытались. Это был Запрещенный Аспект. Как Талос. — Вульфхарт прерывисто, тяжело вздохнул, прогоняя из голоса хрипы. — Пелинал был лучшим оружием в Мундусе, от нуль-точки Собрания и до конца Времени. В какой-то мере это себя оправдало. Возможно. Но они хотят сделать это со мной снова, потому что ничто другое не способно победить Умарила сейчас, в Третьей Эре, с исчезнувшим Сердцем и погасшими Драконьими Огнями, и это надо сделать до того, как барьер Соглашения восстановится. Одно и восемь проклятий я отправил Реману, девятое будет моим.       — Это… не то же самое?       — Это то же самое, только Реман — это всегда Реман, а я больше не буду собой.       — Они хотят сделать из тебя второго Триумфатора. — Перед внутренним взором корчились пылающие руны дэйдрика: истина Бритвы, позволяющая Изменять даже богов. — И ты позволишь?       — Если честно, — задумчиво сказал Вульфхарт после долгого молчания, — то и хрен с ним: больше всего я жалею о своем мече. Такая бешеная концентрация варлести просто взорвала его изнутри. И теперь мне придётся носить акавирский клинок до тех пор, пока я не отыщу, что там осталось от Пелинала и не скормлю Умарилу пять сотен лазерных залпов за каждое имя его гребаных альд-предков.       Он поднялся с кресла, хоть и с явным трудом. Мартин, поднявшись следом, остановил его:       — Постой. Джоффри снаряжает экспедицию в Мискарканд; ты будешь нужен нам, Вульфхарт. Ты, не Пелинал. — Это было ересью и хулой, но если боги не сумеют найти в себе немного прощения, Мартин готов был принять на себя грех. — Если мне и вправду суждено быть Императором, возможно, ты сумеешь довериться моему слову.       — Ты всегда был Императором, Мартин, — ответил Шезаррин, взглянув ему в глаза. Всё с тем же неизменным спокойствием — будто никогда в этом не сомневался. — Но если Дагон — это Разрушение, сравнимое с пламенем, что зарождается от искры и гаснет, если не давать ему пищу, то Умарил — это гибель мира Людей. Я говорю не о рабстве. Меры давно поняли свою ошибку: в самой крепкой тюрьме найдется слабина. Умарил уничтожит Человека и богов Человека, и не остановится, пока тлеет хотя бы память о них.       — Должно быть иное решение. Пламя рождает только пламя.       Он говорил о пламени Падомай, брызнувшем из разреза в изначальной Пустоте, и Вульфхарт, дух от духа изначального хаоса, понял всё верно. И склонил голову, подтверждая его слова.       — Ты похож на Тайбера, — помедлив, негромко сказал он. — Он говорил другими словами, которых ты ещё не отыскал. Когда он сказал мне это, подтверждая каждое слово звёздным ромбом Адабал, я знал, что он говорит правду. В тот день я впервые покинул его сторону. В тот день он понял, что убьёт меня. Вы, Септимы, все на одно лицо.       Он рассмеялся, беспечно и без тени сожаления, и вышел из кабинета прежде, чем Мартин сумел остановить его повторно. Ножны с нетронутой катаной, пылившиеся в оружейной Клинков, исчезли к следующему утру.

***

      — Вы погоняли меня по всему Сироду, и вот я здесь, с Именами, которые срастаются друг с другом в неуклюжий уроборос, в этой дурацкой броне, которая не хочет сидеть на мне ровно, и с красным ромбом на табарде прямо напротив Пустоты в моей груди. Если это шутка, то довольно скверная, и я хотел бы поскорее её закончить.       — Ты кое-что забыл.       — Кончай говорить загадками, старик. Меня кидает от Вульфхарта до Пелинала, и у обоих большие проблемы с терпением.       — Пелинал не сумел убить Умарила навсегда. И ты тоже не сумеешь, даже со всеми этими божественными фишками Триумфатора, которые ты кое-как заставил заработать спустя целую Эру без патчей.       — Если ты скажешь, что я проделал всё это только для того, чтобы повторять историю с Умарилом в каждой Эре, этот меч окажется в твоей груди по рукоять. Клянусь Красным Алмазом Завоеваний, я не шучу.       — Восемь — старое число. Умарил научился с ним справляться. Но у мира теперь есть Девятый бог, и если хочешь познакомить старину Неоперённого с настоящей смертностью, например, обратив саму его суть в пепел, нет никого лучше.       — Постой. Постой, постой. Я думал, что ты — сломанное радио, случайно поймавшее нужную частоту. А теперь ты заявляешь мне, что…       — Я дарую тебе благословение Талоса, — сказал пророк. — В этот раз будь поаккуратней, пожалуйста, с Короной Бурь.